Мне (не) всё равно

Дрянь. Продажная сука. Безвольная скотина. Ебучая тварь, что и в себе разобраться не может. Сердце продолжало сокращаться и работать на износ, во рту давно пересохло, а мимо нас ни один человек ещё не прошёл. Чтобы он подумал, увидев одного прижатого к стенке парня, что издирается болью, прижимая конечность к телу, в то время как не может прикоснуться к болезненному месту, поэтому и держит на расстоянии, и второго, что уставился в пол, сидя на коленях и бормочущий про себя несуразности? Покрутил бы у виска и помог первому. А я что, сделать так не могу? Левин не сдвинулся с места, а я на ноги подняться не мог, подполз. — Ты как?.. — Врача… — отрывистому дыханию требовалось время на восстановление, того самого, которого никогда не будет. — Позови его… — голос тонул в мольбе, а ставшие красными бинты приковывали бездумный взгляд. — Конечно… Подумав, что я должен сделать это ради Левина, ради этого Левина, не того, что носит имя Рома, выпрямил колени, ощущая податливую мягкость и небрежность собственных движений. Пошёл, боясь оставить его опять наедине, и побежал, выискивая того, чей рабочий день мог ещё не начаться. Когда нашёл Аню, ни одного слова нормально выговорить не мог, она всё говорила «успокойся, успокойся», а я не мог… Просто не мог. И продолжал повторять то, что никак не могло помочь Левину. Но она правильно поняла, разобрала послание по кусочкам и сообразила. Сказала, что позовёт врача, а мне лучше помочь добраться Левину. А я его оставил. Блять, с собой брать надо было! Запинаясь о воздух, добрался до него, а он, как прежде… застыл на месте. Сколько бы слов я не сказал, он молчал, стискивая зубы, не мотал головой, отвечая на односложные вопросы, а я боялся дотронуться. Левин весь сжался, уменьшился, как дворовый котёнок, которого избила детвора, потому что может себе это позволить. Я спросил разрешения на прикосновение. Не ответил. Дотронулся, он не отшвырнул руку, не сжался сильнее, просто потому что сил больше не оставалось. Ни на что. Ни на крики, ни на жалость, ни на сожаления. Не зная, как подойти к делу, как взять котёнка, чтобы его защитная форма не развалилась, я переминался внутренне, ёжился и пришёл к решению сделать так, как делал раньше. Просунул руку под коленями, вторую под спину, прижал к себе и поднял. Котёнок прижался теснее. Обещанный врач ожидал в палате, а мне страшно было отдавать Левина, но пришлось. Чтобы его боль вылечили, помогли хоть как-то избавиться от неё, помогли забыть об ужасающих минутах. Врач мастерски снимал бинты, не опуская вопрос, за который хотелось уебать по морде. Сначала ему, потом себе. — Что произошло? — …просто упал, — какая отвратная отмазка… На зашитой конечности сияла кровавая корка. Должно быть, я слишком слабонервный, чтобы смотреть на подобное. Поэтому, просчитав, что врач ещё долго пробудет с ним, побежал в магазин. Первым к чему потянулась рука оказалась та самая дорогая коричневая дрянь, которую ладонь отпускать не хотела. На стеллаже блестело множество бутылок, и все они велели испить до дна, до тех пор, пока не будут опустошены. Сжимал горло так долго, пока вся бутылка не затряслась от напряжения, передаваемой рукой. Я не могу продаться вот этому… Еле поставил на место и ушёл в другой отдел. Выбрал одну минералку. Шесть бутылок. Пакет врезался в пальцы, и я решил передохнуть у входа в больницу, выкуривая остатки пачки сигарет. Первая, вторая, третья, а потом я забыл какая идёт по счёту, потому что, когда сообразил, оставалась одна. Её не тронул. Оставлю на день похуже… надеюсь, она так и останется, не поднесённой к губам. — Как он? — Аня дежурила у палаты. — Вкололи обезболивающее. Ведь случилось что-то похуже обычного «упал»? — Нет, — так наивно, — это и случилось. — Если бы не твой вид, то я, наверное, поверила. — А что со мной? — давно в зеркало не смотрелся. — А ты не знаешь? — с жалостью и сочувствием посмотрела на меня. — Но обезболивающее не поможет, не на уровне эмоций. Иди к нему. Смотришь на неё и не понимаешь, за кого она переживает. По работе должна за Левина, а на деле за меня. Левин лежал на кровати, закрывшись левой рукой. Его дыхание не изменилось. Вторая рука бездвижно лежала