Мне (не) всё равно

POV Вани Её нет. Просто нет, и сказать больше нечего. Я смотрю на то, чего больше не существует, чем больше не могу пошевелить, чем больше не смогу почувствовать прикосновения к коже, бумаге, дереву, ткани, пластику, жидкости – всему подряд. Я никогда не задумывался, как могу шевелить пальцами, не прикладывая огромных усилий, я хотел, контролировал, и оно само собой получалось, а сейчас… сколько бы я не желал, сколько бы не вкладывал сил, ничего не происходит. Продолжения нет. Шрамы зудят, ссадят, так чешутся, что безумно хочется разорвать, но одно прикосновение к ним вызывает боль. Больно, потому что сшитые разрезы свежие… В памяти моментально всплывают все чувства, которые я получил, когда Кума свернул кисть и хотел оторвать её. По-другому не назовёшь, сначала выгнул в одну сторону, потом противоположную, и каждое его движение было подправлено моим криком… Но хуже боли стала оставленная удавка на шее в виде человеческой руки, что никак не отпускала. Я боялся задохнуться, контролировал вздохи и вспоминал – чересчур многое напоминало об этом… Когда повязки меняли, мне противно смотреть было на то, что осталось. Использовали мази, спрашивали о степени боли, которую я описать не мог. Из любопытства раз посмотрел. Эти шрамы необходимы. Кит говорил, что при ампутации врачи не могут на голое мясо накладывать бинты, оттого часть правильным образом сшивается. В моём случае пришлось создавать дополнительные надрезы, которые и ушивали. Иногда хотелось попросить обезболивающего или снотворного, но я понимал, что это нежелательно. Нежелательны многие медикаменты, которые могут вызвать противоречивую реакцию. Затормозить заживание, моё личное состояние, которое варьировало от температуры до температуры. Иногда они кровоточили. Редко, но, когда бинты снимали, я видел её и не мог уложить в голове, как до такого дошло. Это невозможно представить… может, я взаправду проклят? Трофимов просил не заводить разговора о деньгах, пока хватает. Когда закончатся, сам скажет. Показал ещё какую-то бумажку, по которой моё посещение строго запрещено, не считая его и врачей. В ответ на «к чему такие осторожности», он выдал «никогда не помешает лишняя защита», а мы что, о контрацепции? Трофимов не понял слова. Он не спрашивал, как надоедливые врачи, болит или нет, или насколько сильно, не просил описать… потому что знал, что ответ будет один. И он никого не устроит. Трофимов стал вести себя ещё заботливее, хотя выражалось это в меньших действиях. Винил себя, а я… я уже не знал, кого винить. Мне тошно от раздумий, от воспоминаний, от того, что давило голову и разрывало руку. Я по привычке хотел положить ладонь на кисть, как-то утихомирить себя, но промахивался, потому что целился на недостающую часть. Её нет, и не будет. Сам не замечал, как притягивал руку к груди, а левая застывала на расстоянии. Касаться было нечего, нечего было почувствовать. Лишь когда видел Трофимова, на жалкую секунду, забывал обо всём, а потом снова вспоминал. Как в чёртовом фильме, что повторял один и тот же момент, только потому что он принёс большой успех. Теперь мы действительно были вместе, в палате на одного человека. Трофимов поудобней пересел к стене, так что я мог положить голову ему на плечо или просто дотронуться, уже левой рукой, которой и ложку держать правильно не могу, с кружкой дела обстоят немного лучше. Делим плеер на двоих, по наушнику в ухе, по песне в голове. Иногда я засыпал под аккомпанемент с исполнением Трофимова. Тихое и приятное пение, которое я не прочь слушать вечно. Если такова будет цена за не медикаментозный парализатор. Но было и ещё что-то помимо нескончаемой боли от потери и лёгкости от присутствия Трофимова. Подобие сомнения и страха – душевный раскол. Ни с чего я начал кричать на Трофимова… говорить ересь, не разбираясь, где верх, а где низ – всё перемешалось в гнусный напиток. Неспокойно было, когда Трофимов уходил на время. Я знал, что