VOL. I: Перепутье 🌨️

Сильная любовь к пингвинам началась еще с детства. Маленький Эрен обожал ходить с матерью в зоопарк по воскресеньям, и что он делал в первую очередь — так это бежал к вольеру с пингвинами. Впервые он их увидел по телевизору. Такие забавные, они ходят вперевалочку и создают вид совсем милых и неуклюжих существ. С беленьким брюшком и черной спинкой они напоминали ребенку панд. И этот самый наивный ребенок влюбился в них с первого взгляда. В этот раз он со скучающей физиономией щелкал кнопкой на пульте, ища что-то подходящее, что могло бы идти по ящику. Обретя новый и не совсем дом, мальчишка погрузился в предлетнюю депрессию. Ривай как обычно уходил по своим делам с утра, а возвращался поздно вечером, всякий раз заставляя сердце своего нового щенка переживать до посинения. Нет, сказать, что Эрен обожал и боготворил своего знакомого Аккермана – значит ничего не сказать. Ривай четко разграничил их роли, установил свои порядки и законы в этих стенах. Запретил Эрену всячески шкодить, выплескивать свои гормоны на простынки, как бы грубо это ни звучало, и запретил свинячить, часто давая затрещин из-за невымытых тарелок. Но все же Эрен считал, что так даже лучше: сейчас-то он был бы в приюте, ждал возвращения отца, оное могло затянуться на долгие годы. Так и седых волос можно с лихвой заработать… «Скука». Мозги напоминали кашу, пацан сонно соображал и раздумывал, в каком состоянии придет Ривай: пьяный в хлам, пьяный наполовину, немного поддатый; Ривай злой, Ривай раздраженный, Ривай безразличный, и так до бесконечности этих синонимов. Благодаря своей чуткости, детской непринужденной оценке Эрен в лёгкую запомнил все настроения своего «названного опекуна». И знал, когда можно было к нему подойти подурачиться шутом, а когда надо было просто молчать и даже не смотреть, потому что порой его «На что уставился, пацан?» немножко выводило из равновесия. От такой нудной скукотищи он все же захотел найти себе приключений на задницу, решив нарушить границы территории. И вот, стоя перед дверью спальни Ривая, он слегка неуверенно потянулся к ручке и щелкнул ей. Та приоткрылась, без скрипа и лишних звуков. Из комнаты повеяло прохладой — Ривай никогда не закрывал окна. Проветривал. Любитель чистоты. Это ж до чего надо было докатиться, чтобы вырасти таким наивным дураком? Эрен считал, что ему все сойдет с рук. Еще бы, хозяина дома не было, а это значит, до его возвращения он успеет закрыть дверь, и уйти обратно в гостиную, и в обычной вялой позе макаронины расположиться на диванчике. Все просто. Щенок принюхался. Пахло приятно — чистыми простынями и, скорее всего, отдушкой для белья в комоде. В углу стоял большой зеркальный шкаф до потолка, по центру — внушительных размеров кровать. Довольно странновато для такого… «Коротышки». Йегер усадил свою жопень на мягкий матрас и попружинил на нем. Действительно, очень удобно. Мягко. Не то что его кроватушка со скрипящими внутренностями. Для кого вообще стояла эта кровать? Аккерман не мог держать тут другого пса. Или же мог? Парнишка растянулся уже с полной уверенностью по всей кровати, пялясь в мрачный от темноты потолок. Хорошая атмосфера стояла в этой комнате. Казалось, будто часть уравновешенности и глубокого покоя, которые были у Ривая, обрели это место. Эрен мягко потёрся лицом о заправленную простынь, словно бы кот валялся в валерьянке. — Я совершенно ничего не знаю о нем, — он еле слышно вздыхает и с какой-то мутной грустью смотрит в темный дальний угол. Он чуть было не провалился в сон в звенящей тишине этого острого одиночества. Но дремоту разорвал крепкий «хлобысь!» входной дверью. С испугу подскочив с кровати, пацан весь вздыбился. Следом послышались брань Ривая и еще один чужой голос. Все, в голове замигал опасный красный свет: ему снова долбанут по переносице и наорут за то, что он накосячил. Деваться некуда, он как придурок подлетел к двери и выглянул из проема, в поисках надвигающейся опасности. Все чисто, можно валить. — Прекрати! Я сказал тебе, хватит. Если мы пьяны, то это еще… ничего не значит! — Голос у Ривая был дрожащий, он будто был не уверен в своих же сказанных словах, тараторил быстро и резко, но явно пьяно. Интонация ломалась, а буквы то растягивались, то проглатывались им. «Господи, пожалуйста, пусть все будет в порядке!» — пацаненок на цыпках прошмыгнул скорее в кухню. В коридоре помимо Ривая был еще кто-то, еще один мужчина, голос которого ранее не был знаком Йегеру. — Блять! Ты мне на ногу наступил. — Ой, ик, извини. В коридоре раздается грозное шипение и проносится, достигая кухни. Пацан начинает нервничать, попивая холодную заварку с кружки и сдерживая себя, чтобы не пойти и не посмотреть на происходящее. Незнакомец что-то говорит, бормочет, так же пьяно. Через раз доносятся негодующие мычания, и после Ривай «негромко» стонет. Да так «негромко», что Эрен подскакивает сидя на стуле и давится заваркой. Хватит это терпеть. Лучше бы глаза его не видели такого. Бедный, зажатый