по шву, будто не его вовсе. Блять, блять, блять… сука, терпеть не могу себя. Что может быть хуже, чем быть таким уебаном? Разве я уже не решил, что для меня является самым важным? Что больше не должно пострадать? Что больше не должно испытывать боли и страха? На чьём лице должны быть только положительные эмоции? Так какого хера я поддался Роме? Почему повёл себя как животное с одной-единственной целью и желанием, которое хотел осуществить прямо там, в коридоре, на больничном полу? Словно тогда, для меня больше ничего не существовало, никого, ни того, что стало таким важным. Я забыл про это, прогибаясь под примитивными мечтами, которые отключили способность разумно мыслить как человек, перед которым цель, стать выше естественных потребностей. Не какой-то секс с тем, от кого ты тащишься как наркоман, а защита и опека о том, кто… кто, собственно говоря? Я упустил тот самый момент, когда Левин стал для меня тем самым… болью, отчаяньем и страхом. Когда я разглядел в нём это? Почему именно он?.. — Что ты купил? — тихо спросил он. — Только воду… — Можешь дать? — Конечно. В нём нет нервозности, раздражения, только большее безразличие и потерянность, от которых меня бросает в лавину. Помог сесть, поддерживая за спину. Холодный. Слишком холодный. Он спокойно выпил стакан, попросил второй, опустошил и его. Каждое его движение казалось таким плавным и лёгким, будто ничего не случилось. Будто он просто устал. Но я чувствовал, какое же напряжение разрастается в нём, лёгкость на самом деле тяжесть, плавность – несгибаемость, которая мешает делать самое обычное. В нём будто ничего не осталось, и он всё делает на автомате, безупречном автомате, которой имеет не первый год практики. Сколько? Сколько же? С четвёртого класса? Каково же это жить с осознанием неминуемости прихода ужаса, который будет гнаться за тобой вечно, без остановки, давать мелкие передышки, чтобы ты мог позволить себе надежду, а потом возвращаться и забирать их? Уничтожать. И тебя тоже. И каково же это быть с тем, кто так легко может забыть, что хотел помогать тебе, разделить твою боль и растворить в радостных моментах, которые достаются с таким трудом? И мне, и Левину. Что он думает обо мне? А о том, что сделал Рома? Или он не видел? Лучше бы не видел… Мы никуда не выходили из палаты, просидели весь день, пока не наступил вечер, и не потемнело. Тьма сгущалась вокруг, но оставляла немного света, чтобы я мог рассмотреть его и понять, в который раз, его страдания и то, что он испытывает. Действительно, почему ты ещё жив? — Дай руку. — Какую из? — Которую не жалко. Протянул левую. Левин прикоснулся холодными пальцами, думая, как правильно взяться. По мере того, как ночь уплотнялась во круг нас, его хватка становилась крепче. Он не хотел отпускать, оставаться один, чувствовать боль. Но стискивание не приносило той боли, которая могла бы быть, возможно, он сдерживался, всё ещё держал каждое чувство при себе, не раскрываясь, не делясь со мной. Он хотел это сделать и не хотел одновременно. Я думал, что мы уже прошли этот этап, что он уже готов всё выплеснуть, но с появлением Ромы, он только больше закрылся… так значит вот, что с ним происходило. Вот как он стал безразличным к окружающим. А стал таким, потому что всем остальным было безразлично на него. Ответная реакция, что губит его, разрушает изнутри, поедает, опустошает, делает легче и холоднее, бездушнее… Подумал было положить свою руку поверх его, но передумал, осознавая, что это может надавить на него. Вместе с тем, я поймал ещё одну мысль: нужно найти Куму. Рома подтолкнул. Кума должен заплатить, и пусть я сам получу больше, чем он, который может получить ничего, но я должен это сделать. Чтобы показать, чтобы доказать себе, что я могу постоять за Левина, что могу проучить тех, кто сделает зло ему. А потом и себе уебу, чтобы не быть таким тупым и наивным. А потом ещё раз за то, что я делал и говорил в прошлом, и ещё раз, потому что додумался до этого. За всё подряд. Но не сейчас, завтра утром или днём, когда он отпустит меня или будет продолжать спать. Попросил Аню последить за палатой. Она удивилась, но согласилась. Левин до обеда не просыпался, может, проснётся позже. А меня