Прекрасное ужасно

Так приятно после долгого дня окунуться в объятия собственной постели. Впервые за долгое время я засыпаю с улыбкой на лице. Ведь Леголас пожелал мне приятных снов, и я уверен, они будут таковыми. — Трандуил, — будит меня чей-то голос. Все расплывается, глаза не сразу адаптируются к свету. И почему так ярко горят свечи? Моргаю, силясь различить мутный образ перед собой. Поднимаюсь на подушках повыше и делаю пару массирующих движений у переносицы. — Трандуил, — до боли знакомый голос, но я никак не могу вспомнить, кому он принадлежит. Поднимаю глаза и вижу мужчину. Он улыбается, подходит ближе и садится на кровать около моих ног. — Это все еще сон? — оторопело спрашиваю, разглядев своего гостя. — Нет, это наша с тобой реальность. Лишь только наша. Все кажется чересчур явным, настоящим, сны такими не бывают. Но это даже не моя спальня. Постельное белье из голубого сатина превратилось в красный шелк. Сама кровать стала гораздо шире. Она укрыта балдахином, и красный навес колышется от легкого ветра. Ветер? Поворачиваю голову и вижу огромное окно, нет, это даже не окно, а выход на террасу. Нет дверей, лишь легкие шторы танцуют по воле бриза. Чувствую запах моря, слышу крик чаек и бьющиеся о берег волны. — Не бойся, — он улыбается, — что твой взор так загнанно мечется по бездушным стенам? Лучше смотри на меня. И я смотрю ему прямо в глаза. По спине пробегает холод, я начинаю дрожать от ужаса перед тем, что не могу отвести от него взгляд. Он гипнотизирует своей красотой. Что со мной происходит? Я словно пьянею от того, что он находится рядом. Он поднимается, чтобы подойти и сесть поближе. Склоняется, упираясь руками по обе стороны от меня, и тянется к губам. От нежного прикосновения все тело разом становится ватным, а разум немеет. Он медленно отлучается от моих губ, не сводя пристального взгляда. И я понимаю, что хочу смотреть в его глаза вечно. Как же они прекрасны... — Я и не боюсь, — шепчу, не в силах говорить в голос. Все, что сейчас я чувствую, это беспредельное восхищение. — Ты очень красивый, — он проводит по моей щеке подушечками пальцев, произнося эти слова. Гладит волосы и снова целует, так же легко и невесомо, как касается прозрачных штор свежий ветер. — Нет никого прекраснее тебя, — почти неслышно говорю, чувствуя на своих губах его дыхание. В ответ улыбка. — Я хочу тебе кое-что показать, — он встает с кровати и подает мне руку. Я поднимаюсь, и он ведет меня к трюмо с огромным зеркалом. Усаживает на стул перед ним и встает за спину. — Смотри. В зеркальной глади два лица, освещенных свечами. Его, совершенное, прекрасное, и мое, в точности повторяющее идеальные черты. Абсолютно такое же, но во мне нет этой неповторимой прелести, которой сияет двойник. Будто я его бледная копия. Дешевая репродукция, лишенная изящной кисти мастера и всякого смысла. — Это так странно. — Ни капли, — он берет щетку для волос, — посмотри внимательнее на себя, — проводит ею от корней до самых кончиков, — ведь ты так прекрасен, — склоняется к уху и шепчет, — мы так прекрасны, — и дальше продолжает ласково водить щеткой по волосам. Я закрываю глаза на пару секунд, а когда открываю, снова смотрю в зеркало, улыбаясь нашему отражению. И как я сразу не увидел, насколько мы красивы. — Вот видишь, — в его голосе улыбка. А я не могу отвлечь взгляд от собственного отражения, как недавно не мог оторваться от глаз двойника. — Посмотри на меня, — он поворачивает мое лицо к себе, и наши взгляды встречаются, — тебе необязательно любоваться холодным отражением, когда есть я. Ко мне ты можешь прикоснуться, — он берет мою руку и кладет себе на щеку. — Меня ты можешь поцеловать... Он целует меня, и я отвечаю ему, чувствуя невыносимое наслаждение от сладости