Прекрасное ужасно

(POV Мирэнер) Покой, тишина – настоящее блаженство, которое дарит одиночество. Жаль, что я здесь не для отдыха. Эисорин давал мне что-то от нервов… Я шарю руками по сумке в поисках этого «что-то». А, к Мелькору! У меня есть свое: от нервов, от головы, которая некстати разболелась. Я расстилаю на полу лоскутное покрывало, игнорируя тем самым находящуюся в помещении мебель — она мне не нужна. Выкладываю на него пару бутылок вина (да, да, это и есть то самое средство), книгу, неудачно названную мною томиком стихов (нервы — всегда несу чушь, когда они сдают), и пару свертков собственных волос. Сумку пока что в сторону. Сажусь на покрывало. Откупориваю бутылку и пью из горла. Вино согревает мое горло, разливается внутри. Под ребрами будто вырастает дерево, питаясь корнями от глотки и раскидывая свои ветви к земле. Огненное дерево. Одобрительно оглядываю бутылку — хорошее, крепкое вино, королевское. Трандуил всегда знал, что иногда я беру из его запасов бутылочку-другую. Знал. Я улавливал это в его взгляде (ни разу ничего он не сказал на данный счет), и это больше было похоже на некую игру, милую тайну: «я знаю, я все знаю», «я знаю, что вы знаете». И я брал даже не пытаясь скрыть этого. Ландини даже не стал бы пробовать взятое без спросу вино, если бы я решил его угостить. Непозволительное для слуги поведение. Трандуил мне позволял. И мне от чего-то жутко дискомфортно. Ах да, коса. Надо же было про нее забыть. Видимо она главная виновница моей головной боли. Ужасное тянущее ощущение мучило меня все это время, а надо было всего лишь распустить волосы, что я и делаю. Пропускаю пряди сквозь пальцы, но они не проскальзывают привычно легко до самых кончиков. Они слиплись… Ох, мой король! Весело же вы мне задали. Даже улыбаюсь, глотая очередную порцию дорвинионского чуда. Все же из горла пить не комильфо. А в сумке у меня, в которой я начинаю рыться, был стакан. Был и есть, я нашел! Наливаю, пью уже из него и оставляю в сторону — на «томик со стихами», который в принципе использую в качестве подставки под всякое. Разводы от вина и иных напитков запятнали тонкими округлыми линиями кожаную обложку, в нее просто въелись эти следы. Есть вмятины, оставленные кружками горячего чая и тарелками, следы от пепла, воска. Она ведь у меня и подсвечник, и столик и… средство обороны, как оказалось. Надо же. Мало ему книгой по голове, стоило розгами сечь. Эх, Трандуил, избаловал, вырастил наглого, чересчур амбициозного и своенравного сына. Не наследника себе, а просто ребенка. Самого то Орофер не баловал, был строг, хоть и любил всем сердцем. И Трандуил был послушным, прилежным. В нем воспитали настоящего короля… хоть и не обошлось в его душе без подводных камней; пытаюсь разлепить волосы. Помню как Трандуил не хотел уходить из Дориата, как копились слезы в его больших голубых глазах, но он не плакал, не капризничал. Держал голову высоко, спину прямо, сидя в седле своего отца, в его крепких руках; как будто и не хочется плакать. Совсем еще ребенок, но уже такой взрослый… А я… Как я не хотел уезжать, зная, что лишь множу лиги между нами, meleth nin*. Мое сердце разрывалось на части, я хотел уплыть с тобой, но ты сказала чтобы я шел за Мглистые горы, следом за Орофером и Амдиром. Как мне хотелось развернуть коня и вернуться на запад… Мне казалось, что разлука выше моих сил. В моем сердце навечно храним твой печальный взгляд и проникновенный голос, слова, сказанные не устами, а сердцем в мое сердце: «Я уже не в силах что-либо спасти. Но эти силы есть в тебе… Ты должен идти». И мы сказали друг другу «navaer»*. «Navaer, meleth nin» — Я чувствую, что скоро снова увижу тебя… — шепчу в амулет, зажатый в ладони. Его подарила мне ты. Оберег. Янтарная слеза, в которой застыло навечно перышко с соловьиного крыла. Оно теперь как будто вечно парит в прозрачном золотом эфире. И я слышу пение той птицы и твой голос. Так спокойно становится на душе… Только твой голос мог убаюкать мое бушующее сердце; память о нем убаюкивает его и сейчас. Как застыло это перо в янтаре, так и в моем сердце замер твой образ. Я шептал про себя твою песню, когда уходил, зная, что еще не скоро увижу тебя. Зная, что придется долго ждать. И было больно, да, но надежда делала боль терпимой. Надежда грела и убеждала не бояться одиночества, говорила, что это не конец. Глаза тогда слезились от холодного ветра в лицо, слезы были легкими — я прощался не навсегда. Все будет, все. А сейчас надо действовать. Я встаю за шалью, снова разворачиваю ее. Мне приходиться поднять руки вверх, чтобы увидеть всю ее длину — то что надо. Мне не придется его довязывать до нужного размера. Всего лишь вплести свои волосы, чтобы пропитать своей энергетикой. Я успею… Закрываю глаза, спокойно выдыхаю, и еще раз, вслух: — Я успею. Все получится. Бросаю шаль на пол, расправляю ее и ложусь в огромный золотистый круг, похожий на паутину. Паутина, да. Раскидываю руки в стороны, не достаю краев. И что только побудило Трандуила заказать это чудо? Неужели «болезнь» сработала против себя? Бывает же. Все, пора приступать к работе. Устраиваюсь поудобнее на покрывале, ставлю песочные часы, чтобы не потеряться во времени, разворачиваю сверток с волосами, подтягиваю к себе шаль. Сегодня я впервые за долгое время буду петь. Петь как ты меня учила, meleth nin. (POV Трандуил) Ландини лежит на моей постели, раскинувшись на шелке. Пряди его волос горят непослушным огнем на подушке. Не в опасности его жизнь и здоровье. Но он не придет в себя в ближайшее время. Почему Эисорин так решил? — Свяжи его, — отвлекаю я целителя от приготовления снадобья. Он медленно поднимает на меня глаза. — Прошу прощения… — Прощаю, — не сразу мой запутавшийся разум воспринимает смысл. — Свяжи Ландини, я не хочу… чтобы он очнулся до того, как все закончится. — Ваше величество, — понуро отвечает он, — очнуться он может, но прийти в себя окончательно сумеет лишь к утру. Он не представляет угрозы. — Ты… Я сказал свяжи… — я бы повысил голос, да вот только при попытке вытолкнуть воздух из легких сильнее, не голос громче становится, а дыхание. Получается просто шумный хриплый выдох. У меня совершенно нет сил. Эисорину ничего не остается, кроме как исполнить мое указание. В ход идут лоскуты белой тряпки, которые без дела болтались в его сумке. Он привязывает руки Ландини к спинке кровати, закидывая их вверх. Я наблюдаю за этим и вслушиваюсь в шум за пределами моих покоев. Это голоса и шаги множества ног. Даже здесь, за стеной… Я слышу детский плач. — Эисорин, проверь Леголаса. Вынь кляп из его рта. Если хочет, пусть кричит… – его все равно не услышат, – может быть он хочет пить. — Ваше величество, я не могу оставить вас одного. — Ты опять… — я злюсь, он вынуждает тратить меня последние силы на