ожидала большая вылазка, которая предполагала нахождение медведя в закоулках города, с которыми нормальные люди по собственной воле не знакомятся. Всё повторялось: куда бы я не пришёл, никого не было, только мороз нагнетал и давил, но я не замечал его и продолжал идти к следующему месту. И следующему. И к тому, что идёт за ним. Исследовал, высматривал, не находил, пытался расспросить случайных прохожих, но все, как один, мотали головой. Не думаю, что они забыли бы такого парня, как Кума. Его метры и массу они запомнили бы, не задумываясь. Что-то громоздкое всегда запоминается лучше, чем какая-то мелочь. Нигде его не было, или я просто пропускал, не додумываясь. Даже пришёл на то место, где он подловил нас. Кровавый след оставался на своём месте, будто его обходили. И я вспомнил то место, куда ещё не сходил. Туда, где встретил его и получил отмычки. Когда он сам нашёл меня и дал уставной договор. На том месте, к удивлению, снег был растоптан, и не было никаких огромных сугробов, а по сути, здесь никто не убирается. Но Кумы не было. Осмотрелся. Прятаться бы он не стал, так где же? Куда его могло занести? Или сидит спокойно дома, вспоминая каким же охуенным является!? — Сука… На расстоянии зашуршал снег. — Кто здесь? — мелковат для Кумы и много шумит. — Выперай свою задницу. Тонкая фигура знакомого нарика вылезла из-за пристройки. Знаю его, вечно с Кумой таскался. — Т-Тимур, — попытался настроить улыбку на своём лице, но передумал, отчётливее разбирая мои эмоции. — Где Кума? — Гарик-то должен знать, он же его фанат. — Е-его здесь нет, — он сделал шаг ко мне, открывая тощие ладони. — Блять, я это вижу! Где он сейчас? — от перемены моего настроения полу-нарик перешугался и хотел съебать, да я вовремя поймал, смотря в выпученные глаза. — Отвечай. — Е-е-его это… — чувака трясло так, будто он давно дозы не вкалывал. — Это? — Мусора утром загребли… — Чё? — Я не знаю за что! Клянусь! Невозможно. Кума допустил где-то ошибку? Он не мог, иначе бы давно упекли за внешний вид. — А перед этим что произошло? — Перед чем?.. — тряхнул, и его голова ходуном заходила. — Перед тем, блять, как упекли. — Н… не было ничего, — заикался он, смотря за плечо. Пиздит же. — Вторая попытка. Возможно, мой голос сейчас действительно производил впечатление. Гарик чуть не растёкся в руках. — Н-ночью Кума говорил с каким-то человеком… — Человеком? Кто это был!? — нарик заткнулся. Я не мог перестараться, но, кажется, его испуг может привести к инсульту. Зашибенно. — Девушка? Парень? Старик? Мужик? Кто? — а он только хлопал прозрачными веками, не выговаривая ни слова. — Это был парень? — Гарик слабо кивнул. — Взрослый? — отрицательный ответ. — Просто молодой? — согласился. — Выше тебя? — опять соглашение. — Выше меня и ниже Кумы? — два положительных ответа. — Описать его можешь? — нарик опять заметался, чтобы успокоить, тряхнул сильнее. — Борода? Усы? — отрицательный. — Лицо чистое? — кивнул. Значит, ни пирсинга, ни татуировок. — Цвет волос хоть назовёшь или ты не вникал? — Типа тёмные… но такие… светлые… — Крашенный? — Нет. Ну, типа рыжие, но темнее, где светлее… — А глаза? — Карие, но они тоже… такие, — я понимал, к чему сам привожу себя. — Высветленные, блеклые и матовые? — странный цвет, который мне проще обозвать так. — А, да, — интенсивно закивал. — Какое впечатление он на тебя произвёл, когда ты увидел его? — Э? — Первые мысли, — я уже знал, что он подумал. — Тот, у кого есть бабки, внешность и власть, чтобы всё оказалось перед его ногами, — это Рома. — О чём он говорил с Кумой. — Я всего не слышал… — Так расскажи то, что слышал. — Он! Он спрашивал про какого-то парня, и вроде о Тимуре говорил… а, так тебя тоже так зовут… — ну да, Тимур на город не один. — Про какого именно парня спрашивал. — Не помню, — уже ради прикола тряхнул тушу. — Не помню! Честно! — Левин? — он раскрыл глаза и помотал головой слева на право. — В-Ваня? — Вроде бы, — громкость голоса упала, как я отпустил его. Это точно был Рома. Но как!? Как? Я не говорил, а он не экстрасенс. И что вообще могло указать на него? Если Гарик описал так Рому, значит и Кума встретил его впервые. Блять… — Т-Тимур… — поднял глаза на нарика. — Пиздуй, — и упиздел. Как