его губ. — Совершенная красота. В твоих руках, в моих руках, — он увлекает меня к постели, будто в танце, и толкает спиной на алый шелк. — Есть только мы и наша красота, — его голос я готов слушать целую вечность. — Трандуил, — его дыхание щекочет ухо, — скажи, — язык оставляет на нем влажный след, а я прижимаю ближе к себе желанное тело, сжимая в ладони светлые волосы, — скажи это. Ведь нет прекраснее музыки, чем звук собственного имени. А оно у нас одно на двоих. — Трандуил, — и я тут же открываю глаза, встречая тускло освещенный потолок. Сказать, что я растерян, значит не сказать ничего. Мой сон прервался от того, что я произнес имя вслух и разбудил сам себя. Что это было? Оглядываюсь по сторонам. В темной комнате я один. Нет ничего, что бы напоминало о таинственном госте из снов. Лишь чувство пустоты внутри. Опускаю голову на подушку и закрываю глаза. Если бы я снова мог окунуться в этот сон... Мне удалось уснуть, но на этот раз не было в моих видениях ни моря, ни красного шелка, ни его. Вообще ничего. — Доброе утро, ваше величество. — Ванная готова. В моей спальне двое слуг, Ландини и Мирэнер. Один зажигает новые свечи, второй ставит свежие цветы в вазу, все как обычно. Спускаю ноги на пол, и Ландини подходит ко мне с халатом. Накидывает его мне на плечи, и я иду в ванную. Теплый ароматный пар наполняет легкие. Я поднимаюсь по широким ступеням, прохожу по краю ванной и спускаюсь в воду. — Как вы себя чувствуете? — кроткая улыбка Мирэнера кажется мне такой неуместной. И сам он неуместен, ни он, ни Ландини. Хочу остаться один. Чувствую себя разбитым или даже одиноким, а от их присутствия только хуже. — Может быть, это вас взбодрит? — Ландини спускает на воду поднос и подталкивает его в мою сторону. Легким судном он подплывает ко мне, и я не остаюсь равнодушным, когда все же решаю посмотреть, что мне подали. Слуга сидит на борту ванны, подогнув под себя ноги, и говорит с широкой улыбкой: — Как только в порт прибыли торговые корабли, наши купцы тут же приобрели это лакомство, чтобы привезти вам. Оно великолепно подойдет к вашему любимому вину, попробуйте. — Что это? — аккуратно беру с тарелки твердый кусочек чего-то темно-коричневого, почти черного, и кручу в пальцах. — Не стоит долго держать в руках, он растает, — дает совет Ландини вместо того, чтобы ответить на вопрос. — Ох, простите, это шоколад. — Шоколад, — повторяю новое слово. — Из чего он? — Из какао бобов. Моя правая бровь приподнимается от такого ответа. О бобах я знаю, а вот о какао бобах не слышал. — Вы его сами пробовали? — Конечно. Как мы можем предлагать вам что-то, не убедившись в его свойствах? — И каков он на вкус? — по-прежнему недоверчиво кручу шоколад, который и в самом деле начинает таять, пачкая пальцы. Подношу его к носу и улавливаю непривычный, но приятный запах. — Сладкий, с горьковатым привкусом. — А тебе точно можно доверять? — спрашиваю у слуги, но не серьезно, скорее шутливо. — Мой господин, я с радостью продемонстрирую вам, что он съедобен и не причиняет вред здоровью, уж больно он мне понравился, — он опускает глаза на тарелку с шоколадом и картинно облизывает губы. Мирэнер, все это время молчавший, начинает тихо смеяться. Я тоже улыбаюсь и откусываю краешек кусочка, пробуя шоколад. — Интересный вкус, и горький, и сладкий одновременно. Не расписывая всю палитру красок, молча наслаждаюсь ею. Вкус многогранный, но эти две черты, горечь и сладость, самые яркие. Мне нравится, и я кладу в рот весь кусочек. — Вот. А с вином они просто идеальная пара! — весело сообщает Ландини. — Все-таки ты замыслил недоброе, — с делано серьезным лицом заявляет Мирэнер. — Что? — Ландини даже немного растерян. — С утра пораньше предлагать королю вино, — Мирэнер хитро щурится. — Споить