это, – иди, это приказ. Не может, но оставляет. Я устало тру виски. Нехотя вдыхаю дым оставленных Эисорином тлеющих горьких трав. Как это может помочь мне не уснуть? Глотаю отвар с еще большей неохотой, ведь и он не помогает. Не помогает ничего. Как я устал… Лишь на мгновение прикрываю глаза… — Ваше величество, вы нужны нам, идемте скорее! — будто издалека голос зовет меня и становится ближе. Я открываю глаза и вижу прямо перед собой Фэрена. Он облачен в боевой доспех. Его взор горит, а грудь тревожно вздымается взволнованным горячим дыханием. Вижу следы паутины в его волосах, капли чернеющей вражеской крови на щитках его лат, явно принявших на себя не один удар меча и не одну атаку ядовитой орочей стрелы. Он подходит ближе, встает передо мной на колено. — Ваше величество… — просит его взгляд и голос идти вместе с ним. И я встаю. На удивление легко. Ноги оказываются крепки и поступь уверенной и быстрой. Я спускаюсь в оружейную. По пути встречаются сбежавшие из поселения и нашедшие убежище в моем замке. Они спускаются вниз по лестницам, идут по коридорам, юные или слишком слабые для того, чтобы быть воинами эльфы. Они смотрят на меня с надеждой, с восхищением. Любят, уважают, доверяют. А я просиживался в покоях… какие могут быть болезни, когда моему народу угрожает опасность? И вот я иду, и уже облачен в сияющий мифрил. Поднимаюсь наверх, к выходу. Стражники приветствуют меня, пропускают. И я выхожу на воздух. Осенний, прохладный. Пропитанный духом сражения, запахом гари, крови и пота. С неба падает первый снег. Здесь, на верху холма, еще нет врага. Они пока что у подножия, их еще сдерживают воины. Я иду мимо фонтана, в котором все так же льется вода как в любой из безмятежных и ясных дней. Льется и сейчас под пасмурным небом, когда вокруг так шумно и опасно. Неожиданно на нас опускается тень. Небо просто затягивают тучи, как если бы солнце закрыло огромное крыло огнедышащего дракона. Но нет, просто становится темно. Я спешу к держащим оборону воинам. — Это все происки Саурона, — Мирэнер стоит рядом и смотрит вдаль. А там тысячи тварей, топчут берег окружающей замок реки бесчисленными парами косматых ног. И везде паутина. Лучники обстреливают врагов. Но и среди них есть те, кто пускает стрелы. Одного из эльфов, стоящих от меня в паре шагов, пронзает стрела. Она попадает под подбородок, возможно выходит внутри рта, пробивая язык. Так бы не вышло, если бы он, как и многие из нас, не поднял лицо к небу, и не замер от вида вмиг разлившейся в нем красноватой тьмы. Молодого воина поразила не просто стрела, она как гарпун — на ее конце веревка. И за эту веревку дергают. Лучника не успевают схватить. Он летит вниз и падает в паутину, тянущуюся от берега к стене замка. Тут же на него находится паук. Черная тварь без промедлений прячет его в сети, окутывает в посмертный саван, почти полюбовно, предвкушая изысканный ужин. — Не сильно жирно? — произносит Мирэнер со странной ухмылкой и замахивается посохом… Черный тонкий посох, выше него самого ростом, с большим камнем, сияющим ядовито-зеленым светом. Камень вспыхивает и из него отправляется плотный луч. Он попадает в паука и тот мгновенно вспыхивает. Паук визжит. Его жадно пожирает пламя неестественного зеленого цвета. Им же объят и воин, чьи руки все еще пытаются оказать сопротивление. Паутина под ними прогорает, и они падают в реку. Вода тушит огонь, но ни паук, ни эльф больше не подают признаков жизни. Заклинание забвения забирает их жизни быстрее, чем это мог сделать огонь, и ледяная вода несет тела прочь. За деревьями мелькают довольные морды орков. Одни смеются, другие берут эльфов на прицел. Не у всех такие веревки на стрелах, видимо, среди них попался экспериментатор. Там же, за деревьями заметны в наступившем мраке белесые коконы. Они висят на деревьях или же их волокут по земле пауки. Во многих жертвы еще живы. Коконы извиваются, руки и ноги прорываются наружу. Но чувствую я, что они обречены. И крики… Эльфы кричат, пауки визжат, орки смеются. Паутина вокруг замка полыхает огнем. Мирэнер то и дело отправляет смертельные зеленые лучи, поражая всех, кто попадет под них. Пауки не устают выплевывать паутину, она будто уже и не горит даже — объята огнем, но не сгорает. И пауки бесстрашно наступают. За ними орки, посылая ядовитые стрелы, разящие моих воинов с удивительной легкостью, словно нет доспехов, берегущих их жизни. Один паук волочет очередную жертву; из липкой паутины проглядывается пшеничного цвета волос. Эльф не сдается, он пытается вырваться из плена. Сквозь облепившую его белесую мерзость проступает алая кровь. Ранен, но еще живой и готов сражаться дальше. Но его волокут чтобы съесть, сожрать. Как тьма поглотила солнечный свет над нашими головами. — О, вот и Леголасик нашел себе пару, — с едким цинизмом комментирует Мирэнер эту сцену. — Леголас? — Ну, а кто? Конечно он. Сказали ему, сиди дома, нет же, полез как дите малое. Непутевый мальчишка, — жестоко усмехается Мирэнер. — Убить его, чтобы не мучился? — спрашивает он, не глядя на меня, и замахивается своим посохом. — Нет! — в последнее мгновение отвожу его руку, и зеленый огонь улетает в сторону. Вспыхивает бук, ставший случайной жертвой. — Как вы жестоки, — выражает он разочарование сквозь ехидную улыбку, — и сынишку обрекаете на муки и дерево подпалили. Ладно сын, но дерево! — Спятил? — коротко кидаю я и спешу на помощь Леголасу. Просто спускаюсь вниз, прыгаю на паутину. Она пружинит под ногами, кажется, что порвется, и я рухну в зачарованные ледяные воды, но нет, она держит меня. Паутина шатается, я припадаю на одно колено, она липнет к ногам. Я поднимаюсь и не без усилия делаю шаг. Очень тяжело удержать равновесие. Тут же встречаю на своем пути врага. Множество глаз отражают мое лицо в безжизненно черной глади. Паук мчится на меня, но я бью его мечом. Падаю сам, ведь невозможно стоять на натянутой сети. Вставать тяжело, я почти кубарем качусь вниз, если так можно выразиться об этом нелепом падении. То и дело пытаюсь встать, постоянно липну, но спускаюсь вниз. Пауки даже не особо обращают на меня внимание. Как только мне удается добраться до земли, меня гостеприимно встречает кривой орочий меч. Я отбиваю удар и сам бью, отнимая у орка шанс сделать еще хоть один выпад вместе с его жизнью. Мне нужно идти вперед, туда, в чащу. Я видел в какую сторону потащил паук моего сына. — Вы пьяны или рассудком повредились? — меня уже даже не удивляет дерзкий тон. — Мирэнер, зачем? — короткий вопрос пока приходится отбиваться от пожелавшего моей крови паука. — Ну куда же вы без меня. Я ведь должен вас спасти… вот и спасаю! Взмах его посоха, и за моей спиной падает в мучительный судорогах членистоногая тварь, погибая в жутком огне. — Тогда вперед! — и туда, к Леголасу, в саму