Прекрасное ужасно

— Доброе утро, повелитель, — приветствуют слуги, тихо шагая по ковру моей спальни. Я не реагирую. Продолжаю лежать, утопая в еще теплящейся неге. Не хочется прогонять остатки блаженства, что еще блуждают слабой пульсацией по моему телу. — Посмотрите, какая прелесть, — говорит мне Мирэнер, и я нехотя открываю глаза. Мой взгляд падает на прикроватный столик. В некотором замешательстве я приподнимаюсь на подушках, чтобы лучше разглядеть горшок с белыми цветами, очутившийся на нем. — Гардения, — констатирую полушепотом. Слуги мельком переглядываются, и Мирэнер продолжает с улыбкой: — Этот цветок прибыл из южного порта вместе с остальным товаром. И мы рассчитывали вас им удивить. Не правда ли, он изыскан в своей хрупкой красоте? — говоря это, Мирэнер водит над цветком рукой, как если бы грел ладони у костра. — Но кто же успел выдать вам наш маленький сюрприз? — Мирэнер мельком стреляет глазами в сторону Ландини и тут же прячет взгляд за пушистыми ресницами, а улыбку пытается скрыть, опустив голову. Ландини же молчит, хоть и заметил этот несправедливый, хоть и шутливый, укор в свою сторону. Знали бы они, откуда мне известен этот цветок, о котором ранее я не ведал. — Так как вам растение? — допытывает меня слуга. — Это была идея Ландини — поставить его в вашу спальню. И не просто в вазе, а именно в горшке. Так оно сможет еще долгое время цвести и радовать глаз. Я разглядываю белоснежные лепестки, напоминающие своими завитками розу, и упругие зеленые листья, занявшие половину округлой столешницы. Сладкий аромат цветка не дает очнуться от сновидения. Тянется из мира грез ко мне связующей нитью, будто сама реальность не хочет забирать меня из сказочного мира. — Этот цветок пахнет самой любовью… нежной, чистой, прекрасной, — выражает свое восхищение Мирэнер, присев напротив гардении на корточки. — Да, Ландини? — игриво спрашивает он у скромно стоящего в стороне мужчины. В ответ Ландини мимолетно улыбается и согласно кивает. Забавно наблюдать за ним после произошедшей между нами связи. Ландини мучается неуверенностью, а может быть даже и сожалением. На меня почти не смотрит, если и делает это, то украдкой, и тут же прячет глаза, когда я ловлю его взгляд. Определенно, стыдливость ему не к лицу. — С чего ты решил, что гардения придется мне по вкусу? — спрашиваю у Ландини достаточно холодно и надменно. Удивляясь моему тону, Мирэнер выпрямляется и отступает назад, ближе к своему собрату. А сам Ландини сжимается от напряжения, как если бы за подобную «дерзость», что он себе позволил, определив гардению в мою спальню, полагалась смертная казнь. Конечно, я не рассержен, как должно казаться, но смягчать тон я не намерен. Второй раз поутру я сталкиваюсь с мистическим совпадением: то, что было во сне, предстает наяву. Не знаю, как к этому относиться. С одной стороны, я рад: кажется, что частичка сна просочилась в реальность, чтобы радовать меня и во время бодрствования. С другой стороны, это странно и немного пугает, особенно если учесть неестественную природу моих сновидений. И инициатором исполнения этого совпадения опять является Ландини, поэтому и застает его мой вопрос в такой форме. — Ваше величество, — начинает говорить слуга, — если этот цветок вам не угоден, мы немедленно его уберем. Он больше никогда не появится в ваших владениях, если будет такова ваша воля, — отвечает он дрогнувшим голосом, зато глядя прямо в глаза. — Ты не ответил на вопрос. Мне его повторить? Схватив воздух ртом, Ландини опускает голову, будто ища спасительную нить на ковре. Собравшись с духом, поднимает на меня взор. — Я решил, что гардения придется вам по вкусу по той причине, что она обладает утонченной красотой и нежным, сладким ароматом, как нельзя кстати подходящим… вам. Его ответ звучит смешно. Страдальчески собранные в домик брови создают такой изможденный вид, будто, прежде чем сказать это, Ландини сам добыл цветок, преодолев путь по морю в одиночку, пробравшись в дебри далеких островов. И вот теперь он