решил? Да? — Я?! — он округляет глаза и вскакивает на ноги, что вызывает во мне смех. Поняв блажь этого страшного обвинения, Ландини тоже начинает смеяться. — Ах ты шутник! — ругается он сквозь смех на собрата, снова опускаясь на бортик. — Сам-то вон, уже пьян, — Ландини говорит про чуточку раскосые глаза Мирэнера, которые в самом деле кажутся пьяными. — Да что ты..! — Зато какие большие глаза ты умеешь делать, Ландини, — говорю, пряча улыбку за бокалом вина. — Теперь я знаю, какого они цвета. — И какого же? — игриво спрашивает он. — Карие, почти черные. Это и есть цвет шоколада. Он тут же смущенно отводит взгляд. — Ой-ей, теперь его щеки можно сравнивать с цветом вина у вас в бокале, — смеется над ним Мирэнер. — А соль? — следом неожиданный вопрос. — Что соль? — Ландини сводит к переносице брови. — Ты ее добавил? — Куда? — В ванну. — Суп решили из меня сделать? — вмешиваюсь я. — Нет, — смеется Мирэнер, — соль для ванн. Она ароматизированная и на кожу благотворно влияет. И судя по тому, что я не чую обещанного запаха «благоухающего весеннего сада», либо описание ее аромата преувеличено, либо ты ее просто забыл добавить, Ландини. — Ой. — Так и знал. — А сейчас можно добавить? — Прикажите его высечь, — обращается ко мне Мирэнер, показывая в широкой улыбке белоснежные зубы. Я снова смеюсь. — Ничего страшного. Сделаете ванну с солью в следующий раз. Сейчас и так все великолепно. Как же, в самом деле, здорово сочетается вино с шоколадом. Я даже прикрываю глаза от удовольствия, смакуя на языке их вкус. — А еще шоколад способен поднять настроение, — дает справку Ландини. — У меня для этого есть вы, — мой ответ их веселит, а меня веселят их улыбки. — Есть еще сюрпризы из заморских стран? — интересуюсь я. — Да, — отвечает Мирэнер. — Привезли ткани, вам наверняка они придутся по душе. Особенно шелк. Такого тонкого и нежного мы еще не видели. — А какие цвета! Жемчужно-белые, голубые, нежно-розовые, — добавляет Ландини. — Поднимите бокал на свет, — вдруг просит он меня. Я это делаю, и хрусталь просвечивается, придавая красному вину рубиновый окрас. — И вот такого цвета. Струящийся алый шелк, целое море! С ним не сравнится тот, что привозили ранее. Он нежнее нежного. Я бы на вашем месте приказал пошить из него постельное белье. Такая роскошь! — Ваше величество, с вами все в порядке? — голос Мирэнера. — Простите, я что-то не то сказал? — Ландини. — Нет, все в порядке, просто пора уже выходить из воды. Мне на самом деле стало не по себе. Эти двое служат мне очень давно, поэтому мгновенно угадывают любое мое настроение и эмоции, с ними я не ношу "масок", в них нет смысла. И иногда мне кажется, что они способны читать мои мысли и знают меня лучше, чем я сам. Но откуда Ландини мог знать о красной постели? Не видел же он мой сон. — Ландини, — обращаюсь я к нему, уже укутанный в мягкий халат. — Красные простыни, я хочу спать на них уже в эту ночь. — Да, ваше величество, — кланяется, понимающе улыбаясь. Мой начавшийся в ванной завтрак продолжается в спальне. Я разделяю его с Ландини и Мирэнером, как, бывает, делаю это в хорошем расположении духа. Сейчас я подумал о том, что могу надеяться и на компанию сына, но отдергиваю эту мысль. Не могу позволить ему видеть меня в таком виде. С влажными волосами, в халате. И это несмотря на то, что он лицезрел меня в гораздо худшем состоянии. От воспоминания о тех событиях меня передергивает ознобом, они кажутся далеким и чужим кошмаром. — Ваше величество, Трандуил, — добавляет Ландини мое имя к официальному обращению, — вам ли быть таким угрюмым? — он подливает мне вино. — Неужели приснился плохой сон? — Сны либо хорошие, либо «не помню», иначе не положено королям, — говорит, обращаясь к Ландини, Мирэнер. — Ой, умник. Они