тьму, глядящую на нас тысячью фасеточных глаз. Тьма нападает со всех сторон, окружив бездушным безобразием, разевающим на нас ядовитые жвала. Мирэнер рассекает эту тьму светом зловещего зеленого окраса, будто сражает их ядом более страшным, чем таится в их темной сущности. Я режу искаженную плоть верным мечом, чья сталь почернела от проклятой крови. Мирэнер остался позади. Оборачиваюсь, а он… он стоит над опустошенными тушами мертвых пауков и что-то ворожит. Водит по воздуху сияющим кристаллом своего посоха, мажет по темноте ладонью. Глаза его закрыты, а губы что-то шепчут беззвучно. И умерщвленные мною же пауки вдруг начинают дергать лапами. Я бегу к Мирэнеру, ведь они сейчас нападут на него пока он стоит с закрытыми глазами, нападут и разорвут на куски. Но нет. Он смеется, глядит на меня. Его глаза сияют, как и кристалл в посохе. — Просто мне надоело тратиться на этих зверушек… вот, решил, что так будет сподручнее… — Мирэнер гладит по голове одного из пауков, а тот поочередно прикрывает все свои черные глаза и поддается к руке, как питомец к ласке хозяина. — Что все это значит? — оторопело спрашиваю я. — А вот что… — Мирэнер поднимает руку, указывая в сторону движущегося на нас членистоногого хаоса, и кричит: — Уничтожьте их! И поднятые из мертвых пауки спешат исполнить его команду. Набрасываются на своих сородичей. Между пауками начинается битва. — Вперед, — приглашает он меня идти, пока дорога освободилась. Здесь, где все кишит пауками, нет ни одного орка, иначе бы они сами рисковали стать жертвой. Мы спускаемся в странную пещеру, уходящую все дальше вглубь земли. Это Мирэнер сюда привел меня, уверяя, что именно здесь мы найдем Леголаса. Нам удается быть незаметными для занятых добычей пауков. Кто-то из них жрет орка, кто-то доедает эльфа. Я порываюсь к одному из наших, пока еще живому. Он дергается в паутине, его глаза широко распахнуты, они полны боли. Пальцы цепляются за землю, сгребают ее. Мирэнер останавливает меня, не давая выйти из укрытия. — Он уже не жилец, — тихо шепчет на ухо и ведет дальше. Я оглядываюсь назад и теперь вижу, что у него вместо живота сплошное кровавое месиво и в этом всем роется ненасытный паук. В следующий миг раздается хруст кости — паук перегрызает позвоночник. Взор широко распахнутых глаз теряется, обращаясь в пустоту. — Мы пришли сюда за одним единственным эльфом и не можем терять время на других, — поучительно говорит Мирэнер, уводя меня все глубже в лабиринт подземной пещеры. В конце концов, минуя длинный темный и подозрительно пустой туннель, мы выходим в огромный грот, похожий на тронный зал. Он освещен тусклым светом, источник которого неясен, рассеян в воздухе; свет переливается радугой в свисающих с потолка угрожающими шипами сталактитах, блуждает праздничным мерцанием по породе высоких влажных стен, вдоль которых разлита грунтовая чистейшая вода. А посреди зала пьедестал, укрытый полупрозрачной занавесью паутины, через которую видна лишь чья-то тень. — Я давно жду тебя, мой прекрасный король, — тень плавно ведется в сторону, растекаясь по полотну, — чем угостить тебя, светлейший? Вином или нектаром? — спрашивает голос, вбирающий в себя всю возможную прелесть женской речи. Он глубок, манящ, в нем есть и томление и тягучая истома. Голос настоящей женщины, любовницы, соблазнительницы, которой ведомы все тайны и секреты обольщения и подчинения. Мы выходим из тени на этот голос. Ступаем к тронному возвышению. За серебристой вуалью становится хорошо различим женский силуэт. Ее изящная головка с венчающей ее тяжелой короной, дивные хрупкие плечи, утонченный стан, раскидистая в стороны пышная юбка, или быть может это огромный трон, похожий на настоящее ложе. А эта паутина — невесомый балдахин, укрывающий нежную тайну. — Так чем же угостить тебя, прекраснейший? Мирэнер глядит на меня и по-ребячески подмигивает. — Его величество желает нектар… — улыбается маг, — такой же ароматный и сладкий, как и вы, госпожа, — делает он женщине сомнительный пошлый комплемент, но та его принимает с приятным мелодичным смехом. — Подайте королю небесный нектар, — велит она и из темноты выходит нечто… Я было попятился назад, но Мирэнер не дает, положив крепкую руку на мое плечо. На нас тем временем движется мужчина. У него смуглая кожа, убранные назад волосы, заплетенные в мелкие косички, он обнажен по пояс, демонстрируя весьма развитую мускулатуру, он несет в руках золотую чашу. И все бы ничего, но ниже пояса он не человек, а паук! Ниже пупка начинается жесткая черная щетина, а дальше тело перерастает в паучье брюхо, опирающееся на уродливые кривые лапы. Эти лапы клацают когтями как копытами. Он доходит до нас, оказываясь выше минимум на три локтя. Он наклоняется ко мне, протягивая чашу. Мирэнеру приходится слегка потормошить меня за плечо, чтобы я очнулся и все-таки принял из рук этого красивого и одновременно уродливого существа чашу. Он кланяется, отдав ее мне, и ступает спиной назад, отходя так на приличное расстояние. И затем лишь плавно разворачивается, прячась в тени. — Ну же, владыка Лихолесья, пей. Эти дары собраны специально для тебя. Тонкие золотые стенки передают моим ладоням тепло, полнящей ее жидкости. А жидкость густая, темно алая, пахнет так странно… Мирэнер одобрительно кивает, почти не совершая самого движения, но достаточно выразительно. И я подношу чашу к губам. Их касается теплый вязкий поцелуй угощения. Он проникает в мой рот и обволакивает язык, раскрывая незнакомый вкус диковинным букетом. Сладкий, с привкусом металла, пахнущий пряными травами. — Как тебе такой напиток, повелитель леса? — спрашивает вкрадчивый голос женщины. Я киваю, не в состоянии дать словесного ответа. Что-то вскруживает мне голову, что-то покрепче хмеля. Я снова припадаю к чаше. Даже прикрываю в блаженстве глаза. Нектар, вкуснейший нектар. — Его величеству по нраву угощение, королева проклятых. Какая королева? В ответ раздается странный звук, под стать угрожающему треску гремучей змеи. Из прорези выглядывают пальцы женщины, незатейливо, но завораживающе скользя по необозначенному краю тончайшего завеса. Длинные, тонкие пальцы, цвета пасмурного неба, а венчают их черные ногти острее ястребиных когтей. И воздушный покров по велению этих тонких пальцев раскрывается, являя взору невиданное существо. Так же как и тот слуга, эта женщина человек лишь наполовину. На ее голове огромные рога. Волосы черные как смола, и каждый волосок вложен в тончайшую косичку; в них вплетены ягоды рябины, и некоторые из косичек овевают рога, некоторые достают до пола. Кожа женщины серая, черные брови словно высеченные на камне правильного лица, миндалевидные кошачьи глаза пылают желтым. Зубы белоснежные, но острее тех, что в пасти самого дикого и страшного зверя. Полная высокая грудь