у стены Ривай каким-то здоровым блондином весь изводится в поцелуе. У Эрена шары навыкат: в голове где-то застукал плюшевый пингвин в барабанные тарелки. Конечно, его не замечают так еще приличное время, пока он, возмущенный всем этим мракобесием не кричит: — Па-а-а-а-а-а-а-а-а-ап, ты вернулся! Оба мужика, переполненные стыдом, кашляют, отцепляясь друг от друга. Но первым что-то неважное заподозрил сам Ривай. — Щ-щенок, какой я тебе… — его перебивает другой мужчина, пьяно и с любопытством осматривая мальчугана. — Ты когда успел?.. Леви, как это произошло? — Как-как?! Не знаешь, как это происходит? — Аккерман грозится сейчас всех растерзать прямо в коридоре. Эрен ступает шаг назад. — Была девка, был стояк. Все. Мальчишка был бы очень рад, вернись Ривай пару часов назад более трезвым. Попил бы как всегда чаю, позыркал бы на порядок, который шкет не нарушил за его время отсутствия и потом со спокойной душой лег спать. До утра. Пришлось «наслаждаться» тем фактом, что его «опекун» по мужикам. Или это мужики по его «опекуну»? — Чего уставился, пацан? — Ривай забузил, взгляд его был стеклянным: видимо, надрался неплохо. — А ты че встал? Пшел отсюда, я тебя не приглашал. Держи свой язык отныне при себе. — Ривай, он хоть мать свою знает? — Эрвин! Иди уже. Это не мой сын, тупой идиот. Спиртным разило от них до потолка. Чуткий на запах нос Эрена то и дело морщился. И в этот раз он все послушно проглотит, жить на птичьих правах — вещь не сложная. Надо довольствоваться тем, что есть. И по мере важности слушаться того, кто предоставил жилье. Но почему-то в груди мальчишки закружили совсем другие чувства. Это напоминало тревогу. Большую и грузную, от осознания которой его бросало даже в ужас. Например, водить машину нетрезвым — опасно для жизни. Эрен запомнил, как Ривай обожал свою тачку и называл ее «моя детка». Похоже, в таком состоянии он с этой деткой готов броситься в самое пекло. Так нельзя. Что он станет делать, когда останется еще раз один? Дороги тогда не будет нигде. Не останется никого, кто хоть как-то был связан с семьей. — Я волновался, — когда вся суматоха стихла и Аккерман закрыл дверь, парень подал голос с другого конца коридора. — Ты весь в свою мать. У вас это семейное: волноваться по каждому поводу? — дерзя как можно грубее и тем самым отталкивая от себя, Ривай проходит шатающейся походкой мимо Эрена в свою комнату, демонстративно хлопнув перед носом щенка широкой темной дверью. Пацана обдает холодом от такой несправедливости. Он кривится и скалится, опираясь лбом о косяк: — Вам нравится быть таким грубым? Я ведь ничего не сделал, просто ждал Вашего возвращения, но сегодня Вы вернулись еще позже, чем обычно. — Отвали, Йегер. У меня нет настроения перебрасываться с тобой словами через дверь. — Тогда я могу войти? — Нет. — Пожалуйста, я хочу поговорить с Вами. — Не сегодня. — Но... пожалуйста. За дверью все стихает. Эрен даже задерживает дыхание, надеясь услышать новый ответ. Ручка двери дергается, и хозяин брезгливо кидает взгляд на мелкую шваль перед собой: — Слушай, малец, может, ростом ты и вымахал, а мозгами — нет. Что за хрень ты нес в коридоре? Мальчишка тупится, не зная, что нужно ответить: — Я-я, я думал, это поможет. Мне показалось, он Вас заставлял, м... целоваться. — В лоб поступает увесистый тычок. — Это тебя не касается. Тебе ясно? Эрвин просто кретин, у которого гормоны шалят. — Эрен быстро кивает, а во рту чувствуется горечь от досады и непонятной обиды. Что это за ощущение? — Это все? Теперь вали спать. Не унимаясь, Эрен подергивается, не позволяя закрыть дверь и прихватывая ту рукой: — Пожалуйста, не возвращайтесь домой так поздно, я не хочу, чтобы с Вами случилось что-то плохое. — Да что ты заладил? "Гав-гав", "мяу-мяу", иди в свою комнату. Завтра меня не буди. Он огрызается уже не с такой грубостью и холодностью. У Ривая покрасневшее лицо, скорее от алкоголя, чем от девичьего смущения на первом свидании. Но кажется, в сердце стало меньше ледяных снежинок. Он с толикой удивления глядит на Йегера, который вот-вот — и заплачет. Рука сама по наитию вытягивается и касается каштановых темных волос. Такие густые и приятные на ощупь. Эрен замирает на мгновение, не в силах больше говорить. Это четвертый раз за все время. Глаза его зажмуриваются, рука плавно припускает дверь, ведь Ривай больше ее не тянет на себя, не закрывает. Это постоянство… От него тепло. Ривай смеется над собой, скрывая это, не подавая виду. Ему казалось такое чем-то непосильно глупым, но отказаться от этого было невозможно. В пацане что-то определенно было. По-своему неординарное и родное. Эрен боязливо приоткрывает глаза, когда пальцы Ривая скользнули по щеке от волос. Мужчина очень увлеченно касался кожи и кончиков волос, при этом смотря куда-то сквозь волнения Эрена. — Со мной все будет в порядке. Единственное, что слышит Эрен от этих пересохших пьяных губ. А ведь кто-то имеет право целовать их. Непозволительная роскошь… «Черт, это нечестно...»