снова заставляют меня улыбаться. Я искоса смотрю на трюмо. Зеркало не такое большое, как во сне. У меня даже щетки для волос такой нет, всегда пользовался гребнем и был доволен. Может, в самом деле сделать кровать побольше? С балдахином. И как же мне не хватает окна. Воздух в спальне всегда свеж и чист, но эти замкнутые стены давят, как клетка. И я хочу, чтобы моя спальня была на берегу моря, как во сне. И чтобы не было стены, чтобы были лишь шторы. Чтобы не было надобности в стенах. — Мой король, — отвлекает меня от фантазий Мирэнер, — ваши волосы высохли, позвольте расчесать их. Он идет к трюмо и ждет, когда я подойду к нему. А во мне вдруг просыпается страх перед этим зеркалом, словно, если я в него посмотрюсь, свершится что-то необратимое. — Нет, лучше ты сюда иди. Мирэнер подходит и принимается расчесывать мои волосы, пока я и Ландини пьем вино. — За ваши прекрасные длинные волосы цвета серебра, — говорит тост Ландини, поднимая бокал. — Думаешь, мой серебряный волос прекраснее чем твой, медный? — пью, прищурившись на него. Он улыбается. — Ну, не знаю, — протягивает Ландини, — Мирэнер, кому бы ты предпочел заплести косы? Мне или нашему королю? — даже с каким-то издевательством спрашивает он, явно довольный тем, что сидит и пьет вино, в то время как Мирэнер работает гребнем. — Ну уж явно не тебе. — Ах, как так? — театрально прикладывает Ландини ладонь к груди, играя изумление. — Ваше величество, вы это слышали? Да он сейчас вам волосы в косу заплетет! — Пускай делает, что хочет, настоящую красоту не испортить. Мы снова смеемся. Но я тут же переключаюсь на слово «красота» и умолкаю. «Совершенная красота» — звучит в моем мозгу. — Мой повелитель, насчет тканей, не желаете ли вы себе пару новых нарядов? — Да, пожалуй. Может, вечером. Сейчас не хочу ничего смотреть. — Как соизволите. *** Желание примерить к лицу ткани не возникает и вечером. Я до сих пор избегал зеркал, боясь встретиться со своим отражением. — Отец, тебя что-то беспокоит? Если уж не завтрак, то ужин я позволил себе разделить с сыном. И шоколад с красным вином из Дорвиниона пришелся и ему по душе, что доставило мне больше радости, чем собственное знакомство с этим десертом. — Нет, ничего важного. Мы сидим вдвоем в просторной комнате, находящейся в нижней части дворца. По одной из стен тонким водопадом бежит ледяная вода, негромко журча и образуя водоем, в котором плавают кувшинки. Вокруг него настоящий маленький зеленый сад из карликовых деревьев, камыша и разноцветных цветов. Вдоль стен горят свечи, мешая запах воды с плавленым воском. А блики от водной глади разрисовывают потолок и стены так, что не нужны здесь иные украшения. Помимо всего этого, здесь теплый камин, дарящий тепло и уют. Напротив него мы и расположились, чтобы провести этот вечер. Треск огня, журчание воды, запах свечей и вкус вина. Самое важное в этом букете - это улыбка родного сына. — А ты никогда не задумывался о своей красоте? От моего вопроса глаза Леголаса удивленно округляются. — А должен? — А почему бы нет? Он отводит взгляд и отпивает вино. — Может быть. Я думал и об этом, когда сравнивал себя… Леголас замолкает на полуслове. Но я все равно понимаю, про кого он говорит. Эту тему лучше не трогать, но он сам продолжает. — Все равно не могу понять. Я выше во всем, и в переносном, и в буквальном смысле. Тем более внешность. — Леголас, — я присаживаюсь к нему поближе. — Ты еще встретишь ту, что предначертана судьбой. Он поднимает на меня глаза, и я вижу в них неумолимое непонимание того, как могло произойти подобное. Как та, что была так близка, смогла променять его. Больше всего его угнетает то, на кого именно переметнулись ее чувства. Кажется, сильнее всего пострадало его эго, а не сердце — к великому огорчению, это я вынужден признать. — Не стоит сравнивать себя с гномами. Мы слишком разные. Это как сравнить холодное и горькое. У них своя история, свой менталитет, свои критерии красоты, свое понятие жизни. — Что? — из губ Леголаса вырывается нервный смешок. — А как так вышло, что вкусы и понятия красоты Тауриель совпали с его? И как ты вообще такое можешь говорить после того, как один из них чуть было не изнасиловал тебя, более того — чуть не убил?! Или тут тоже что-то совпало?! По комнате эхом звенит звук пощечины. Я не сразу опускаю руку, а Леголас не сразу поворачивает на меня лицо, отвернувшееся при ударе. Леголас касается щеки кончиками пальцев, будто проверяя ее целостность, но тут же теряет к ней интерес и опускает руку. Его отсутствующий взгляд отправляется к огню и застывает на нем. — Что же на самом деле произошло той ночью? — спрашивает он сухим голосом, вместо того чтобы кричать на меня в истерике. — Не знаю, — не шевеля губами. — А где Аркенстон? — Почему ты спрашиваешь? — Потому что его нет на месте. В сокровищнице. Не может быть. С того вечера, когда он показал мне, куда положил его, я не спускался в сокровищницу. И никто, кроме меня и Леголаса, туда войти не может, вход в нее зачарован. — Удивляешься так, будто ты не брал, — Леголас пьет вино. — Я тебе рассказывал о призраке, который привел меня и Эисорина к тебе? — Что? Вы… — Можешь мне не верить, но Эисорин тоже слышал и видел его. И этот же самый звук шагов, за которым мы следовали в горе, готов поклясться, вчера вечером я слышал его. Мои руки дрожат. Не могу поверить, что они тоже его видели. — И знаешь, где я еще слышал эти шаги? — поворачивается и ловит мой взгляд. — Около твоей спальни. — Что ты хочешь этим… — А то, что тогда нечто заставило меня забрать этот камень из горы. Я повиновался чьей-то воле. И это нечто, скорее всего, привязано к Аркенстону. — И это нечто спасло меня. — Надеюсь, не потому, что другого уже загубило, – ядовито проговаривает Леголас мне в ответ. – Где Аркенстон, отец? — Не знаю. Леголас вспыхивает и резко встает с дивана. Я не успеваю сказать ни слова, прежде чем он скрывается за дверью. *** Не могу отойти от разговора с сыном. Нет, это скорее была ссора. Пощечина... Как я мог его ударить? И эти его обвинения. Не брал я камень! Даже не спускаюсь в сокровищницу, чтобы своими глазами увидеть отсутствие Аркенстона, сразу иду к себе. Леголас сказал, что тоже видел то существо. Значит, это не плод воображения, оно в самом деле существует. «Я тот, от чьего сердца ты откажешься», я помню эти слова. Аркенстон, надеюсь, ты не сам сбежал из сокровищницы? Войдя в спальню, я застываю на пороге, и забываю все, что крутилось у меня в голове. Вместо привычных розовых и белых лилий я вижу в вазах розы терпкого красного цвета. Их сочные бутоны будто кто-то окунул в свежую кровь, и потом поставил цветы истекать росой и источать тонкий аромат. Ступая к кровати, я знаю, что увижу, и все-таки вздрагиваю, когда взгляд падает на постель порочного красного цвета. Подхожу к ней медленно, даже боясь дышать, будто это мираж, который может развеяться в любой момент. Постель застелена красным атласным покрывалом с тонким золотым узором. Я отгибаю его край и аккуратно касаюсь шелка. Мне кажется, что он плывет от моей руки, словно вода. Такой нежный и гладкий. Откидываю покрывало и ложусь на одеяло спиной. На секунду мне кажется, что кровать кружится каруселью. Я сажусь, прогоняя эту иллюзию, и смотрю на букет роз, который начинает расплываться перед глазами. Мне не верится, но я вижу, как лепестки опадают на пол, букет вянет. Закрываю глаза, трясу головой и снова смотрю на цветы: они по-прежнему свежи и прекрасны. Кажется, со мной что-то не так. Подхожу