Прекрасное ужасно

Я привел всех их в одну из своих потайных комнат. Наверно, вскоре между мною и ими вовсе не останется никаких тайн. Ландини и Эисорин укладывают Леголаса на широкий диван. Эисорин складывает ему руки на груди, словно он не спит, а возлежит на кургане. Я ничего не говорю по этому поводу, но и не перекладываю его рук. Я просто не смею касаться его. Лишь беру плед, лежащий на кресле, и укрываю им сына. Этим пледом я часто укрываюсь сам, сидя перед камином, который люблю растапливать своими руками. Сейчас в нем шурудит угли Мирэнер. – Холодно здесь… – говорит он и раздувает тлеющие угли. Сажусь в кресло и наблюдаю, как слуга хозяйничает в моем камине. – И как же ты намерен ловить дух? – Как рыбу – в сети… В большие сети, – не отвлекаясь от огня, отвечает он мне. – И где ты их возьмешь? – Сплету… вот только плести долго… – Мирэнер, – окликает его Ландини, – из волос? Мирэнер застывает, осененный внезапно пришедшей мыслью. – Что ты говорил про Лориель? – поднимается Мирэнер, указывая на своего друга кочергой. – Она связала шаль? – Да, – немного растерянно отвечает он, – но разве из ее волос пригодна… – Мне все равно, я вплету свои, – убирает Мирэнер кочергу, явно одухотворенный наличием почти готовой «сети». – Ты отрежешь свои волосы? – интересуется Ландини, явно не желающий этого. – Ландини, я их отращиваю специально и давно. И я их собираю. У меня есть запасы, которых хватит хоть на паруса. Единственное, чего мне сейчас не хватает, так это времени, – со странной непосредственностью пожимает он плечом, разводя ладони в стороны, – мне бы место, где меня никто не побеспокоит. Работа долгая и кропотливая, требует максимум сосредоточения… – снова намекает он на наличие других укромных мест, известных лишь мне, что заставляет меня улыбнуться. – Иди, бери все, что надо, и возвращайся. У меня есть для тебя комната. Напомнив мне и Эисорину, что спать ни в коем случае нельзя, даже ему, Мирэнер уходит вместе с Ландини. Легко говорить про целителя, он может не спать пару дней. А мне просто необходимо лечь здесь и сейчас. Хоть на пол… или так уснуть, сидя в кресле. – Ваше величество! – Эисорин трясет меня за плечи. – Не сплю, не сплю, – выставляю я перед ним ладони, как если бы демонстрировал, что безоружен. – Не пугайте меня так… я ведь и водой вас оболью, если придется. – Надеюсь на это… Ландини принес кофе? – заглядываю я на небольшой столик с тем же самым серебряным подносом. – Да, но он сказал, что кофе уже остыл. – Ничего страшного, налей. Он наливает, так же, как Мирэнер, добавляет сахар и сливки. – Вы уверены, что лучше пить это, чем травы? – Эисорин, маленькая чашечка этого напитка заменяет большую кружку отвара. Надеюсь, он поймет, что лучше я выпью то, что хоть и кажется мне скверным на вкус, но необходимо в меньших объемах, ведь я просто-напросто не хочу, чтобы нужда заставляла меня вставать лишний раз на ноги и куда-то идти. Кажется, Эисорин это понимает. Он подает мне кофе. Я пью его взамен привычного вина и слушаю треск углей, не укрывшись, как обычно, пледом. Все не как всегда. И уже вряд ли станет, как было. Я вздыхаю и оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Леголаса. Он спит. Умиротворенно, тихо. Волосы поблескивают в свете камина и свечей. Их свет мерцает на его ресницах. Как сладко он спит… – Трандуил, – голос, от звука которого до боли сжимается сердце, – Трандуил, – тихий, но звучный, в нем льется и переливается раскаленное золото. Я сижу на коленях, на твердом полу. Мои руки распахнуты, как пара крыл, и прикованы к стене. Мои ноги и тело укрыты грязными лохмотьями некогда белой ткани. Это сон. От одной лишь мысли пробирает дрожь. Я поднимаю глаза и вижу перед собой дух в моем обличие! – Как ты мог им поверить, Трандуил? – в его голосе печаль, он присаживается на корточки, теперь смотрит глаза в глаза. – Они завидуют нашему счастью… Они хотят разрушить наш