прикрыта ожерельем золота. На тонких изящных руках браслеты, сверкающие самоцветами. Красивый живот плавно переходит в змеевидное брюхо, покрытое скользкой чешуей. Змеиное тело опирается на паучьи лапы. А ее хвост завершается ядовитым жалом скорпиона, поднятым высоко над головой и изогнутым дугой. Мирэнер кланяется, растягивая губы в непривычной широкой улыбке. Женщина, которую он назвал королевой проклятых, приветствует его благосклонным взглядом, чуть опуская ресницы. Чаша падает из моих рук. Ударяется об пол и расплескивается у моих ног алой густой лужей. Разливается ясный запах крови, бьет изнутри по легким и меня окатывает жаром, сменяющимся мгновенным холодом. Руки и ноги мои коченеют. Дыхание замирает. Я поворачиваю голову к Мирэнеру, и он встречает мой взгляд с театральным поклоном. Выпрямляет спину и будто поправляет шляпу, которая могла съехать с его головы. Посох в его руке оказывается свит из настоящих живых тонких черных змей. — Не нервничайте так, выше величество, — говорит Мирэнер, опускаясь предо мной на колено. Он макает палец в лужу и облизывает его, демонстрируя наслаждение этим процессом. Поднимает на меня глаза, глядит исподлобья и продолжает облизывать палец, обсасывать его. Искоса бросает взгляд на королеву, которой явно нравится то, что он делает. И встает на четвереньки, опираясь ладонями в пол, и тянется к кровавой луже губами. Его волосы ложатся длинными черными кольцами змей. Забытый посох остается лежать в стороне и расползаться в стороны ядовитыми склизкими тварями. Зеленый кристалл разлетается роем сияющих едким блеском светлячков. А Мирэнер лакает из лужи, с какой-то извращенной нежностью и удовольствием. Словно кошка, черная грациозная и опасная кошка, вылизывающая свою жертву изнутри. Его рука незаметной тенью обвивает мою щиколотку, схватывая цепкими пальцами. Зеленые глаза мимолетно встречаются с моим взором и испачканные кровью губы касаются мыска сапога. Целуют грубую кожу, лижут, собирая всю грязь, оставленную на них коротким сражением. Я вынимаю меч из ножен. — Отойди от меня, — угрожаю стальным острием, оказавшимся около раскосых глаз, около смеющихся глаз. Мирэнер, не растерявшись, облизывает сталь, касаясь языком снизу, и облизывает медленно, осторожно. Еще раз, на этот раз накрывает и губами заостренный конец. Мирэнер кладет руку мне на бедро и ведет языком вверх, по опасному острому краю, заляпанному вражеской кровью. Мои пальцы слабеют, будто этими поцелуями Мирэнер высасывает из моих рук кровь и жизнь. Пальцы разжимаются, и меч падает, одаривая подземные гладкие стены звонким эхом. К нему приплетается женский смех. Удастся ли мне проснуться на этот раз? — Унголианта? — это даже не вопрос из моих уст. Хоть и не такой я ее представлял, я знаю, это она. Она подносит палец к губам: — Тсс, — и смеется снова. — Для тебя я — королева проклятых, — разводит она руки в стороны и из тени у стены отделяются, словно вырастая из нее, множество схожих с ней существ. Та их часть, что человечна, обладает грацией и красотой. Кожа либо серая, либо цвета шоколада. Волосы у всех черные и заплетены в мелкие длинные косички. Кто-то из тех, кто встает в полукруг подле королевы, является наполовину змеей, кто-то пауком, кто-то похож на многоножку, кто-то на жука. К тому времени, как все эти существа выстраиваются, Мирэнер поднимается с колен, и сам смотрит на них немного ошеломленно. — Ты говорила, мы будем одни! — говорит он раздраженно, с толикой обиды. Королева смеется. Мирэнер протягивает в сторону руку, и змеи, в которые до этого рассыпался его посох, сползаются снова. Слетаются на место светлячки. И уже почти складывается его оружие, как королева взмахивает рукой, и разгоняет тем самым всех этих тварей, оставляя Мирэнера безоружным. Он злится и сжимает кулаки. Она опять смеется, видя на его лице бессильную злобу. А я кажется не испытываю ничего, кроме пустоты. Я наблюдаю за тем что происходит, зная, что все это лишь сон. Почему я не осознал этого раньше? Должен был как минимум тогда, когда увидел этот нелепый посох в руках Мирэнера. Как он впервые заговорил. Ведь он совершенно не похож на себя. — Неужели ты в самом деле полагал, что роль твоя значительней чем пешки? — вещает королева с высоты своего трона. — А ты, лесной король, как смел опрокинуть столь ценное угощение? Я лишь горько улыбаюсь, на секунду опуская взгляд на разлитую кровь. И как только ее вкус мог показаться столь притягательным? — Принесите королю еще, — словно ниоткуда появляется слуга с точно такой же золотой чашей. – Пей, — велит она, когда слуга протягивает мне это отвратительное угощение. Единственное, что я считаю целесообразным сейчас, так это тянуть время и ничем не провоцировать их. Так и что же теперь? Мне пить кровь? В моих руках чаша, я смотрю на отражение в темной багровом омуте. — Пей, мой король, ведь тебе понравилось… А знаешь, почему? Выжидающе смотрю на королеву. — Потому что ты один из нас, — и улыбается, скалясь. — Ты знаешь, с каким трудом добывается такой нектар? Какой ценой… Пей же, пока горячо. Ведь это великая честь, принимать от меня подобное гостеприимство, — весьма весомо произносит она. — Ты обманула меня, Унголианта, — при звуках собственного имени женщину явно передергивает, — и мы не останемся здесь! — лучше бы Мирэнер этого не говорил… Ох как же он не похож на настоящего Мирэнера! — Да как ты смеешь, жалкий, никчемный колдун! — слишком быстро разозлилась королева. Что же делать? Все очень быстро может обратиться в самый жуткий кошмар. Если бы только меня сейчас разбудили! — Ваше величество, — обращаюсь я к женщине. И мне удается привлечь не только ее внимание, но и побудить к благосклонности, ей явно по нраву моя учтивая вежливость, которую я стараюсь сыграть и голосом и словом как можно естественнее. Если не хочешь стать жертвой кошмара, лучше быть его частью, а значит, придется подыграть. Мирэнер злобно косится на меня. — Я хочу выпить за вас, за вашу бесконечную красоту и мощь, о, великая королева проклятых! — рождают помпезные льстивые слова мои побледневшие губы. И я окрашиваю их кровью из кубка, наблюдая исподлобья одобрительные взгляды темной свиты. Вкус крови не кажется гадким, но и таким волшебно сладким, как тогда, когда я еще не распознал обман этих обстоятельств, так же не является. Как будто нечто безвкусное, тягучее, даже горьковатое… И в итоге мое сознание, не знающее, как это, когда вот так пьешь кровь большими глотками, а не просто чувствуешь ее случайно попавшую на язык из разбитой губы, дарует ей вкус терпкого кофе. Изумленно я смотрю на жидкость в чаше — она стала совершенно черной. И пахнет теперь именно кофе. Надо же, у меня получилось! Я все-таки имею власть над этим миром. Достаточно лишь держать себя в руках. Быть