к зеркалу и сажусь перед ним. От замешательства после увиденного, я забываю о своем опасении зеркал и смотрю в него. Мои губы растягиваются в улыбке. Склоняю голову сначала к одному, потом ко второму плечу, желая разглядеть отражение со всех ракурсов. — А я уж думал, что больше никогда тебя не увижу. Как же ты красив, — передо мной сидит тот самый мужчина из сна. Идеальный, совершенный. Рука тянется к нему, но пальцы не в силах коснуться того, кто по ту сторону зеркала. Но я могу прикоснуться к себе. В его глазах я вижу коварство и страсть. Томная улыбка говорит о том, что он любит поиграть, мне это по душе. Его движения медленны и изящны. Он проводит рукой по щеке, не отводя от меня взгляд. Клонит голову к плечу, откидывая волосы назад, и гладит шею. По спине бегут мурашки от этих прикосновений. Он пробуждает во мне желание. С ключицы пальцы поднимаются по горлу к подбородку и касаются приоткрытых губ. Проскользнув по ним к щеке, они возвращаются обратно, но теперь более откровенно, утопая в мягких губах. Кончик языка задевает подушечку пальца, и я прикрываю глаза, на мгновение теряя своего двойника из виду. — Ваше величество, — за спиной голос Ландини. Он входит в комнату через двери, которые ведут в умывальню. Я наблюдаю за ним через зеркало, не спеша оборачиваться. Чувствую растерянность от того, что кто-то вот так запросто вторгся, разрушив наше единение. Но я сам виноват, совершенно забыл… — Прошу вас, — он услужливо кланяется и смотрит исподлобья, улыбаясь. Я прохожу за слугой в умывальню и устраиваюсь в приготовленном для меня кресле. На этот раз воздух не наполнен горячим паром, но он все равно влажный, теплый, и в нем витают приятные сладкие ароматы, призванные расслаблять и погружать в блаженство того, кто их вдыхает. Ландини пододвигает ко мне небольшую ванночку, наполненную горячей водой, на поверхности которой плавают лепестки роз. Я ставлю в нее ноги. — Ты зажег красные свечи, — говорю, обратив внимание на цвет зажженных свечей. — Теперь красный будет везде? Ландини улыбается. — Вам к лицу этот цвет. Я бы хотел видеть вас в алом платье, уверен, это было бы великолепно. Жаль, что сегодня так и не состоялась примерка. — Хм, с чего вдруг такие умозаключения? — Что? Вы про то, что красный вам идет? Это мое личное мнение. Когда привезли ткани и мне в руки попал красный шелк, я сразу подумал, что он бы отлично на вас смотрелся. — Скорее, ты решил, что я на нем буду смотреться хорошо, а не он на мне. Ландини глупо открывает рот, потом опускает к полу глаза и тихо произносит: — Простите, — с его лица пропадает вся непринужденность, и он сосредотачивается на работе. Берет лежащее рядом с ним полотенце, разворачивает и кладет на пол, чтобы я поставил на него ноги. Когда я это делаю, слуга убирает ванночку и обтирает мокрую кожу полотенцем. Пододвигает низкий пуфик и кладет на него мои ноги. Сидя на коленях, Ландини выливает себе на руки розовое масло, растирает в ладонях и мягко обхватывает руками ступню моей левой ноги. От первого же прикосновения по телу разливается тепло. Я закрываю глаза и откидываю назад голову. Умелые руки знают свое дело и выполняют его мастерски. Хочется стонать от наслаждения, чего я никогда не позволял себе во время подобных процедур. Мои руки мнут подлокотники, не в силах оставаться в бездействии, и я выдыхаю тихий стон, чувствуя, как от этого удовольствие становится еще слаще. Приоткрываю глаза и смотрю на слугу, который все так же сосредоточен на ногах. Его голова склонена, он выглядит кротко и смиренно. Так неинтересно. — Ландини. — Слушаю вас, ваше величество, — не поднимая глаз. — А почему ты молчишь? — Не смею мешать вашему отдыху. — Ммм, — что-то среднее между стоном и задумчивым мычанием. — С