он вернётся, но почему становилось тревожно, не представлял. Если он задерживался больше, чем на пять минут, значит, пошёл в супермаркет поблизости. Возвращался с какими-то сладостями: шоколадками, конфетами, булочками, газированными напитками. В меня всё не лезло, у меня даже аппетита не было, и, чтобы не подавлять его, иногда что-то пробовал. Слишком сладкое, слишком сахарное или совсем безвкусное – у него странные предпочтения… во всём. Начиная друзьями и заканчивая едой, а в промежутке – бесконечность, его закрытый ум и мысли. Трофимов серьёзно не отпускал, вёл себя как телохранитель, не считая тех моментов, когда ему лично нужно было отлучиться, каждый момент проводил со мной, что напрягало. Особенно в туалете. Я не настолько недееспособен… Но ему было всё равно, в такие моменты я обещал начать орать на всю больницу, он успокаивался. И я с ним. — Тебе какой шоколад нравится? — как-то спросил он, дожёвывая альпен гольд. — В смысле, белый или тёмный? — По всем пунктам сразу, — предложил, но я отказался. — Тёмный. Горький. — Насколько горький? — Больше девяноста процентов. — …а это реально есть? — Да. — Меня как-то от пятидесяти мутит… — Ты сладкоежка? — Нет, у меня, кажись, стресс. Аня сказала, что могу попробовать такой способ релаксации, — Анна – медсестра, с которой не раз видел Трофимова. Со мной лично она разговор не заводила. — Стресс? — Не спрашивай. — Я думал, мне показалось. — Так же было. У тебя, кстати, опять температура не поднялась? — Трофимов аккуратно дотронулся до лба. — Вроде нет, — если в глазах не плывёт, то жить можно. Но нужно ли так жить?.. — Может, мне уже кажется. — Может. Всё может. Я опять лёг на плечо, кладя руку поверх его. Холоднее, чем моя. И больше, и суше. Может, реально температура?.. — Хочешь спать? — Ещё не решил. Иногда прогуливались по больнице, по злополучным коридорам, где каждый прохожий обязательно смотрел на меня, на то, чего не было на месте. От пытливых и жалостливых взглядов хотелось убежать, заорать, чтобы не смотрели. Какое им дело до меня? Простое любопытство? Спасибо, одного хватило… на всю жизнь. Трофимов понимал мои взгляды, одолжил свою кофту, которая мне была великовата, поэтому и скрывала отсутствие. Только проблемы начались тогда, когда я попытался надеть её. Сначала по привычке потянулся правой рукой, а потом не мог сообразить, как надеть, используя только левую. Замешательство и растерянность. Настоящая пытка, с которой я не могу примериться с новым образом жизни. Да не нужен мне такой… Трофимов, конечно, помог, а я почувствовал себя ещё более беспомощным в собственных глазах, да и глазах всех бабушек и дедушек, которые могли заметить. Не смотрите, ничего не говорите, и без вас всё знаю! Чего только пристали? Зачем навязываться своими глазами и притворным желанием оказать услугу? Но потерялся я тогда, когда донеслось до ушей: — Бедный. Ещё совсем мальчик, — говорила одна из тех, что видела меня прежде. Бедный!? Меня бесят… бесят эти слова жалости, потому что... Да, только по той причине, что они говорят о том, что видят, они не знают, что происходит у меня внутри, через что я прошёл до этого. Тогда бы они поскупились на такие слова? Но они никогда не узнают, потому что им в сласть говорить о том, что видят, о том, что услышали. Нормально для людей показывать своё беспокойство тогда, когда тому есть наружное доказательство. А если его нет, то они будут считать, что ничего не произошло. Скверно, когда наружность есть всему доказательство и оправдание, а внутренность – ничто. Это же и про моего брата, и про Жданова, и про предков… про многих. Очень многих. — Уважаемые, — Трофимов сразу подал голос, — не заткнули бы вы свои рты? — если он общается не со мной, то становится немного прежним. Немного, поскольку от старого него мало чего выпирающего осталось. — Что ты себе позволяешь? — встряла её собеседница. — А сами-то? — он подтолкнул меня, выводя из транса. — Пойдём. А его жалость