вернулся, претерпев множество невзгод, преподнес мне подарок, а я остался недоволен. Я начинаю тихо посмеиваться, теряя всю напущенную строгость. С лица Мирэнера сходит напряжение, а Ландини погружается в глубокое недоумение, что веселит еще больше. — Принесите мне травяной чай, — отдаю приказ сквозь улыбку. — Подать завтрак в ванную? — уточняет Мирэнер. — С солью? На миг Мирэнер задумывается, но тут же проясняется озарением, поняв, про что я говорю. — Да, — искоса глядит на Ландини, — с ней. — У меня не было желания принимать ванну, но раз такое дело… Сажусь на постели, и ко мне подходит Мирэнер, а Ландини идет к дверям, видимо, решив взять на себя заботу о чае. Дверь закрывается, и я опускаю глаза на брюнета, севшего у моих ног, чтобы помочь обуть домашние туфли. Коротко встречаюсь с его взглядом исподлобья, который тут же пропадает из виду. И мой разум затрагивает мысль о том, что за этой наигранной кротостью и покорностью может крыться нечто иное. Я вдруг улавливаю двоякость его взгляда, неоднозначность. Наверняка Мирэнер не так прост, как пытается казаться. Слуга идет следом за мной в ванную комнату. Войдя в нее, я с удовольствием вдыхаю полной грудью влажный, горячий воздух, наполненный ароматом цветов, украденным из самого лона цветущего весеннего сада. И так интересно вдруг осознать, что превалирует в этом букете аромат гардении. Мысленно я снова оказываюсь во сне, в котором рядом со мной Трандуил. Интересно, чем он сейчас занят? Если я просыпаюсь, то он ложится спать? И видит свои странные сны? В которых с ним происходит то же самое, что творится со мною во снах? Такой круг может продолжаться до бесконечности. Каждый раз кто-то будет просыпаться, кто-то засыпать, и их будет всего лишь только двое. И они будут любить друг друга, как любят и сейчас, как любим мы. Пока я веселю себя подобными размышлениями, Мирэнер помогает мне спуститься в ванну, незаметно придерживая под локоть, и я погружаюсь в воду, на поверхности которой плавают багрово-красные лепестки. — Как вам аромат? — Хорош. — Да. Это похоже на то, что обещали торговцы. Не обманули. В самом деле цветущий сад. Я зачерпываю воду рукой и вылавливаю пару лепестков. Они тут же убегают с ладони вместе с быстрой струей, и я снова делаю то же самое, пропуская воду сквозь пальцы. Рассеянно провожу рукой по воде, пуская волну. И нежные лепестки, укрывающие меня, точно как шелк моего одеяла, качаются, потревоженные движением руки. — Это те самые розы из моей спальни? — Да, некоторые из них, не все. А те, что остались, еще долго будут стоять. — И где же? — Раньше вы этим не интересовались, — немного смущается слуга. — Вы не даете никаких распоряжений на этот счет… Мы относим цветы в другие комнаты… В любое другое место замка… Иногда забираем себе. — Ясно, — улыбаюсь, думая о том, что Ландини наверняка забрал розы в свою спальню. Будет интересно спросить его об этом лично. Расслабляясь, я откидываюсь назад, погружаясь в воду по плечи, и блуждаю взглядом по сторонам. Разглядываю масляные лампы, стоящие у подножия ванны и дарящие мягкий красноватый свет. Множество различных разноцветных баночек с ароматизированными жидкостями и емкости с душистым, густо пенящимся мылом. Стены с торжественными пилястрами, похожими на стволы деревьев. Тянущиеся от них тоненькие ветви барельефа, где сидят птицы в редкой листве. Куполообразный потолок, мерцающие под ним всевозможными цветами огоньки, которые составляют собой множество созвездий, копируя ночное небо. Эти звезды не светят, лишь наводят тоску. Все так обыденно, скучно, мне давно опостылели эти стены и потолок. А вот эльф, скромно сидящий на коленях в стороне, более-менее интересен. Он гораздо привлекательнее искусственного неба над головой. По крайне мере, он живой, в отличие от бездыханных лепестков на воде. Более того, он красив. Раньше я не заострял на этом внимания, но почему бы не полюбоваться чем-то живым? Гладкой кожей, которую можно без зазрения совести сравнить с фарфором. Нежно-розовыми аккуратными