каких это пор твоя болтовня перестала быть одним из атрибутов отдыха? Он наконец-то поднимает на меня глаза. — Простите, просто мне показалось, что вы не расположены сегодня к беседам. — А если быть честным? Его руки замирают на секунду, но слуга тут же спохватывается и продолжает массаж. — Если быть честным, то мне стыдно за свои слова, за этот шелк, — неясно проговаривает он, опустив глаза. — Рыжие волосы и стыдливость плохо сочетаются. Ландини улыбается. — А я ведь сказал верно, не так ли? — Вы всегда говорите верно, — заторможенно отвечает он, явно не поняв, про что я. — То есть в самом деле, в первую очередь ты подумал про то, что я буду прекрасно смотреться на красной ткани, а не она на мне? Его глаза испуганно округляются, и он спешит их спрятать, снова обращая взгляд к ногам. — Ну что ты, я ведь сказал, стыдливость тебе не идет. Ландини нерешительно поднимает на меня глаза и хочет что-то сказать, но я его перебиваю: — Не отлынивай от работы, — и нетерпеливо шевелю пальцами ног, привлекая к ним внимание, так как его руки снова замерли. Ландини возобновляет свои манипуляции с ногами и между тем думает, что сказать. — Если быть честным… — подталкиваю я его к ответу, зная, что если бы я был не прав, он бы сказал мне это сразу. — Да. В первую очередь я подумал о том, что эта ткань идеально подойдет для вашей постели. И не только потому, что она нежная и гладкая, а еще и по той причине… что вы бы выглядели на фоне красного шелка… — Красиво? — выбираю самый простой из всех эпитетов. — Страшно красиво. Ландини смотрит мне в глаза, а его улыбка кажется горькой. Будто я вынудил его признаться в смертном грехе, за который его завтра же казнят. Меня это забавляет. — А без фона алых простыней я красив? Сначала слуга смотрит на меня с каким-то подозрением и хмурит брови, потом отвечает. — Да. — Как-то неубедительно, — протягиваю я и отворачиваюсь в выдуманной обиде. — Что с вами сегодня? Мой король, вы на себя не похожи. — А на кого же я тогда похож? Слуга растерян, не знает, что сказать. Зато я знаю, что хочу услышать. — Ландини, так я красив? — Да, мой король. Вы самый прекрасный из всех, кого мне довелось когда-либо видеть. — И много ли ты видел? — спрашиваю с насмешкой. — Ты говоришь искренне? — Конечно, ваше величество. Вы можете спросить о своей красоте любого, и каждый ответит, что вы несомненно прекрасны. — Докажи, — я довольно улыбаюсь, снова видя Ландини в растерянности. Интересно, что он предпримет? И начинается что-то интересное. Он склоняется к моим ногам ниже и целует кончики пальцев. Нежно, трепетно, будто руки прекрасной деве. Смотрит на меня исподлобья и продолжает целовать ноги. Касается губами ступни, даря ей пару поцелуев, и снова возвращается к пальцам, на которых пытается поставить преждевременную точку. Он поднимает голову, глядя мне в глаза и встречая мою благосклонную, довольную улыбку. — Почему остановился? Продолжай. Не стесняйся. И он снова склоняется к ногам. Целует пальцы, подушечки стопы, и я чувствую, как по чувствительной коже свода скользит горячий, влажный язык. Откидываюсь на кресле и смотрю на Ландини из-под прикрытых ресниц. Его глаза закрыты, он держит мою ногу обеими руками. Одна крепко сдавливает щиколотку, вторая обхватывает стопу над пяткой. Его язык идет по ступне вверх и проскальзывает между пальцев так, что по телу бегут щекотливые мурашки. Я шумно выдыхаю от удовольствия и сминаю мягкие подлокотники. Ландини накрывает большой палец губами, обсасывая его, и снова щекочет языком между пальцев. Его рука начинает гладить ногу выше, по голени, по икре. Моя вторая нога соскальзывает с пуфика, чтобы не мешать ласкам. Горячий язык убегает по боковому краю стопы к подъему. Ландини целует щиколотку, гладит