союз. Ведь я люблю тебя, – касается ладонью моей скулы, – и ты меня любишь. Он склоняется все ближе, чтобы приникнуть к моим губам поцелуем. И все во мне отзывается на его близость трепетом, желая этого. – Нет… нет, – мой шепот в его губы. Не случается поцелуя. Я обнаруживаю себя в кресле. Передо мной Эисорин, держащий в руках кувшин. А я весь мокрый. – Простите… я никак не мог вас разбудить, – его колотит не меньше, чем меня. – Да… так надо… Я загнанно озираюсь по сторонам – мне все мерещится его присутствие. На губах чувствуется его дыхание. Внизу живота покалывающее тепло, обманутое ложными чувствами. Все во мне осталось в ожидании желаемого поцелуя. – Что произошло? – задает вопрос вернувшийся Мирэнер. – Я уснул… Эисорин окатил меня из кувшина. Мирэнер сжимает кулаки, но лишь на мгновение, и расправляет уже расслабленные ладони. Наверно, я не должен был этого замечать. – Идемте, вам необходимо переодеться, – подходит ко мне, подает руку. Я принимаю помощь. – Эисорин, будь с Леголасом, если что, зови… – Неужели его нельзя разбудить так же, как меня? – Как только мы изловим дух, даже самый малый след его воздействия развеется. Принц придет в себя. Так что никакого вреда не будет. А вот если я разбужу его так же, как вас… Боюсь, его фэа не выдержит этого. Принц слишком юн. – Мирэнер, – останавливаю я его. Беру в руки его ладонь. Провожу большим пальцем по глубоким длинным линиям на ней и смотрю в зеленые, немного раскосые глаза. – Главное, в чьих руках магия… а белая она или черная, это не важно, – понимает он мой взгляд и отвечает на него этими словами. Я горько улыбаюсь, вспоминая запах жженных волос и обжигающий жар его рук. – Можно подумать, вы никогда ничего не замечали… во мне… – Ты призовешь дух к его почти оставленной плоти… сосуду. Это так похоже на некромантию… Мирэнер странно улыбается. – Не бывает бесполезных знаний и умений, ваше величество. – Даже изучать это – опасно… Ты ходишь по острию. – Ваше величество, Трандуил… Я идеально балансирую и делаю это играючи… как в вальсе. – Над бездной. – Вы даже не представляете, насколько прекрасен этот незримый танец. Он легко забирает у меня свою руку. – Идемте. Время работает не на нас. Мы возвращаемся в мои покои. Собственно, именно здесь находится вход в потайную комнату. – Здесь все необходимое? – спрашиваю я, заприметив достаточно большую сумку. – Да, – Мирэнер у шкафа, выбирает мне одежду. – А где Ландини? – Он пошел собирать ветки… Буковые, – кидает он рубаху и тунику на постель. Не спрашиваю, зачем ему нужны ветки. Надеюсь, что не для костра. – Сейчас вернется Ландини и я пойду сооружать ловушку… – бубнит он, застегивая пуговицы, которые сам я, оказывается, не в состоянии застегнуть – пальцы не слушаются. Громкий, резкий, хоть и приглушенный расстоянием, стук в дверь заставляет Мирэнера вздрогнуть. Он оставляет меня и стремительно идет в соседний зал, в двери которого стучали и продолжают стучать. Открывает и говорит прежде, чем ему произносят хоть слово. – Король занят, просил не беспокоить. – Это слишком важно! – Что случилось? Говори, я передам. – Кто ты такой, чтобы я передавал через тебя то, что должен донести лично? – достаточно грубо ему отвечает Фэрен, что меня сильно удивляет. А ведь в самом деле что-то случилось. И я выхожу в зал. В этот момент лейтенант практически отталкивает Мирэнера, преградившего ему путь. – Ваше величество! Ситуация усугубилась. Пауки пробираются к поселению, идут прямо на замок. С ними и орки. Теперь нет сомнений, что они идут на нас. От шока, обрушившегося на меня, сердце замирает на миг. Но уже в следующий я говорю, чувствуя его уверенный удар: – Полная мобилизация. Эвакуировать мирных жителей в замок. На каком они расстоянии? – Три лиги, и с каждой минутой они все ближе. – Сейчас все командование на тебе, – говорю тихо, видя, как нарастает его удивление, – я очень болен. Пускай воины отступают в