губами. Насколько я помню, Мирэнер не имеет привычку поджимать их, они всегда расслаблены и часто растянуты в еле заметной улыбке. Черты его лица мягкие, нет резкости ни в линии скул, ни в форме носа, но от этого они не теряют свою утонченность. Брови — неширокие, плавно выгнутые дуги — никогда не хмурятся и не поднимаются на высоком лбу, собирая тонкую кожу в складки. И если быть честным, мне нравятся его чудные темно-зеленые глаза, взирающие на мир через туманную пьянящую призму. В завершение у него черные, абсолютно прямые волосы ниже пояса, которые он не любит заплетать. Они практически всегда ниспадают ровным покрывалом, обрамляя лицо тяжелыми гладкими прядями. Мирэнер чувствует мой взгляд, робко поднимает на меня глаза и снова опускает их к лежащим на коленях рукам. В ванную входит Ландини с подносом, и Мирэнер заметно оживляется, словно с нетерпением ждал его возвращения. Так оно, скорее всего, и есть. Мало кому нравится, когда его рассматривают. — Прошу, — плавучий поднос опускается на воду, и Ландини легко подталкивает его ко мне. — Чай из листьев малины, зверобоя, перечной мяты и смородины, и глазированные каштаны. О сладком я не просил, но с удовольствием беру каштан из темной вазочки. — Сегодня я готов выбрать ткани. Эскизы готовы? — спрашиваю, отпивая горячий чай. — Да, конечно, — кивает Мирэнер, — Лориель давно уже все приготовила и ждет, когда сможет продемонстрировать вам наброски. Ей нужно лишь ваше одобрение, чтобы приступить к шитью. Что же, во второй половине дня навещу. *** — Вот этот наряд будет смотреться на вас просто изумительно! — не устает девушка раскладывать передо мной бумагу, на которой нарисованы платья, по мне так абсолютно одинаковые. Где-то что-то короче, где-то длиннее, а суть одна и та же, и крайне скучная. — Подберем материал для мантии? — Лориель накидывает на мои плечи серебристого цвета ткань, на которой расплывается темный рисунок, меняющий форму при каждом движении, словно живущая своей жизнью паутина. — Великолепно! Этот муар прекрасно подойдет, — не жалеет слов девушка, восхищаясь собственной работой, а я остаюсь равнодушен, ибо мой взор устремлен к зеркальному стеклу, точнее, к тому, кого я в нем вижу. Во время длящейся уже около часа примерки я понял одну важную вещь — мой любовник из мира грез остается со мной и наяву. Никуда не уходит, не ложится спать, как я успел предположить. Он здесь, со мной. Но как существо из иного мира, сопровождает меня лишь взглядом из зеркал. И как любезно он согласился составить мне компанию в этот тусклый день! Если бы не он, я бы сошел с ума от скуки. Мы переглядываемся, улыбаемся друг другу. Я мысленно нашептываю слова любви и борюсь с желанием подойти к зеркалу, чтобы поцеловать желанные губы. Дело не в том, что я не один, я бы сдерживал себя, даже если бы в этой комнате не было слуг. Просто знаю, во снах меня ждут живые, настоящие, страстные губы, которыми я смогу наслаждаться беспрепятственно. Нужно лишь немного подождать. То, что Лориель постоянно отвлекает мое внимание на тряпки, начинает раздражать. Она неугомонно порхает от одного полотна к другому, как бабочка по цветам, и расписывает, какие пышные наряды собирается из них смастерить. Я уже пожалел, что согласился на примерку, несколько раз порывался уйти и позволить ей делать все, что вздумается. Но после того как она восхищенно обернула меня в нежно-розовый шелк, я решил еще немного потерпеть, ни к чему мне такое обновление гардероба. — Вот эта парча… — девушка увлеченно прикладывает ее к моему плечу, — ее золото оттеняет ваше лицо бронзой и делает золотыми волосы. Вот… — она показывает на один из эскизов, — такая туника из этой ткани будет смотреться изумительно. Высокий ворот, — объясняет она и без того очевидные на рисунке детали, — застежки на ремнях, — показывает на три поперечные полоски, — подол и плечи я вышью бериллом и жемчугом, такая красота получится! Как вам такой рисунок? Красивый? Или вот из этой ткани можно сшить тунику, а лучше из обеих, — на