же так? Положил руку на карман, где лежали отмычки. Должны были лежать. Их нет! Да ладно. Я точно их переложил в задний карман, потому что не хотел оставлять в куртке, что всё время висела в гардеробе. Карман… Прильнул жар от пошлых воспоминаний. Он тогда забрал их? Но по одним отмычкам не поймёшь, кому они принадлежат. Кума не подписывал, а по отпечаткам… это долгая работа. Но факт есть факт, он опередил меня и сделал то, что хотел. Заплатил. Опередил и всё. Оказался на первом месте, как и обязывает само существование таких, как он. Рома победитель, самый лучший, самый удачливый, гений, что может обмануть всех и остаться… остаться таким же совершенным. Даже не имея никаких данных, за полдня он нашёл его и навёл полицию на него. Отплатил. Это должен был сделать я. Хоть как-нибудь искупил вину, но сейчас… я на мёртвой точке и никуда не могу сдвинуться. Рома… да как же так? Что ты за человек? Невозможно быть таким. Зашёл в кофейню поблизости от больницы запить своё негодование по этому поводу. Опередил. Так просто. Так легко, словно ему это ничего не стоило. Ему вообще ничего не стоит сделать что-то и остаться у всех в почёте. Хоть переебать всю мелкоту в округе и никто ничего не скажет против. Блять, меня это выбешивает. Раздражает и выводит из себя угнетение от того, что мой простецкий и задрипанный план мести провалился, и я остался ни с чем. А может, оно и к лучшему? Что бы я смог сделать против Кумы? Скорее, это он бы меня сделал. Измудохал, и от меня ничего бы не осталось – так и было бы. Не мне с ним тягаться. Не та весовая категория, не та умственная. Отличное оправдание. Горькие кофе оказался перед носом и бил жарким запахом. Больше девяноста процентов… не чересчур ли горько? Первый глоток, жгущий и ошпаривающий язык, но терпимый и невкусный. Второй кажется холоднее, но не слаще, такой же противный. Третий… — Тут не занято? — Не… — кофе ошпарил губы, и я громко поставил кружку на стол. На этот раз освобождать место незнакомцу не понадобилось. Во-первых, он спокойно сел напротив, разделяя со мной один стол, а во-вторых Рома уже не был незнакомцем. — Как дела? — прозвучало как в старые времена. Приятные и любимые времена. — Или лучше спросить, ты принял решение? — замечательный голос. — Какое решение? — сделал большой глоток, обжигая горло изнутри, но сохраняя незаинтересованную физиономию. — Тебе напомнить? — бархатный голос щекотал, а мальчишеский взгляд бросал вызов, который я принял и продул. — Но стоит отойти на несколько шагов назад. Я спрашивал на счёт Вани в больнице, и знаешь, что сказали? — Не знаю, — проще отнекиваться. Пусть он видит это, раскусывает меня самыми постыдными способами, но я не сломлюсь. Постараюсь не сломиться под давлением чувств, которые орут, не затыкаясь. — Посещение строго ограниченно. — Надо же, — впервые прервал его. Конечно, когда мне хотелось, чтобы он замолчал? Я хотел, чтобы он говорил, не переставая, в то время, как буду наслаждаться его голосом, как наилюбимейшей песней. — И я знаю, что это из-за тебя. Из-за меня… теперь он говорит обо мне. Разве не об этом я мечтал? Разве не мечтал заинтересовать его? Мечты тупых идиотов сбываются, и они еле прячут свои радостные возгласы в узле из органов. Рома… — Хорошо, что знаешь, — больше не отпил и оставил кружку в покое. — Не хочешь его сдать мне? Но заинтересовал я его только из-за Левина. С Левинской стороны и никак больше… Больше он во мне ничего не видит. Вот и обратная сторона. — Зачем мне это? — тогда лучше остаться с Левиным. Опять схватился за ручку, теребя её. Нервничаю и не знаю, что сказать. — За вознаграждение. Он будто мои мысли читает. Все до единой. Ничего не могу скрыть от него, хоть и пытаюсь. Дерьмово, значит, пытаюсь. Сопротивляйся, блять, сопротивляйся. — А ты можешь мне дать то, чего я хочу? — нагло, броско и некрасиво. — По-моему, только я могу дать тебе то, чего ты хочешь, — никакая это не гипотеза, а уже доказанная и проверенная теория. Верно. Это так. Только он. Один он из всех людей на этой сраной планете смог заполнить и занять мои мысли, чувства и даже то, что называют сердцем. Он может… никто больше. Все остальные, так и останутся остальными, не подозревающими