не бесит. Или это – не жалость? Услуга? Я ещё не понимаю, почему он тратит деньги (которые достал чёрт знает как, а мне говорить не собирается) на меня, проводит время со мной. Ничего в его отношении ко мне не понимаю. Будь я наивнее, как он, то сказал бы, что влюбился… но я не верю такому ответу. В него вообще трудно поверить, а я доверчивостью несильно-то страдал. — Э-э, давай не пойдём туда, — остановил Трофимов, когда мы дошли, по слухам, до самого тихого и безлюдного крыла больницы. — Почему? — Ну-у-у, мне не нравится это место… — К старушкам вернёмся? — Может быть, что лучше и к ним, ведь здесь лежат те, чья жизнь в суровом положении… — в неясной интонации пояснил Трофимов и оттолкнул от входа. — Найдём что-нибудь получше. — Ладно… Там те, кто находится на грани жизни и смерти. Я уже не балансирую, а нахожусь на одной стороне, и, кажется, она не вызывает сладостных ассоциаций. Ни одна из них. — Они тебя раздражают? — его поднявшийся настрой чувствовался. — Особенно те, что ничего не говорят… — Теперь отчасти меня ты понимаешь. — В каком плане? — В том самом, за который мне, по твоим словам, переживать не надо. — А-а… ну, это ведь не одно и то же. — А мысли не отпускают? — Нет. — Вот и сошлись. — Должно быть. — Смотри, это так: твою проблему видят, но не понимают; у меня же наоборот: не видят, но понимают, в том плане, что конкретно со мной что-то не в порядке. А твои собственные мысли сами создают сценарий, который тебе не понравится. — Как паранойя? — Н-да, скорее, как она. Хуёво, не правда ли? — Правда-правда. — Не соглашайся так. — Это тоже моему образу не подходит? — Я этого не говорил. — Но до этого… — Мог напиздеть. Вот же ж парень. — Тебя это обижает? — Ещё не определился. Трофимов нахмурился, подошёл вплотную и закутал в свою кофту так, что грудь сдавило. — А сейчас обижаешь ты? — на издыхании спросил я. — Не определился, — да что с ним? — Твоё дело, — отвернулся. — Может, кресла-каталки спиздим? — отпустил. — И кататься будешь на них ты. — Отличная идея. Ты за рулём. Какой руль? У него уже башку снесло от всех поворотов. Да, он пытается развеселить меня. Да, пытается образумить, но я… продолжаю сопротивляться. Мне что, есть ещё что терять? Да чего я могу ещё лишиться!? Только своей жизни, но, кажется, я и не против, если это будет Трофимов. Уже не против, ему можно. Он достаточно сил и ресурсов на меня убил, куда больше? Это лишние растраты, от которых прибыли ноль. Всего ноль – ничего. Разве людям это нужно? Они всегда что-то выискивают, чего-то хотят добиться, но он… он ничего не требует, не похоже, что и хочет. Но нужна ли ему такая жизнь? Заботиться о каком-то инфантильном полу-инвалиде, что ничего не может. Милостыню просить? К сожалению, руки не вызывают такой сентиментальности как ноги. Но Трофимов держится рядом, не отпускает. Как у Тохи дома, только в больнице. Не меняется. На кого он играет? Ради кого? Что будет с этого? Он хочет загубить себя? Прекрасный способ, и тупой, как эта идея. Спрошу напрямую, не ответит, а строить предположения можно очень долго. Или попробовать? — Трофимов, — помню, что не обращался к нему по имени, а по фамилии? — Чего? — …почему ты возишься со мной? — Не спрашивай, — как знал. — Это очень трудно для понимания. Даже моего. Что о твоём говорить? — О понимании неудачника? — О понимании того, кому мои мысли не принадлежат. И закончили. Спать невозможно – жарко, душно, и меня опять душат. Трофимов предлагал снотворное, но я отстаивал на своём. Тем более руку ссадило меньше, возможно, через пару дней совсем пройдёт… Не оптимистично, не верю. Трофимов предложил спеть колыбельную, правда, он ни одной не знает, но может спеть что-нибудь из пройденных тем. Отказался, потом согласился. С трудом, но заснул под песню, название которой удачливо забыл… Проснувшись утром, Трофимова не обнаружил (только его кофту, что он разрешил надевать, если понадобится или холодно станет). Скорее всего, опять