второе плечо она весело накидывает такую же, но серебряную парчу. — Как вы думаете? Она ненадолго замолкает, давая мне время на раздумье, и вместе со мной разглядывает мое отражение. Побегав глазами по парче, она отвлекается на отражение собственных волос, льющихся до поясницы пышными золотистыми волнами. Проводит по ним рукой, явно наслаждаясь этим даром природы, и улыбается, встречая мой взгляд. — Лориель, — ласково обращаюсь к ней, незаметным движением скидывая с плеч надоевшую ткань, — ты обладаешь изумительным вкусом, и я, пожалуй, доверюсь тебе. Предоставляю тебе выбор ткани и фасона. Пускай то, что ты мне сошьешь, будет сюрпризом. Но… — я касаюсь ее волос, задевая щеку, от чего девушка испуганно распахивает глаза, — у меня есть одно желание, которое ты просто обязана исполнить, если хочешь угодить мне, — она глупо хлопает ресницами, глядя прямо в глаза. — Свяжи мне палантин, — глажу сияющую солнцем прядь, наблюдая как девушка млеет от каждого прикосновения, — из своих волос. Шок, исказивший ее лицо, вызывает во мне смех, который я еле сдерживаю. Тихо посмеиваясь, выхожу прочь из комнаты, случайно наступая на разбросанную по полу ткань. — Ваше величество, — догоняет меня Ландини, — ваше величество, прошу вас, — он идет рядом, взывая ко мне, но я лишь искоса бросаю на него мимолетный взгляд. Ландини ничего не остается, как идти рядом, тщетно сокрушаясь от переполняющего его негодования. И идет за мной достаточно долго, пока я шагаю по коридорам, раздумывая, куда именно хочу попасть. — Какое тебе до нее дело? — спрашиваю, подойдя к дверям одного из залов. — Ваше величество… Трандуил, за что вы так с ней? Неужели Лориель заслужила подобное за свою преданность и любовь к вам? — полушепотом, полным мольбы. — Я оказал ей великую честь. А тебе не стоит забывать своего места. Волосы отрастут, а вот голова… — отворяю замок и ступаю через порог, — вряд ли, — оставляю Ландини за дверью. В этом зале, встретившем меня тусклым светом масляных ламп, я обычно провожу вечера в одиночестве за бокалом вина. В принципе, подходящих для этого залов и комнат много, ведь одиночество и вино всегда были двумя моими любимыми вещами и отлично сочетались друг с другом практически в любой обстановке. Но, как правило, подобным утешениям я предаюсь здесь, ибо небольшая энотека, хранящая в своих казах сосуды избранного мной вина, украшает именно эти стены. Раньше я считал главным элементом декора аккуратные ячейки, похожие на пчелиные соты, в которых хранится нечто предпочтительнее меда. Но сейчас самым прекрасным украшением для меня стали огромные зеркала в раме из лазурита, стоящие напротив друг друга и создающие ощущение бесконечного пространства. Становлюсь напротив одного из зеркал и не спешу встретиться взглядом с мужчиной по ту его сторону. Сначала медленно разглядываю отражаемый интерьер, думая о том, что и мой любовник сейчас находится в этой же самой комнате, но за гранью моей реальности. Приглушенный свет и темные цвета придают комнате интим. А камин с тлеющими углями и мягкая мебель — уют. Резные диваны и кресла, отделанные темно-зеленым бархатом, стоят и ждут, когда им позволят принять в себя разморенное тяжелым днем тело, желающее насладиться отдыхом. Как бы я сейчас хотел, чтобы Трандуил вышел из зазеркалья, присел на мягкий диван и испил со мной пару бокалов молодого красного вина. С теплой улыбкой я поднимаю глаза на безмолвно стоящего напротив меня мужчину. Как жаль, что это всего лишь отражение. — Тебе не скучно без меня? — подхожу ближе и провожу пальцами по узорчатой раме. — Молчишь? Ну хорошо, спрошу с тебя за все потом, во сне, — почти касаясь зеркала кончиком носа. Перед глазами все расплывается, но вместо того, чтобы закрыть их или отойти, я стараюсь всмотреться в отражение. Шумно вобрав ртом воздух в коротком вдохе, я резко отступаю на пару шагов, испугавшись. Нет, это не страшно, скорее странно. Снова вглядываюсь в смотрящего на меня в упор мужчину. — Голубые, зеленые… — шепчу, видя в отражении