пальцами внутренний сгиб колена, что приятно отдается в теле. Губы поднимаются выше, к колену, рука — к бедру, и я ставлю свободную ногу ему на плечо, приостанавливая. Ландини нехотя отрывается от поцелуев и смотрит мне в глаза. — А у тебя не только руки умелые, но и рот. — Вы хотите, чтобы я остановился? — его дыхание сбилось, это слышно в голосе, и мне это льстит. Он возбудился от того, что целовал мои ноги, это видно даже в его взгляде, который загорелся желанием. — А чего хочешь ты? — Вас, — выдыхает он, продолжая гладить мои ноги. Рука, что так нагло взбиралась по бедру, движется выше. Он прижимается губами к колену, а я подставляю под его губы вторую ногу. Он тут же берет ее за пятку и целует подушечки стоп. Обхватывает палец ртом, щекочет языком нежную кожу, и я издаю стон от новой волны ощущений, закрыв глаза. Поднимая веки, понимаю, что моя нога уже лежит коленом на его плече. Он целует кожу чуть выше него, а вторую ногу ласкает по внутренней стороне бедра. Он встречаться со мной взглядом и легким движением руки распахивает мой халат, обнажая тело. Опустив ногу на пол, он припадает к моему животу и быстро взбирается по нему поцелуями к груди. Мои руки тут же перемещаются с кресла на него. Одна зарывается в волосы, а вторая гладит по спине сквозь тонкую рубашку. Я сжимаю рыжие волосы сильнее, когда его губы ловят в свой плен сосок, мучительно лаская. Он лижет нежную кожу, сосет, слегка оттягивая, и покусывает, что причиняет легкую боль, которая доводит сладость до безумия. — Сними ты ее, — нетерпеливо приказываю, пытаясь добраться до чужих плеч. Рубашка тут же летит на пол, и я беспрепятственно кладу ладони на горячую кожу Ландини. Он прижимается грудью к моей груди в объятиях. Я подставляю шею под поцелуи, и получаю их страстный жар сполна. Его руки жадно скользят по всему телу, губы стремятся покрыть каждый миллиметр кожи. Он почти настигает мои губы. Но я преграждаю этот жест пальцем, не позволяя поцеловать себя. На секунду опешив, он принимает мой палец ртом, заглатывая его наполовину, и сосет. Язык ласкает подушечку, тесно прижимая палец к ребристому небу, и это становится вовсе невыносимым. Свободной рукой я сжимаю волнистые волосы, и веду его голову вниз. Он послушно подчиняется, не забывая орошать поцелуями все, что попадается на пути его губ, и, наконец, касается самого чувствительного места. Ландини без промедлений обхватывает член губами и начинает сосать. Я зажмуриваю глаза, откидываю голову в стоне и сжимаю его волосы еще сильнее. Это наслаждение граничит с мукой. Мне хочется кричать, но любой звук превращается в стон. Ландини мягко сжимает член у основания, второй рукой крепко держится за мой таз. А его губы и язык терзают нежную плоть почти болезненной лаской. Не находя в легких воздуха для стона, я беззвучно размыкаю губы и содрогаюсь всем телом, кончая в горячий рот. И только после отрывисто выдыхаю, когда меня отпускает накатившая волна экстаза. Освобождая из плена рта мою плоть, Ландини касается губами низа живота поцелуями. — Ты как будто на прощание целуешь, — говорю еще не приобретшим силу голосом. Ландини поднимает на меня взгляд и улыбается. — Я так давно этого желал… — он целует бедро, — если мечтам и суждено сбываться, то только один раз в жизни, — целует колено и покорно отстраняется. — Может быть, — смешливо улыбаюсь, запахивая халат. — Все может быть, — добавляю я, протягивая первое слово. — Проводи меня к постели. — А вы не желаете омыть тело перед сном? — спрашивает, подавая мне руку. — Достаточно с меня на сегодня водных процедур, я устал и хочу спать. Ландини улыбается и кивает. — Доброй ночи, мой король, — кланяется слуга, уходя за дверь. — Доброй. Отдаюсь в объятия алого шелка с улыбкой на лице.