замок, если держать оборону станет невозможно. Фэрен коротко кланяется и уходит. – Это все он… – тихо говорит Мирэнер, проводив недовольным взглядом лейтенанта. – Аркенстон? – Да. Мы возвращаемся в спальню. Мирэнер садится на постель. – Ваше величество, у наугримов было так же. Сначала Трор сошел с ума, затем на его народ напал Смауг, которого привлекли не горы золота, а именно камень. Дракона убили, гномы вновь заняли гору, и камень свел с ума нового короля. Ведь он сошел с ума, да? – я молчу, что Мирэнер принимает за подтверждение, – теперь на зов духа идут эти твари. Стоит нам его победить, и они отступят. Это Аркенстон ведет их и орков. – На нас напали?! – слышу крепкий звучный голос, прозвучавший из полумрака альковы, где за драпированной занавесью стена со спрятанной в ней дверью. Перед нами Леголас, поодаль от него Эисорин. Целитель явно рад тому, что принц очнулся. А вот Мирэнер, которого я наблюдаю краем глаза, смотрит на Леголаса настороженно. Он весь подбирается, подобно увидевшей опасность дикой кошке, и медленно встает, пытаясь не привлекать внимания. Бесшумная черная тень. – Отец, как ты смеешь отсиживаться за стенами, когда на твой народ наступает враг?! – от сына веет разрушительной энергией, агрессией, его глаза горят недобрым огнем, и весь он готов ринутся в битву хоть сей момент. – Где мой меч и стрелы? Я иду сражаться! – он стремится к выходу. – Нет, ты останешься здесь, – преграждаю я ему путь, вставая в дверях. – Что? Думаешь, я такой же трус, как и ты? – Не смей так говорить со своим королем, Леголас. Я запрещаю тебе выходить из моих покоев. Ты болен! – Как смеешь ты так говорить со мной? Я воин, я должен сражаться! Без меня они не смогут победить, лишь я в силах обратить врага в бегство! Посторонись! – отпихивает меня, проходит в зал. Я пытаюсь его остановить. – Леголас, не смей ослушаться меня. Я твой отец, – он отталкивает меня в сторону коротким ударом под ребра. Я ударяюсь об стену и стекаю на пол, задыхаясь от этого удара. – Да ты… слаб. Какой из тебя король? – Леголас прожигает меня своим взглядом. – Ты не можешь править, вести войско. Это должен делать я! Ты сейчас же освободишь трон от своей никчемной персоны! – Ваше высочество! – Ландини, вошедший в зал, кидает ветки, которые нес, держа охапкой, на пол. Не все, одна остается в его руке, свежая, с пожелтевшими листьями. Он угрожающе выставляет ее перед собой, встав между мной и Леголасом. – Прошу вас… – Ты… Уйди с дороги! Леголас бесстрашно делает шаг навстречу Ландини. Правильно, ему бояться нечего, это слуга дрожит, как осиновый лист. Несмотря на свой страх, Ландини замахивается упругой веткой, как хлыстом; удара не получается – Леголас просто перехватывает его руку. Но на щеке сына остается кровь. Она течет тоненькой струйкой из раны, случайно оставленной Ландини. – Как ты посмел? – Леголас в ярости. Он хватает Ландини, выронившего свое «оружие», за грудки. Слегка приподнимает и с размаху впечатывает в стену рядом со мной. Леголас замахивается для удара, но получает его первым – от Мирэнера сзади по голове. Леголас падает на пол, оглушенный им. А Мирэнер стоит, держа в руках огромный фолиант, обтянутый черной кожей и с красноречивой пентаграммой на обложке. Мирэнер, заметив мой интерес к книге, прижимает её к груди, пряча символ. – Представляете… а я еще думал, брать с собой томик стихов или нет. Пригодился… От сказанной им чуши я растерялся настолько, что даже мыслей в голове нет. – Простите. Нервное, – пожимает Мирэнер плечом, запирает дверь на ключ, который у него со вчерашнего вечера, и убегает в спальню, оставляя мой разум в прострации. Эисорин суетится над Леголасом: осматривает его голову, заглядывает под веки. Мне не верится, что дух пробрался в его сны, а это именно так. Есть ли хоть кто-нибудь без изъяна в душе? – Эисорин, посмотри, что с Ландини. На стене кровь, – вбегает в зал Мирэнер с поясами от моих