привычную зелень собственных глаз и вспоминая голубые глаза из сновидения. Это кажется неправильным. Нет, все правильно, это ведь мое отражение. Но ведь в зеркале Трандуил, а это и есть я… Оборачиваюсь назад и вижу отражение собственной спины в другом зеркале и как рядом со мной стоит Трандуил, а за ними еще сотня наших двойников, и у меня начинает кружиться голова. Кажется, что я падаю. Крепко закрываю глаза, сжимаю голову, боясь потерять остатки разума. Но, прислушавшись к себе, понимаю, что стою. Никуда не падаю и бояться нечего. Это заставляет усмехнуться над самим собой. Ничего хорошего от зеркал не стоит ждать. — До встречи, любимый, — шепчу и медленно покидаю взволновавший меня призрак, не глядя на отражения. Надо отвлечься, чтобы дотерпеть до наступления ночи и не сойти с ума. Отличный повод ознакомиться с расходами на путешествие моих подданных к морю и приобретение всех этих вещей, которые слуги любезно называют подарками и сюрпризами, а заодно и со списком проданных и купленных товаров. Надо же, никогда бы не думал, что мой народ начнет торговать на море. Но прежде навещу Эисорина. Сегодня хочу лечь пораньше, и чтобы наверняка вскоре уснуть и проспать крепко до самого утра, мне понадобится снотворное. Знахари, как и остальной народ, живут в городе, расположенном в низине холма, в глубинах которого мой неприступный дворец. Там высокие буки держат своими крепкими ветвями легкие жилища. Из выложенных камнем фонтанов бьет ключевая вода, орошая сочную листву радужными брызгами. Долго мы выстраивали эту систему, чтобы вода из недр земли выходила на поверхность холма. Никогда не забуду, как радовались дети, бегая вокруг этого маленького чуда, промокая до нитки. Потом фонтанов стало больше, и сейчас это вполне обычно, но маленькие жители города никогда не устанут веселиться подле них. От фонтанов во все стороны тоненькие каменные тропинки уводят в благоухающие фруктовые сады. Сейчас весна, и они наверняка усеяны белоснежными лепестками яблонь и наполнены ароматом шиповника. В изящных бельведерах, увитых диким виноградом и окруженных вереском, проводят мирные дни девушки и юноши за игрой на флейтах и арфах. Ничего не стоит пройти по туннелю, ведущему из дворца прямо наверх, полюбоваться чистым небом, послушать песни. Какая-нибудь юная дева, полыхая от смущения, преподнесла бы мне сплетенный из разноцветных цветов венок, и ее идею весело поддержали бы остальные. Они бы смеялись, кружились вокруг меня в хороводе и вплетали в мои волосы цветы, заставляя веселиться вместе с ними. Ведь так было когда-то, очень давно. Слишком многое изменилось с тех пор. Слишком давно. До тяжелой двери, за которой солнечный свет, остается совсем немного. Но мне нет нужды проходить через нее. Мои придворные знахари здесь, во дворце. Те, что в городе, мне не нужны. Без стука открываю деревянную дверь и вхожу в просторное светлое помещение, пропитанное духом трав. — Эисорин, — зову, не встретив никого в пустом зале. Из смежной комнаты выходит совсем еще юный подмастерье и ошарашено глядит на меня. Он явно напуган, увидев пред собой короля, который не стал посылать слугу, а явился лично. Неловко поклонившись, он робко отвечает. — Ваше величество, Эисорина сейчас нет… — Могу ли я вам чем-нибудь помочь? — следом выходит еще один юноша, постарше. Он почтительно кланяется и радушно улыбается. — Мне необходимо зелье, способствующее быстрому приходу крепкого сна. Задумчиво нахмурив тонкие брови, юноша подходит к полкам, уставленным всевозможными емкостями. Берет небольшой флакончик и крутит его в пальцах, внимательно читая начертанное на приклеенной к стенке бумажке. Ставит его на место и проделывает то же самое со следующей склянкой. — Вот, это то, что вам нужно. Порошок изготовил Эисорин, — уточняет он, пресекая зарождающееся во мне сомнение по поводу безопасности средства (не хотелось бы испытать на себе первый эксперимент неумелого травника). — Здесь одна порция. Можно разбавить в абсолютно любом напитке, как в горячем, так