о гейских потребностях, которые могут быть удовлетворены лишь Ромой. Никто больше не возбуждает, как он, как его голос, его запах, его нутро, весь он без остатка. Второго такого нет, не так ли? И даже если бы был, то это был не он, а кто-то другой из кучки остальных. — Я не собираюсь его сдавать, — и неважно, что ты предложишь, как попросишь, что сделаешь. — А что тебе даст его выгораживание? — ответ – ничего. — А что ты будешь делать с ним, если не буду? — будешь мучать, убивать его дальше, заставлять испытывать свои пытки? Точно что-нибудь из этого. — Верну домой, конечно, — там, где его никто не будет слушать, верить, а потом он сорвётся… — Прости, но… — Даже если бы я предложил тебе продолжение того, что произошло в больнице? — как случайный вариант произнёс Рома. Словно продолжение списка покупок. Я знал, что он это скажет. Предложит. Затащит в постель, потому что я этого хочу. — Я и так понял, о чём ты говоришь. Поэтому, отказываюсь, — встав из-за стола, вышел из кофейни. Ну, трахнет он меня, а что дальше? Вот именно, ничего. Это будет единственный перепихон, после которого уже не будет продолжения. Я опять останусь на ограниченной прямой, где нельзя сделать шага в сторону. Останусь на месте, не зная, куда деть себя, потому что домой я не вернусь, а Левин вернётся туда, откуда сбежал, и до него мне будет не добраться. Рома тем более позабудет – он получит от меня того, чего хочет сам, и оставит. Забудет такого использованного единожды придурка как Тимур, и будет жить как прежде. Превосходно, волшебно, блять, в своём царстве и сидеть на троне в окружении гарема, которой самостоятельно соберёт, и каждая шлюшка там будет рада оказаться рядом с ним, рада будет целовать его ноги и смотреть на него, зная, что у неё есть на это право – он сам его даровал. У него есть всё, что пожелаешь – влияние, власть и внешность, которой каждый верит. Только он выбирает, кто будет с ним. Шаг начал замедляться. Будь то один трах, то несколько. Как он захочет, так и будет, а значит, всё решает он. Что, как, где, по какой причине или без неё, что тоже окажется причиной, скрывающей в себе похоть и… всё остальное. Раньше бы я, не задумываясь, согласился. Ведь это – Рома! Не кто-то ещё, а именно он. Такой замечательный и обожаемый, желаемый и неземной. Слишком потрясающий и завораживающий. Точно модель с журнала, на которую ты дрочишь, не переставая, которую хочешь всё сильнее и жёстче, хоть и раза не было. Просто потому что много нафантазировал, навоображал себе. Так, как делают мелкие девчонки, не в состоянии признаться объекту подражания. Так и я… отказываюсь, отказываю самому себе, отказываю тому, кого хочу больше любой девчонки, отказываю ради какого-то там парня из кучки остальных… Остановился. Он мне – никто, я ему – никто, и между нами точно ничего не будет. Ни в этой жизни, ни в будущей. Останусь я с ним и что дальше-то? Он выйдет из своего пограничного состояния, сорвётся на меня и пошлёт. Не один раз, а мне, из чувства вины, придётся сделать это. И останемся мы одни. Ни у кого ничего не будет, никто ничего не получит. Это – слепая сделка, на которую я согласился, наплетя себе на ум какую-то околесицу. Зачем мне ухаживать за ним? Зачем беспокоиться? Тревожиться? Что с этого будет? Верно, ничего. Я останусь при своих неисполненных мечтах и мыслях, а он при своих. Может, он вообще на меня зуб точит? Я много дерьма сделал ему, почему бы и нет? Он говорил, что у него есть причины поступить со мной так, как поступил Макар. Так зачем рисковать ради него? Зачем приносить свои желания в жертву? Зачем самому становиться жертвой неисполненных мечтаний? С Левиным у меня и одного раза не будет, а с Ромой может быть хотя бы один… чего же я хочу? Ради кого я готов принижаться? Ради кого я готов вытворять всякие вульгарности, если попросит? Люди проходили мимо меня, не понимая остановки посреди дороги. У каждого своё на уме: они могут думать обо мне плохо, могут догадываться о том, кем я являюсь, чего боюсь, кого страшусь, но они никогда не прикинут в своих мозгах, чего я на самом деле желаю, кого так сильно хочу… ради чего готов разбиться в кровь… Только ради него. Я принял решение. И вернулся в кофейню.