спокойным. Проявить смирение. И они не смогут причинить мне вреда. Королева улыбается, ей нравится, что я принимаю ее дар, нравятся мои слова. Но она переводит взгляд на Мирэнера, и улыбка спадает с ее лица. — Взять его! — показывает она на Мирэнера, и его тут же пленят липкие тенета, связывая по рукам и ногам. Он падает на колени, проклиная королеву на черном наречии. Брань льется из его рта смрадным потоком. С каждым словом, с каждым новым проклятием лицо королевы кривится все сильнее. — Заткнись! — ее голос оказывается настолько громким, что я роняю чашу, инстинктивно зажимая уши руками. После этого громогласного всплеска, когда угасает и эхо, вокруг звенит абсолютная тишина, будто бы сам этот мир снов дрогнул от ее крика. Даже вода не капает со стен. — Как ты смеешь… — ее грудь тяжело вздымается, она в гневе. — Ты поплатишься за каждое свое слово, эльф! Королева спускается с трона, цокая многочисленными ногами. Молча обходит его, демонстрируя все свойственные манерным дамам проявления глубокой обиды. И идет к туннелю, ведущему в иную сторону, не туда, откуда пришли мы. Полупаук без каких-либо указаний скручивает Мирэнера более надежно и закидывает на спину шипящего темные проклятия эльфа, будто куколку. Ко мне подходит, или вернее подползает полузмей, жестом предлагая взобраться на него. От одной лишь этой идеи по спине пробегает ледяной холодок. Но коли я решил играть, придется принять всю бренность этой роли. Существо подает мне крепкую жилистую руку и помогает взобраться на свою спину. Вернее на змеиное тело, продолжающее его поясницу после резкого прямого изгиба. Я сажусь верхом, как на коня и мне приходиться обхватить торс мужчины, дабы позорно не соскользнуть с него. Он кладет руку поверх моей, чтобы подстраховать, придержать. Вспыхивает желание отдернуть руку, но я оставляю ее под широкой смуглой ладонью. Наш безмолвный караван чудовищ движется вслед за королевой. Сначала туннель, а затем крутой обрыв, по которому и может пройти разве что насекомое… или змея. Я оказываюсь практически лежащим на спине у полузмея, но он вовсе не замечает моего веса. Мне остается лишь наблюдать наш странный путь через его плечо и прислушиваться к понемногу утихающей ругани Мирэнера. Я чувствую грудью сердце, бьющееся в теле этого странного существа. Его сильные удары кажутся мне более явными, чем биение собственного сердца. На миг мне кажется, что во мне вовсе замерла жизнь. Я закрываю глаза, прислушиваюсь к себе – нет, еще стучит, но слабо, неуверенно, будто на ощупь в этом полумраке. Полумрак, а потом и вовсе темнота. Мне становится не видно ничего, но мы продолжаем путь. Здесь холодно, я бы наверно и вовсе окоченел, но меня кое-как греет своим теплом широкая спина мужчины — на редкость горячая. И его ладони греют мои руки. Я утыкаюсь в его плечо лбом. Мои глаза закрыты. Пускай мы так движемся хоть вечность, это лучше того, что было в прошлый раз. Вот так плавно в кромешной тьме. Чтобы не больно и не страшно. Но в итоге мы поднимается наверх. Вокруг по-прежнему совершенная темнота; я чувствую, как пространство переворачивается и тянется на поверхность. А еще я чувствую, как сюда проникает свежий воздух, я жадно ловлю его ртом. Мой путник тоже дышит глубже. Свежий прохладный ночной воздух. Мы выходим к свету звезд. Звезды — первое, что я вижу. Затем я опускаю глаза и понимаю, что мы на огромной поляне посреди леса. По кроям вытоптанного круга горят небольшие костры. В центре свалено много крупных дров — это для большого огня. Посреди них врыт высокий столб, для чего он, не могу предположить, разве что… Здесь на поверхности оказываются не только странные существа полулюди, но и орки. Не просто орки, а конкретные два — Азог и его сын. Они встречают королеву со всей возможной для них учтивостью. Более того, я спускаюсь со змеиной спины, и они подходят ко мне. Приветствуют, как если бы мы никогда не были врагами. Кланяются, и я тоже слегка киваю, приветствуя их. Больг улыбается мне, показывая кривые гниющие зубы, а Азог что-то говорит. От меня ускользает смысл его слов, ведь я не слушаю его, смотрю ему через плечо — там Мирэнера волокут к центру поляны, и поднимают на свалку бревен. Азог в завершении фразы еще раз кланяется и сам идет к центру, дабы занять первые ряды. Что же сейчас будет… — Скаи ор сках! — кричит он на вражеском наречии, когда его привязывают к столбу. — Ech eglath an-uir! Eglat! * — уже на синдарине. С него убирают лишнюю паутину. На нем разрезают ножами одежду, чтобы было видно плоть, предназначенную огню, его смертельным ласкам. Не просто предать мучительной смерти, а прежде поглумиться, хотя бы взглядом. Но его собственная нагота ни капли не смущает. Он плюет на тех, кто орудует над ним. Он и мне что-то кричит. В его глазах я предатель. Я подхожу ближе на негнущихся ногах. Даже тот факт, что это лишь сон, что настоящий Мирэнер сейчас занят ловушкой, что он в безопасности, не позволяет мне смотреть на то, что происходит, без ужаса в сердце. Он плачет, кричит, уже не ругается. Просит прощения. Теперь он напуган. К бревнам подносят факел. — Ну что ты, что ты, — ласково улыбается королева, подойдя поближе. — Ведь ты же такой храбрый… иначе бы не стал дерзить мне! И вдруг разревелся. Ну что ты, это ведь всего лишь огонь, — оборачивается ко мне, — так ведь? Мирэнер плачет, глядит на меня так, словно я в силах ему помочь. И я клянусь, что сделал бы все, даже превышающее мои возможности, чтобы спасти его, но это лишь сон, и здесь, сейчас умрет ненастоящий Мирэнер, а мои попытки плачевно обернуться для нас обоих. Самое правильное — просто стоять и ничего не делать. Я пытаюсь донести эту правду до трепещущего сердца в моей груди, но без толку. Руки начинают дрожать. — Это сделаешь ты, лесной король, в знак уважения ко мне. Это лучше всевозможных печатей и подписей скрепит наш союз и вечное перемирие, — говорит королева, и вместе с этим один из ее слуг подает мне факел. Приходится взять его. — Нет. Нет! Aran nín!