и в холодном, количество жидкости значения не имеет. Но перед сном в любом случае не стоит пить много, — то ли пошутить пытается, то ли предостеречь. Осекшись, он продолжает: — Порошок не меняет ни вкуса, ни запаха, ни цвета напитка. Сон приходит быстро, ждать не более минуты. Обеспечивает около получаса вынужденного сна, далее зависит от желания принявшего лекарство. Можно проспать двенадцать часов, можно проснуться через минимальные тридцать минут. — Одна доза? — спрашиваю, не удовлетворяясь количеством. — Прошу прощения, но без мастера я не имею права выдать вам больше. Если принять сверх нормы, можно впасть в вечный сон. Это даже не смерть… — Летаргический сон? — Да. Позвольте, я передам мастеру… — Пускай он зайдет ко мне завтра в полдень, — перебиваю парня, забирая маленький пузырек с порошком мутного зеленого цвета, и выхожу прочь из невыносимо светлой обители. Теперь очередь бумаг. По широким лестницам я отправляюсь вниз, в гостиную, где, как правило, оставляют на столе различные документы, требующие моего внимания. «Полистаю отчет и, наверно, сразу лягу спать», — мечтаю я о новой встрече с возлюбленным, уже сидя в мягком кресле и крутя баночку в пальцах. Без особого интереса разглядываю скучные бумаги, убеждаюсь в том, что никакого убытка казне не нанесено, даже наоборот. К тому же вчера рентмейстер уверил меня в том, что все в порядке, особой нужды рыться в цифрах нет. А интерес к тому, что именно купили, что продали, я растерял по дороге. Так что просто подпишу отчет и пойду к себе. Опускаю в чернильницу перо. Но прежде, чем я касаюсь им бумаги, распахивается тяжелая дверь гостиной, и моя рука на мгновение замирает в воздухе. — Здравствуй, Леголас, — приветствую бесцеремонно входящего сына. — Мне нужно с тобой поговорить, — серьезно объявляет он, шагая прямо ко мне, пока я вывожу нехитрый символ на бумаге. — О чем же? — откидываясь в кресле, спрашиваю я. Мне не приходится предлагать сыну присесть, как бывало раньше и от чего он всегда отказывался. К моему удивлению, Леголас сам отодвигает стул и садится напротив. — Может быть, выпьем? – незатейливо спрашиваю я. Леголас смотрит на меня пару секунд, а потом встает и идет к застекленному стеллажу, где стоят в прозрачных бутылках различного рода наливки, настойки и ликеры. А не такой уж и скучный день. Леголас выбирает смородиновую настойку и, зацепив хранящиеся рядом бокалы за ножки тремя пальцами, возвращается к столу. Я отодвигаю в сторону документы и с удовольствием наблюдаю, как бордовая жидкость наполняет хрусталь. — Мне нравится начало твоего разговора, – мурлычу, вдыхая пряный аромат. — А почему бы и нет, – пожимает плечом Леголас, символично приподнимает бокал и отпивает. — Что с тобой происходит? – неожиданно приступает он к речи, глядя в бокал, и лишь задав вопрос, поднимает на меня взор. — О чем ты? — Я хотел сказать многое. Пока шел к тебе, в голове крутился вихрь из того, что стоит говорить, вперемешку с никчемными мыслями… Но все мои переживания и вопросы сводятся к одному, – слова даются не с той легкостью, которую он сам хотел бы от себя ожидать. – Мне кажется, что мы снова отдаляемся друг от друга, – он заглядывает в мои глаза, ища понимания и боясь не обнаружить его. А я не особо понимаю, с чего он решил, что мы отдаляемся? Подумал так от того, что я не разделил с ним обед? Или поздоровался с ним как-то не так? Может, встретил в коридорах заплаканную швею? — Ты не видишь и не слышишь себя. Не замечаешь того, как меняешься! — Леголас делает паузу, чтобы угомонить нарастающую экспрессию, и продолжает более тихо: — Когда мы вернулись домой, ты был счастлив. Я видел в твоих глазах покой и умиротворение. И самое главное… — он опускает взгляд, чтобы набраться сил продолжить фразу, — любовь, — заканчивает сын очень тихо. — За любовь! — резко реагирую я и пью, чуть ли не роняя капли мимо рта из-за растянувшей губы улыбки. Таким Леголаса я еще не видел. С круглыми глазами и открытым ртом, кажется, забывшим не только все слова, но и