в магазин побежал, или курить вышел. В тот раз от него разило сигаретами, но приемлемо. Легко смирился с запахом. А сейчас… хочу в туалет, и наконец сопровождающего не будет. После важных дел, планировал ополоснуть лицо, да к крану правой рукой потянулся… Старые привычки останутся надолго. — Чёрт… чёрт. Дерьмо, — повторял я тогда, потому что не мог отказаться от них. Еле умыл лицо, сдерживая правую руку. Тяжело бессознательно не поддаваться тому рефлексу, с которым жил на протяжении всей жизни. Всего лишь-то правша, а сколько зависимостей. Отряхнул руку от воды, раскатал рукав, что мешал умываться. А так, правда, и не поймёшь, всё ли у меня на месте или нет. Вышел из туалет и потерялся. Забыл из какой стороны пришёл. Вот что значит ходить по Трофимовским пятам – самостоятельно ничего не запоминаю. По-моему, с левой. Точно. Сделал шаг и задумался. Не помню. Или всё же с правой. Точно, нужно сориентироваться в пространстве. Так, эта дверь была по... какую же из сторон?.. — Ваня, — пропел голос над ухом, что заставил сердце биться сильнее в стократ. — М!.. — я хотел убежать, дать дёру, как тогда, но ладонь брата зажала рот. — Только не кричи. В больнице следует соблюдать тишину. Что он здесь делает!? Как оказался тут? Нет, только не сейчас. Не здесь… Точно, ударить. Он – не Кума, может, и сработает. Но быстрее мыслей оказались его действия, он развернул лицом к себе, толкая на стену и опять закрывая рот, а я лишь по желанию помочь себе потянулся к руке, чтобы освободиться. Одна зацепилась, а другая пролетела мимо. Брат не отметил никудышный жест. — Хорошо, — преспокойно выдохнул он, — я прощаю тебе то, что ты сделал тогда. Пусть я и не злился, но тебе, должно быть, приятно получить прощение, не так ли? — пальцы надавили на челюсть ниже ушей, заставляя приоткрыть рот в болезненной тяжести. Откуда бессилие? Температура? Жар? Нет, не сейчас, но я чувствую, что и ногу поднять не смогу… нет, нет, нет. Не снова. Только не снова. — Приятно же? — надавил сильнее. Он был настолько близко, что я не удержался и замахнулся рукой. Правой. Фатальная ошибка. Я остановился прежде, чем ударил, но брат увидел. — Что это? — слишком отчуждённо даже для него. Он схватил за руку, откидывая рукав и открывая бинты. Почему страшно от того, что он увидит? — Ты меня слышишь? — его слова ещё никогда не звучали настолько отдалённо и властно. Он сжал у края. — Прекрати!.. — болезненные спазмы волнами накрывали тело, а место обрубка пульсировало как сумасшедшее – это и вынудило сказать запретное слово. — Отвечай, — приложил большие усилия, и у меня на глазах выступили слёзы. Острая боль, которую он усугублял своими бездумными действиями. Он действительно считает, что я ничего не чувствую? — Да тебе какое дело? — такой же, как они… — «Какое», спрашиваешь? — он дёрнул руку на себя и прижал к стене, заводя над головой, но не облегчая хватку. Больно, нетерпимо… — Ты – это то, что принадлежит мне, — кровь глушила уши, ноги поддались трясучке, а жар нарастал. Я сжимал зубы как мог, но стоны… от этого боли не уходили. — Неужто настолько больно? — А! — я не могу это терпеть… не могу. Когда он отпустил, ноги сами подогнулись, а я скатился по стенке на пол, помутневшими глазами смотря на окровавленные бинты. Она пропитала их. POV Трофимова — Ты не пил снотворное? — проявляла свои экстрасенсорные способности Аня. — Не пил. — Ну и правильно. Ещё успеешь напиться. Но сейчас-то зачем зашёл? Пока Левин спал, я решил заскочить к ней. — Всё думал про его состояние. Он с трудом засыпает… — Подобрать снотворное ему? — неуверенно кивнул. — Знаешь, в его случае… — Да. Все эти таблетки могут пагубно повлиять. Он говорил. — Он разбирается в этом? — Его… друг, вот он разбирается. — Но его друг – не твой друг? — Конечно, нет. — А кто тогда? — Просто знакомый. — А они – хорошие друзья? — были, полагаю. — Да. Чего вообще стрелки на них перевела? — А ты хочешь, чтобы мы говорили лично о тебе