* Ваш сын! Принц до сих пор у них! Спросите Унгулиатну, чью кровь вы пили! Спросите! Ей нельзя верить, она предаст вас, уже предала. Сон, это всего лишь сон. Мирэнер в одной из моих потайных комнат, Леголас в другой, я в своей спальне. Именно так, не иначе. Я не чувствую ни рук ни ног. Будто по собственной воле факел вылетает из моей ладони и касается неизбежным огнем податливого хвороста. Он загорается быстро. Мирэнер вскрикивает, с ужасом глядит на подбирающуюся к его ногам неторопливую смерть. Она не спешит, она поглощает паленья, она поднимается на них и лишь тогда касается светлой кожи его ног. Мирэнер кричит, плачет… если бы слезами можно было потушить этот пожар. Огонь вальяжно взбирается выше, с каждый новым дюймом, обугленной кожи я отхожу на шаг назад. Вспыхивают его волосы, свисающие почти до бедер, тогда огонь поднимается быстрее, что даже разочаровывает зрителей. — Надо было обрить его наголо, — говорит королева Азогу, тот согласно кивает. Вопль, доносящийся из пламени, режет по ушам. У меня подкашиваются ноги, но я не падаю. А вот слезы из глаз все же текут. Лишь когда Мирэнер замолкает, увлеченная зрелищем публика оживляется, до этого завороженная представлением. Я не могу оторвать глаз от полыхающего силуэта. — А теперь десерт, господа! Мой отрешенный взгляд натыкается на широкую улыбку Больга. Он улыбается мне. Он довольно глядит за мою спину. Там какая-то возня. Мне страшно обернуться. И все-таки я это делаю, отворачиваясь от догорающего тела ненастоящего… не настоящего Мирэнера! Но как убедить себя в том, что тот, чье бессознательное тело укладывают на каменный стол, тоже ненастоящий?! И откуда только взялся этот проклятый алтарь? — Леголас, — против воли произношу я. — Да, он самый, — слишком по-человечески произносит Азог. Я поворачиваю к нему голову, и мне приходится еще и задрать ее, чтобы заглянуть в улыбающуюся серую морду расцвеченную шрамами. — Щедрое подношение, — говорит он мне, — сразу видно, что этот договор не просто блеф, ведь ты платишь за него тем, что тебе дорого… или было дорогим, — облизывается он на Леголаса, — че толку любить еду. Договор? О чем этот сон? Про то, как я пошел заключать мир с темными армиями? Бред! Немыслимый и жуткий бред! — Зачем сожгли моего слугу? – рассеянно спрашиваю я сам себя случайно вслух. — Ты про мага? — слишком тихо подошла ко мне королева, ее голос оказывается неожиданным, я дергаюсь от мимолетного испуга. — Он оказался никчемным дураком. Поплатился за сквернословие. — Надо было сожрать его живьем… — гортанно рокочет орк. — Ох, зачем перебивать аппетит, — улыбается она, плавно двигаясь к распростертому на камне Леголасу. Я не вынесу этого. Нет… нет. — Очнулся? — с материнской нежностью гладит она его по щеке, — вот и славно. Знаешь ли, страх — самая изысканная приправа к мясу, — улыбается она и в ее руке появляется широкий изогнутый кинжал. Леголас напуган, не то слово. Это видно по его мечущемуся взгляду. Он даже не может понять, что происходит. Лишь чует близкую и ужасную кончину. Он встречается со мной взглядом. В этот миг внутри меня что-то ломается со страшным треском. Ударяет изнутри, необратимо и оглушительно. Меч вылетает из ножен, рассекает воздух и вместе с ним королеву пополам, вдоль ее человеческого тела, от самой макушки меч вонзается между ее рогов и разрезает, словно кусок масла, до кромки змеиной кожи. Я оторопело вынимаю из замершего, но не рухнувшего тела меч. Кровь, запятнавшая его, дымится и испаряется. Странно, что он вообще оказался под рукой, ведь я выронил его в том гроте. Ночь оглашается смехом. Смеется и королева, раскрывая две свои половины словно ладони к луне. Каждая из двух становится еще одной полноценной. Теперь это две смеющиеся женщины, сопряженные единим змеиным продолжением их тел. Две пары рогов, две пары рук. Золото на груди рассыпалось и стало ненужным. Два обнаженных красивых женских тела, являющихся единым чудовищем. Кое-как я успеваю отскочить в сторону, и избежать удара смертоносного скорпионьего жала. — Так и знала, что ты трус, лжец и слабак! — синхронно сама с собой произносит королева. Что же я наделал… Это в любом случае уже был кошмар. Жаль, что Леголаса, пускай и ненастоящего, я все равно не сумел спасти. Из рук моих меч вырывает паук, метко метнув в него паутиной. Бороться за свое жалкое оружие я даже не пытаюсь. Азог тут же оказывается за спиной и обхватывает одной рукой, крепко прижимая к своей груди и тем самым обездвиживая меня. Даже дышать становится трудно. Я в крепких тисках как между двумя обломками скалы. Острый крюк, что вместо левой руки, орк подставляет к моему горлу. Я больше не почетный гость кровавого пира. И мне уготована самая страшная участь — смотреть на гибель собственного сына. — Эльфятина, она такая нежная, — обдает смрадным дыханием орк мою щеку, — сладкая… — облизывает, а я стою, не подавая признаков жизни. — Ada… — выговаривает Леголас, найдя меня вновь среди окруживших его чудовищ, и слово обращается в режущий сердце крик. Слезы на моих глазах размывают алые краски хлынувшего кровавого потока. Становится алым все вокруг. Я смаргиваю слезы. Смотреть невыносимо, но не смотреть я не могу. Унголианта распарывает беззащитное тело, ведя ровную глубокую борозду от ложбинки между ключиц до паха крепкой уверенной рукой. Две пары рук. Одновременно режет и свободными руками раздвигает вспоротые края мяса. Кидает кинжал в сторону, и следом прочь летят кишки. Нет, не так быстро. Руки женщины вытягивают их, сваливая в сторону. Она торжествующе смеется, глаза ее горят, она вся испачкана кровью. А Леголас продолжает кричать. От его внутренностей поднимается пар, даже воздух стал холоднее, будто смерть своим дыханием морозит воздух. — Ты наверно ждешь, когда твой драгоценный сынок помрет, да вопить перестанет? — насмехается надо мной королева, избавив разверзнутое тело от вереницы кишок. — Зря ждешь, он не помрет, пока я не вырву его сердце, таково заклинание, связавшее его. И зря ты поднял на меня меч, теперь его жертва напрасна. А платит он не только своею жизнью, — вынимает она печень и кладет на золотой поднос, услужливо подставленный одним из чудовищ. Оно ползет к другому похожему столу и там режет ее на мелкие кусочки небольшим золотым ножиком. У меня кружится голова. Леголас не кричит, его грудь рвано дергается в попытке дышать, пустой взгляд блуждает по сторонам. Он в самом деле не мертв, но уже и не жив. Она вынимает и другие органы. Я уже ничего не вижу, все вокруг плывет и вертится. Я не в состоянии что-либо воспринимать. — Веди его к столу, — велит на два голоса королева. И Азог ведет меня. — У тебя еще есть шанс искупить свою вину перед нами, — и кивает она на блюда, полные кровавых горячих яств. Я просто смотрю на разложенные аккуратно порезанные органы собственного ребенка, и даже мыслей в голове нет. Пусто. Королева воодушевленно берет вилочку, накалывает на нее кусочек… кажется это почка. Она хочет, чтобы я съел, тянет к моим губам руку с вилкой, как будто малышу. Азог тихо посмеивается, вибрация его хриплого голоса отдается во мне гулом. Я закрываю глаза и открываю рот. Может быть мое подсознание сжалится надо мной и заменит неведомый мне вкус сырой плоти чем-то более приемлемым? Да, заменит вкус и сделает так, что это не будет частью моего сына… Горячий кусок касается моего языка. Я не спешу его жевать, да и челюсть онемела, как и все тело. До моих ушей доносится хрип до сих пор не умершего тела. Я прижимаю кусок мяса языком к небу, чувствуя горечь, вкус крови, и проглатываю. Королева