то, что рот может закрываться. — Что? — вскакивает он со стула. — Ты издеваешься надо мной? Не могу поверить! Я думал, ты изменился. О да, в этом я прав, ты в самом деле изменился, — голос сникает до презрительного шепота. — Отец, как все это понимать? Я прекрасно помню тебя, когда ты заговорил со мной в Горе, — из интонации уходит злость, теперь в голосе дребезжит хрупкая боль. — Ты не представляешь, сколько всего во мне тогда перевернулось… от твоего взгляда, слов, голоса… Я поверил тебе. Поверил себе, избавился от сомнений… — Ну разве это не повод выпить? — легкомысленно перебиваю, прежде чем снова пригубить бокал. Теперь это даже не изумление на его лице, а выражение настоящего ужаса. Мальчик распинается, душу изливает и встречает такой ответ. Леголас резко разворачивается к двери. Еще секунда, и он покинет зал стремительным шагом, но останавливается почти на пороге. Замирает спиной ко мне и, шумно выдохнув, оборачивается. Медленной поступью возвращается обратно. Подходит ко мне сбоку, склоняется чуть ближе и накрывает ладонью мою руку. От его прикосновения все тело окатывает тягучей горячей волной. Я задыхаюсь от своих ощущений. Сердце начинает ныть. В груди будто возрождается к жизни цветок, увядший в отсутствии солнца. Оживает благодаря целительному свету родного сына. И этот цветок тянется к нему в мольбе остаться рядом. Всего одно прикосновение, и все переворачивается внутри. Шок прокатывает по жилам острыми искрами. Как я мог забыть свою любовь к самому близкому и родному существу?! Я так страдал без его любви и, не успев толком обрести, тут же попытался растоптать. Как такое могло случиться? Мое сокровище, живое, любимое, прекрасное. Рядом. — За что ты так со мной? — именно для этого вопроса он подошел так близко. Я не выдерживаю. Встаю и обнимаю, прижимая к себе. С секунду колеблясь, он поддается, кладя руки на мою спину, и опускает голову на плечо. Какое блаженство ощущать в своих руках родное создание. Вдыхать его запах. Никакие ароматы, запечатанные в стеклянные сосуды, не сравнятся с этим живым, солнечным запахом весны, которым дышит молодое тело. — Прости, — шепчу, перебирая его волосы, — прости, родной. Мягко отстраняясь, Леголас заглядывает в мои глаза. Его взгляд чуть влажный, на губах улыбка горьковатого счастья. Болезненная улыбка, почему? Леголас берет мои руки в свои ладони и тихо спрашивает: — Пожалуйста, отец, скажи, где Аркенстон? — Я не знаю. Леголас поджимает губы, глядя на наши руки. — Тогда его надо найти, — шепчет. — Хорошо, — соглашаюсь я. — Посмотрим сначала вместе в сокровищнице? Я хочу убедиться, что его в самом деле там нет. И мы вместе спускаемся в самые глубокие коридоры. Свет приветственно загорается с каждым новым шагом, сопровождая в недра подземной крепости. Так до самой сокровищницы, вход в которую никто, кроме меня и Леголаса, не то что открыть, но даже обнаружить не сможет. Сокровищниц две, одна принадлежит моему народу, где хранится золото и драгоценные камни, вторая моя личная, в которой я берегу королевские регалии, собственное золото и просто то, что дорого сердцу. Именно вторая и спрятана от посторонних глаз. Выставляю перед одной из стен руку и вычерчиваю в воздухе небольшой полукруг. Высеченные в камне узоры растений оживают и расползаются в стороны, обнажая зияющий мраком проем. Стоит нам подойти, как сокровищница вспыхивает ярким светом. За нашими спинами дверь затягивается цепкими ветками каменных кустов. Леголас целенаправленно идет в центр огромного зала, где на алтаре из белого золота, блистающем белоснежными самоцветами, мы оставили ларец, под крышкой которого должен покоиться королевский камень. Оставив меня позади на несколько шагов, Леголас ждет у алтаря. Я подхожу, становлюсь рядом, и принц поднимает золотую крышку, демонстрируя бархатное, ярко-красное пустующее нутро ларца. Что сказать? Я удивлен. Обойдя алтарь, я отпиваю из бутылки, которую прихватил с собой. — Отец, это очень даже серьезно, – сводит он к переносице брови, глядя на