и о нём? — Как-то… — скользкая тема. — Ха-ха, — она негромко рассмеялась, — думаю, ему повезло, что рядом оказался ты. — Он бы предпочёл другой вариант, — такой, при котором его старая жизнь не сломалась, а он остался с Якушевым, и тот уже о нём заботился, защищая от меня. Как раньше… а это было неплохое время. — По-моему, другого варианта нет. Тем более, ты ведь не оставишь его? — Не оставлю. — Вот. Значит, ты и станешь для него лекарством. Прости, у меня время кончается. — Ага. Что бы она не говорила, а этот вариант – самый ужасный из всех. Не могу представить, что может быть хуже для Левина. Будь я на его месте, давно бы всем показал фак и затянул петлю на шее. В крайнем случае, нож всадил в горло. Как он держится? Или уже не держится? Так тревожно за него, но по какой именно причине не знаю. Он не выглядит настолько безрассудным, чтобы идти на крайние меры… сейчас он разбит, убит морально, а его тело ещё не готово к великим свершениям. И не верю я, что он захочет лишить себя жизни. Он же не такой… Стоило вернуться в палату, как тревога забила по полной. Блять, где Левин!? Я же просил, чтобы без меня никуда не уходил! И куда его могло понести? А, теперь эту проблему мне решать. Хотя есть предположение… у него крайне резкое отношение к туалету. Блять, ну а чё поделать? Выбежав из палаты, не закрыл дверь и понёсся по коридорам. Всё нормально, это просто поход туда и обратно. Ничего с ним не случится… Не случится ли? — Левин! — Господи, это же обычная больница, маньякам тут делать нечего. — Ле!.. — фамилия оборвалась на первом слоге, когда я выскочил из-за поворота. Все мысли сменились одной – Рома. Если бы я не знал того, что мне рассказал Левин, то всеми силами старался трактовать увиденное множеством нелепых способов. Левин сидел на полу, сжав зубы и притягивая конечность к себе, сдерживая тряску и крики, а Рома… стоял рядом, никак не реагируя. Но меня он заметил, услышал и посмотрел приятными глазами, от которых сердце провалилось в живот, перекатываясь и затягиваясь в другие органы. — Привет, Тимур, — я ждал этих слов. Но не представлял, что настолько… как хорошо снова услышать его голос, встретить глаза, обращённые ко мне, рассмотреть очередной раз фигуру и лицо, которых так не хватало. Благоговение. Блаженство и радость. Я почти подался чувствам, когда услышал вздох Левина и вспомнил, что всё это – неправда, то, что Рома не такой, каким я привык его видеть, он не добрый, не заботливый, не такой хороший, как я себе представляю. Это – игра на публику, чтобы она ничего не поняла и боготворила тебя, а ты дурил её сколько душе угодно, предоставляя сладостные улыбки и льстивые речи, позволяя наслаждаться своим небесным видом и впечатлением, что ты производишь. Я знал, что это ложь, но не мог перестать видеть в нём того, кого так желаю… Ничего не ушло. Я всё так же зависим от него… но как же Левин? Нет, он важнее, нужно его выкрутить из той ситуации, но как… хер же знает. — Привет, — единственное, что далось с наименьшим трудом и затратой сил. Мой голос не выдаёт себя? Сиплый? Довольный? Чёрт, не понимаю. Его устроил мой ответ, и улыбка смягчилась. Губы, глаза, выражение лица, язык тела – всё такое долгожданное и ценное. Лёгкое возбуждение прошлось по телу, когда он снова открыл рот и произнёс так лживо и наигранно, но ничего из этого я не слышал: — Ты знал? Он – мой брат, — что ж, я знаю всё в некрасочных подробностях, пусть и не до конца. — Сбежал из дома, а теперь находится здесь, но что произошло – говорить не хочет. Может быть, ты знаешь, что случилось? Сердце резво вернулось на место, оставляя пустое пространство в животе. Разум не мог отвлечься от Ромы, но глаза глянули на Левина. Чёрт, он сейчас в таком состоянии из-за него, точно из-за него… он же всегда нечто подобное с ним делал? Но, зная, видя собственными глазами, я не могу винить Рому. Вернулся к терпеливым глазам, что не отпускали из блаженной хватки. Я готов, как