улыбается, и этой же вилочкой поддевает мясо с другого блюда и дает сожрать Азогу, он радостно принимает и жует, выказывая свое наслаждение утробным рыком, отдаленно напоминающим кошачье урчание. Королева дает кусочек и подошедшему Больгу. Он ест так же охотно и даже облизывается, бросая жадный взгляд на стол. — Угощайтесь, господа, — разводит женщина в стороны обе пары своих рук и берет еще одну вилку. Одна половина кормит вторую. Они кормят друг друга, о чем-то перешептываясь и посмеиваясь, будто всегда были дружными сиамскими близнецами. Азог выпускает меня, чтобы нетерпеливо запустить обе лапы в парное мясо. Я отшатываясь назад. Не чувствую ни ног, ни почвы под ногами. Тем не менее я иду к Леголасу. Становлюсь подле него, и смотрю на опорожненную от органов брюшную полость. Заглядываю в не менее пустые глаза. — Отец, — он не издает ни звука, но я читаю это по его губам. Под ребрами легкие для чего-то дышат, сердце зачем-то бьется. Это сердце виновато в том, что он до сих пор жив. Его надо вырвать. — Стой, стой, стой, еще рано, — останавливает меня королева. — Пока что он нужен нам живым. Ее оба лица, как и лица довольных орков, в крови. Она вынимает кинжал, все тот же кинжал, которым вскрывала Леголаса, и берет пальцами его ухо. Мое «нет» не слышит никто. На подставленный поднос Унголианта кладет два острых уха, только что отрезанных от головы Леголаса. — Это тебе, — показывает она кинжалом на Больга. Он тут же хватает уши и начинает грызть. Королева кинжалом размыкает уста Леголаса и запускает ему в рот руку. Вытягивает язык и отрезает его. — Это тебе, — Азогу. Теперь она протягивает руку, и слуга подает ей ложку. Ею она легко вынимает глаза, которые неотрывно все это время глядели на меня. Смотрели до последнего. Вынимает и дает той себе, что слева. А левая точно так же кормит правую — каждой по глазу. — А теперь твоя очередь, — показывает она на изуродованное изувеченное тело. — Он все еще жив. Слышишь, сердце бьется. Ну же… ведь ты только что хотел это сердце. И я тянусь дрожащей рукой к его груди. Запускаю в горячее склизкое нутро непослушную кисть. Нащупываю пульсирующий комок, и сжимаю его. Дергаю на себя, вытягивая вместе с артериями. Они обрываются, и в моих руках остается сердце, делающее последний свой удар уже вне тела. Теперь Леголас мертв. Леголас… Нет, он жив, лежит связанный. Ждет, как и я, когда Мирэнер спасет нас. Спасет. — Ну же, ешь, — ласково произносит королева. И я даже подношу кровавый комок к губам, но меня тут же скручивает от резкой сильной боли в желудке и выворачивает на землю. Меня рвет сначала кровью, затем желчью. И вот я уже просто стою на коленях, опершись на локти, и трясусь от озноба и боли. — Ну… я до последнего надеялась, — разочаровал я сразу двух королев. Унголианта скидывает на землю то, что осталось от Леголаса. И меня тут же кладут на этот же самый камень чьи-то сильные руки. Мое слабое сопротивление кажется разочаровывает их еще сильнее. Королева отходит и глядит на меня, лежащего на камне как будто по собственной воле — меня никто не держит, я не связан, но лежу, даже не пытаясь встать. Все что я делаю, это сдавленно скулю, захлебываясь своим кошмаром. Я не выдержал. Нервы сдали. Я проиграл. Давно проиграл. Ничего не получилось. А ведь можно было. Можно было! Азог разрезает на мне одежду серпом, что вместо руки. Поднимает за ворот, заставляя сесть. Больг стаскивает с моих плеч ненужные тряпки. Азог толкает меня, я падаю на место, ударяясь о камень затылком. Орк распарывает пояс, его сын снимает с меня сапоги. Следом за ними с меня сползают штаны. Я остаюсь наг, но мне уже нет до этого дела. Поздняя осень уже не кажется такой леденящей, когда лежишь на твердом камне, согретым кровью собственного ребенка, и глядишь в небо, ожидая схожей с ним участи. А чужие взгляды так и вовсе пронесшийся в небе мираж. Первый снег успел растаять. Но что же будет, когда они меня убьют? — Да, пожалуй… жаль будет, если такой красавец да без проку сгинет, — ухмыляется Унгулиатна шепнувшему что-то на ухо ей Азогу. Больг стоит у изголовья алтаря и наклоняется надо мной. Улыбается. Меня хватают за плечи и ноги, швыряют в сторону на землю. Падаю плашмя, перекувыркнувшись через плечо. Тут же пытаюсь подняться. Боль от удара прокатывает щемящей волной по моему телу. Слабость, которая одолевала меня и наяву просится, чтобы я лег и закрыл глаза. Но мою попытку подняться пресекает не она, а босая нога, пнувшая меня в груди и вставшая на нее. Огромная грязная орочья лапа. Если Азог надавит на меня посильнее, то наверняка проломит ребра. Но судя по его улыбке, если этот пункт и есть в планах, то он далеко не первоочередный. Он убирает ногу и отходит в сторону. Королева что-то кричит, и собравшиеся здесь полулюди издают доступный только их пониманию шум. Но даже я чувствую в нем ликование, как если бы все они радостно рукоплескали. Я приподнимаюсь на локти и вижу, как мне навстречу бежит многоножка, шустро перебирая всеми своими многочисленными конечностями. Испуг, удивление, страх — ничего из этого даже не успевает промелькнуть в моей голове, как я оказываюсь под ней, распростерт навзничь под отвратительным пузом насекомого. Ладонь моей правой руки пронзает насквозь, пришпиливая к земле, одна из остроконечных ног. Я вскрикиваю, пытаюсь выдернуть руку, бью по насекомому кулаком, не нанося тем самым никакого ущерба этой твари. Подходит орк, и помогает точно так же пронзить и вторую руку, услужливо подставив ее под острый коготь. Больг и Азог с обеих сторон хватают мои ноги, широко разводят в стороны, сгибая в коленях. Насекомое переступает их, и они оказываются за его лапами. Эта тварь смеется. Я запрокидываю голову и вижу скалящееся в улыбке смуглое лицо. Это чудовище наполовину мужчина и он заглядывает себе под ноги, чтобы полюбоваться мной. — Так удобно? — спрашивает у него Азог. — Сейчас проверим, — ухмыляется химера. И оттуда, где соединяются его ноги, образуя беспрерывный ребристый ряд, будто размыкается пасть. Неровные бардовые края расходятся в стороны, и из них выглядывает нечто отвратительное. Кроваво-красное, истекающее белесой слизью. Оно становится длиннее и увеличивается, выходя из брюха членистоногого. Чудовище изгибается и кладет этот мерзкий отросток мне на живот, его основание, где раскрылась обжигающе горячая плоть, приходится на мой пах, а конец достает до груди. — Да… То, что надо, — осведомляет он радостных этим известием уродов. Я крепко закрываю глаза, чувствуя на щеках предательскую влагу слез. Страшно понимать, что именно это за часть его чудовищного организма и что последует сейчас. Его бесконечных ног с лихвой хватает на то, что бы подцепить мой таз, попутно впивая в мясо гнусные когти. И мне остается лишь кричать, чувствуя, как