бутылку. — Никто, кроме тебя или меня, не мог его взять. — Может, и не было никакого камня? Или он ушел. — Ты меня пугаешь, – честно признается сын. Я обхожу его со спины и беру небольшой бронзовый кубок. — А что? Мы ведь знаем про разгуливающий по Эребору призрак. Я его видел, вы его видели. Если это Аркенстон? Он мог просто взять и уйти. — Ты не говорил мне, что тоже его видел! — Видел и слышал. Он говорил, что Гора проклята… — И мы забрали это проклятие с собой? — Ты забрал. — Это было наваждение. Я не контролировал себя. Но помню, как брал его. Отец, он мог и тебя заставить забрать камень и спрятать в другом месте. — Разве в этом есть смысл? Нет надежнее места, чем это, — чуть ли не смеюсь, обводя зал кубком с пьянящим вишневым соком. — Выпей. — Не стану я пить. — Выпьешь, и я все расскажу. — Что? — возмущается он. — Нет слов, отец! Зачем все эти игры? — Выпей. — К чему это глупое условие? — Мои глупости, мое условие, – протягиваю я ему кубок. Осуждающе помотав головой, он пьет. — До дна, — не даю опустить кубок, приподнимая держащую его руку. — Ну вот, мой милый… Ты знаешь, какой ты у меня красивый? — оглаживаю гладкую щеку. — Отец, — отступает назад. — Ты обещал… Не понимая, почему его шатает, он вопрошающе смотрит на меня. Кубок падает из его руки. И я ловлю Леголаса, не позволяя ему упасть следом. В моих объятиях он окончательно обмякает, каждая мышца его тела расслабляется. Я аккуратно опускаю его на пол и целую веки, которые не поднимутся еще минимум тридцать минут. *** — Отец, — зовет Леголас, очнувшись ото сна и пытаясь высвободиться из цепей, сковавших его. — Да, кровь моя, — откликаюсь я, встречая улыбкой напуганный взгляд. — Зачем ты это сделал? — он не может поверить происходящему, дергаясь в своих оковах. — Зачем так сильно, поранишься, дорогой, — оглаживаю покрасневшие запястья, склонившись к сыну. Цепи надежно обмотали его грудь и приковали к колонне. Запястья сжаты за спиной отдельными наручниками. И нет ключей к этим замкам без скважин. Их могу отпереть лишь я своей магией. Леголас это знает, и то, что здесь его никто не найдет и не услышит, тоже. Я даже побеспокоился о подобии удобства. Сын сидит не просто на полу, а на больших, мягких, вышитых золотом подушках. Но если он будет так активно ерзать, то они скоро разъедутся, и он окажется на полу. Цепи не так туго держат его, так что легко позволят сползти вниз. — Мое солнце, — оглаживаю скулу большим пальцем. — Ты такой красивый, сын мой. Леголас смотрит, откровенно ужасаясь. — Прошу тебя… — О чем же? — Сними с меня цепи… Давай поговорим… — Мы можем и так поговорить, – глажу его щеки и волосы, любуясь прелестным созданием. — Зачем ты меня связал? — Хм, просто захотелось… Видишь ли, ты мой сын, ты самое главное, что есть в моей жизни, самое дорогое, самая великая драгоценность… Так что это самое подходящее для тебя место. — Отец, — шепотом, — пожалуйста. Я тоже тебя люблю… Очень люблю. И никуда от тебя никогда не уйду. Я всегда буду рядом, клянусь. Не надо меня сковывать цепями. — Ммм, — протягиваю я, усаживаясь рядом на подушки. Нежно обнимаю Леголаса, прижимая к себе. Прячу свое лицо в сверкающих волосах, чтобы подышать весной, запутавшейся в светлых прядях, и замираю. Так мы долго сидим. Леголас ничего не говорит, лишь его плечи начинают вздрагивать от того, что он позволяет себе тихие слезы, которые так непривычны в его глазах. Потом он успокаивается, и вновь мы сидим недвижимо, пока я не встаю. — Нет, нет, — голос Леголаса дрожит. Мы не сводим глаз друг с друга. Я с любовью разглядываю черты его лица, ступая спиной вперед. — Куда ты? Отворачиваюсь и иду к выходу. — Нет, умоляю, отец! Стена расступается передо мной, и я бросаю на сына прощальный взгляд. — Не оставляй меня здесь! Не уходи!!! — Я люблю тебя, — говорю, перешагивая порог. И дверь обрывает надрывный крик оставшегося в сокровищнице принца: — Не уходи!!! Прислоняясь к стене ухом, я убеждаюсь в том, что мое сокровище надежно спрятано, камень не пропускает ни звука.