собачонка, плясать перед ним, заложить всех и вся, ожидая вознаграждения… и я хочу это вознаграждение, словесное или телесное… главное, чтобы от него. — Не знаю… — но разум борется за кое-что другое. Кое-кого другого. — Ты врёшь, — стыдно, стыдно, что он читает меня настолько хорошо, и приятно, что не злится, а улыбается мне, позволяя исправиться. Хочу сказать. Хочу защитить Левина. — Я честно не знаю, — голос уже дрожит, на раскрасневшемся лице всё расписано. — Понимаешь, здесь дело обстоит, — он развернул ладонь, а на ней кровь… он специально дал посмотреть, — намного серьёзнее, чем ты себе предписываешь. — Да, в том плане, что ты – насильник… от которого мне так трудно отказаться. — Я хочу помочь ему, найти того, кто сделал это, и заставить его заплатить, — он же врёт? Не понимаю. Глаза его остались такими же уверенными. — Поможешь? — Рома подошёл так близко, что я чувствовал его запах. Я опять затормозил. Испугался и начал шарить глазами по полу. Не вижу Левина. — Я бы с радостью… — стал предателем ради тебя, тем же насильником, убийцей, кем бы ты пожелал… я всё сделал. Ради тебя, твоих слов, похвал, поддерживающих взглядов, всех головокружительных улыбок, усмешек, ухмылок, всё только ради тебя… — Но? Я не смотрел на него, чтобы не поддаться тому, чему могу проиграть, забыв о самом важном. — Тебе нужно что-то взамен? — например, того, чтобы ты смотрел только на меня, проводил время со мной, вместо тех скучных школьников, которые рады до потери пульса, что их заметил такой, как ты, касался меня и говорил лживые слова, которым уже был бы рад я до потери пульса. — Рома… — такое гладкое и мягкое имя, без шершавых причуд. Сердце почти остановилось, когда его рука коснулась щеки, поднимая лицо. Появилось какое-то шепчущее «нет», которое возросло, когда он поцеловал меня, а я пропустил его, открываясь в вопросе. Уцепился за него, думая отпихнуть, но я хотел большего. Словно меня наконец-то заметили, и я готов отдать все силы, чтобы оправдать ожидания. Его язык переплетался с моим, страсть накрывала без остатка, сносила голову, предлагала раздеваться от накативших ощущений, которые я испытывал впервые. Ни с кем раньше такого не чувствовал… а он и рад подыгрывать. Производить правильное впечатление. Он доминирует, он управляет, он приносит удовольствие. Его губы такие мягкие и горячие, а дыхание падает прямо на меня. Хочу вкусить больше, попробовать полностью, отдаться и продаться столько раз, насколько хватит. Он протолкнул язык дальше, не видя преграды во мне, погружался и испивал. Кажется, сейчас задохнусь, забыв сделать вздох, но от нехватки кислорода возбуждение только нарастало. Пытался отвечать, но я был безвольной игрушкой в его руках, поэтому он и творил, что хотел, а я не против, даже тогда, когда он хватает за задний карман. Неожиданно, но… приятно, действительно приятно. Больше, глубже и жарче… хочу его. Хочу отдать ему всего себя. Отвечаю, но касаюсь его не так, как он меня… я же не могу такого позволить. Не могу позволить себе прямо здесь повалиться на пол и начать умолять, чтобы он взял меня. Хоть как. Не могу уже контролировать мысли, а что на счёт тела? Ещё немного… или даже много. Больше, чем полагается, больше, чем я могу себе позволить с ним. Сердце шумело и не унималось. Даже тогда, когда он перестал целовать меня и отпустил. Неприятный холод ударил по губам, а он со смехом смотрел на меня. Такое унижение… но, чёрт дери, насколько же оно прекрасно. Эта грязь и принижение перед ним, в его глазах, из-за него же… — Что же, — сказал он, будто ничего не было. С теми пацанами тоже ничего не было. — Надеюсь, к завтрашнему дню твой язык развяжется до конца. Лицо горело, ото лба скатилась капля пота, я почти подпрыгнул, когда он коснулся плеча, утверждая слова, а потом похолодел, потому что увидел Левина. Рома ушёл, а я упал на колени. Стыд и позор. Я проигрываю этим чувствам, а ведь они слабее… должны быть слабее. Так какого хера, а?