меня разрывает пополам этим самым отростком, который пытается в меня войти. Его толщина, насколько я успел заметить, не меньше моего собственного кулака, хоть у самого конца он значительно уже. Но каким бы он не был, кажется, я сейчас умру лишь от одной попытки засунуть это в меня! Мои крики не заглушают, но поддерживают восклицания собравшихся здесь монстров. Жгучее, мокрое, проталкивается все глубже, преодолевая жалкие сопротивления моего тела. Кажется что мышцы, не желающие впускать в себя, просто рвутся. Внутренние органы сдавливаются изнутри, лопаются от давления и превращаются в фарш. Сильнейший спазм растекается ужасающей болью, от которой становится невозможно даже кричать. Он останавливается, и мои легкие наполняет ледяной воздух; покидает он их с натужным криком. Не знаю до конца ли он вошел, если это вообще возможно, но теперь начинает двигаться обратно. Мне кажется, что он подцепил все мои внутренности и тащит их вниз, отрывая, вырывая. Я задыхаюсь от спершей дыхание боли. Хриплю, втягивая ртом землю. Меня просто выворачивают наизнанку словно перчатку. Это невыносимо. И так не один или два раза, он продолжает двигаться в моих изорванных кишках уже с меньшим сопротивлением и набирая темп. Как только кожа на животе не лопается? Огромный член бьется изнутри об диафрагму, стучит сильнее, чем ошарашенное сердце. Не в такт, наперекор, сбивая его и заставляя то и дело замирать в страшной судороге. Я будто бы оглох, и все слышится как сквозь вату. Мне жарко, от напряжения ноет каждая мышца. Рук, пробитых когтями, я не чувствую. Из-под брюха, через сеть уродливых ног, я вижу перевернутую часть мира вокруг себя. Крошечную его часть, на которой столпились кровожадные твари, порожденные моими глубинными страхами. Я вижу и все еще горящий огонь, в который падает обугленное тело — веревки наконец-то окончательно прогорели. С другой стороны алтарь, окрашенный кровью. Там стол, с остывающими останками… они не все сожрали. Все замедляется и плывет, кажется именно сейчас я и умру. Прямо так, под каким-то чудовищем… Но он вдруг выходит из меня потянув все наружу, и отпускает. Когти, пронзившие мои руки, поднимаются вверх, руки тянутся за ними, но снимаются, отстают и бессильно падают на землю. Теперь я вижу звездное небо. Вечно прекрасное. Всегда прекрасное. Чтобы не происходило под ним. — Ну что, теперь наше главное блюдо приправлено достойным соусом? — издевательски спрашивает королева — точнее одна из ее голов, склонившаяся, дабы получше разглядеть меня. Вторая ее часть как-то скучающе смотрит в сторону. — Мы есть сегодня будем, или так и продолжим пялиться на никчемный кусок мяса, плавающий в киселе из собственного дерьма и крови? — она бьет меня под ребра паучьей ногой. – Ах, я забыла про сопли и слезы… — Так не пойдет… — задумчиво смотрит одна половина на вторую, — иди сюда, — раскрывает королева свои объятия и вторая она, хоть и крайне недовольная, принимает их и целует ее в губы. Их лица сливаются через этот поцелуй, затем плечи и так становится снова целой. — Вот, а то два рта кормить, — улыбается королева, — давай посмотрим, что хоть там получилось, — кидает она Азогу и тот тут же нагибается ко мне, присев между моих ног. Его крюк касается острием солнечного сплетения, обозначая его глубокой раной, медленно погружая металлическое острие все глубже под кожу. Эта боль по сравнению с той, что рвала меня на части секунды назад, кажется лишь бледным призраком, не способным даже напугать. По-моему я смеюсь. Да, правильно, это мой смех. Азог улыбается в ответ, и, глядя в глаза, вспарывает мой живот до конца. Я смотрю на себя и вижу, как из разверзнувшихся тканей вываливаются наружу множество личинок и насекомых. Они лезут нескончаемым потоком, поднимаясь горкой, будто кипят. Тараканы, многоножки, двухвостки, червяки, все это копошится во мне как в теплой уютной выгребной яме. Все смеются надо мной, а я снова кричу. Пытаюсь смахнуть с себя все это. Они овивают руки и ползут по ним. Их не становится меньше, они лезут и лезут. Я вскакиваю на ноги, тут же, падаю. Катаюсь по земле, и вдруг обнаруживаю, что мой живот цел и нет никаких насекомых. Но моя попытка их отогнать вызвала настоящий фурор. Я озираюсь по сторонам и кажется, что смеющиеся лица сами по себе есть страшные уродливые звери. Они кружатся каруселью и становятся все ближе, сжимая меня в тесном кольце. Я чувствую их дыхание на себе, они дышат мной, растрачивая мою жизнь как кислород. Они будут дышать и смеяться, если я умру? Эти лица проникают внутрь моей головы и разрывают ее не менее мучительно, чем разрывало меня до этого. И вдруг все замолкает. В костре, рядом с которым я оказался, что-то зашевелилось. И это что-то привлекло внимание каждого, в том числе и мое. Огонь потрескивает, живет своей жизнью, и это движение наверно показалось. Но нет, что-то черное вновь движется в нем и вываливается из пепелища на землю. Извивается на земле. Черное обугленное тело с кровавыми пятнами открытого мяса. Я пытаюсь отползти назад. Это сон. Это не был Мирэнер, и тем более не является им сейчас… Я вижу зеленные глаза, вдруг устремившие на меня взор. И на четырех костях, будто жуткий человекообразный паук, изуродованный пламенем труп подбегает ко мне. Не отбиться, не оттолкнуть, не убежать. Я кричу. Падая на землю спиной. Он сверху на мне. Клацает зубами возле уха, вонзает в меня ставшими как иголки пальцы. Он сдирает с моей щеки кожу. Я пытаюсь выдавить ему глаза, чтобы хотя бы лишить возможности видеть. Мои пальцы угождают в жадную пасть, и он просто откусывает их. Я кричу, поддаваясь вперед. Слепо толкаю тьму перед собой. Ладони упираются в чью-то грудь. — Ваше величество, ваше величество! — повторяет чей-то голос. — Не кричите! — и прижимает к моему рту ладонь. — Простите, но я боюсь, что вас услышат, — мой голос пытается прорваться сквозь преграду, но тут же сжимается в груди, понимая лучше меня, что кричать не стоит. Рука освобождает мой рот, и я тут же перекидываюсь через подлокотник, извергая из своего желудка все его скудное содержимое. Меня трясет, я не могу вымолвить ни слова. Эисорин берет мое лицо в ладони. — Ваше величество, — он очень сильно напуган, — простите… я кое-как сумел вас разбудить. Помогает он мне сесть обратно, поправляя подушки под спиной. Достает платок, чтобы обтереть мои губы. — Я проснулся? — спрашиваю я, не веря в это. — Да… да! Только мне пришлось… простите, — он аккуратно затрагивает мою левую руку; из-под ногтей торчат иглы. Пальцы в крови. Ногти потемнели. Я устало вздыхаю и отворачиваюсь — Эисорину надо теперь достать эти иголки. Все, что могло бы стать криком, силой воли обращается в жалобный тихий сдавленный стон. Стон жалости к себе, обиды, страха и боли. Когда же кончится весь этот кошмар?