халатов – шелковые концы свисают разноцветным хвостом с его руки. – Он ведь ему голову расшиб! А с принцем все в порядке, я его просто оглушил. Эисорин в самом деле переключается на Ландини. А Леголасом озадачивается Мирэнер, и он его не лечит, нет, он его связывает этими поясками. «Издеваешься?» – Вы как себя чувствуете? – он обращается ко мне, связывая руки Леголаса за спиной. – Мне хуже. Перед глазами все плывет. Я тоже хорошо ударился затылком, теперь меня еще и подташнивает. А от произошедшего меня и вовсе оставили всякие силы: видеть своего ребенка в таком состоянии, слышать от него подобные слова, а теперь наблюдать, как слуга связывает ему ноги – невыносимо. И все это случилось из-за меня. Я бесконечно виноват перед сыном. Не только перед ним, перед всеми. Мирэнер привязывает руки Леголаса к щиколоткам, прогибая податливое тело в спине. Леголас начинает приходить в себя. Хмурит светлые брови, тихо мычит. Мирэнер запускает пальцы в его губы. Размыкает ему челюсть. Накидывает пояс на лицо, пропуская его между зубами. Затягивает этот странный кляп потуже, искажая лицо моего сына подобием улыбки, обнажая его верхние зубы и широко растягивая губы. Я пытаюсь встать, придерживаясь за стену. Голова кружится. Перед глазами все мутнеет. – Эисорин, как Ландини? – Сотрясение… – Это понятно! – перебивает его Мирэнер. – Он в сознание придет, или от него помощи не ждать? – Не думаю, что он в ближайшие сутки оправится, – говоря это, Эисорин перематывает его голову, предварительно обработав рану травами, которая вскоре должна зажить под их воздействием. – Отлично! – иронизирует Мирэнер, не пытаясь скрыть свое недовольство. – Принца надо отнести в ту комнату с камином… Ваше величество… – Мирэнер подходит ко мне, берет под локоть, - помочь вам дойти до кресла? – я молча соглашаюсь, и Мирэнер ведет меня, придерживая. Ноги стали абсолютно ватными. Мирэнер помогает мне сесть и снова уходит в спальню. Там он срывает с постели атласное покрывало. – Помоги мне перетащить его, – Мирэнер подходит к уже начинающему предпринимать попытки высвободиться Леголасу и расстилает рядом с ним алый атлас, – с другой стороны возьми, под колени, – Мирэнер приподнимает за плечи, Эисорин за ноги, Леголас недовольно мычит, пытаясь вытолкнуть языком шелковый пояс, намокший от его слюны. Они перетаскивают его на покрывало. Леголас сопротивляется, но его поза для такого крайне неудачна. Мирэнер связал его на славу. – Эисорин, есть что-нибудь наподобие того снадобья? – Да, – на столе осталось еще много чего. Целитель берет баночку и выливает в стакан, из которого я пил в прошлый раз. Разбавляет водой. Пахнет гадко. – Ваше величество, пейте. Мы вернемся сейчас, – он и Эисорин тащат Леголаса в спальню. – Не вздумайте спать. Я остаюсь один, и кажется, что вокруг меня тут же сгущается удушливая тишина. Ее руки-тени тянутся ко мне, хватают за горло. Я с трудом делаю глоток невкусного раствора. Он вязнет на языке, и от него щиплет губы. Мне становится холодно. Я оглядываюсь по сторонам, мне кажется, что здесь кто-то есть. Глаза начинают болеть и слезиться. Мне становится нечем дышать, я хватаю воздух короткими вдохами, которые даются мне слишком тяжело. Я пытаюсь удержать воздух в себе и выпускаю его понемногу, стараясь успокоиться. Но голова кружится. Спальня вдруг начинает то сужаться, то расширятся в такт все громче бьющему сердцу. Покачнувшись, все вокруг и вовсе теряет четкие очертания. Расплывается. Тускнеет. И я снова стою на коленях, прикованный к стене темницы. – Нет… Мирэнер! Мирэнер! – кричу я, зову, как будто он может услышать мой крик. – Кто это? – передо мной стоит во всей красе тот, кто просил звать себя моим именем. – Аркенстон… – скалюсь я на укравшего мое лицо, – как ты смел… – Как смеешь ты? – его голос холоден и спокоен. – Я ведь люблю тебя. Ты сам клялся в своей любви, – дрогнуло в его устах слово «любовь», будто ему в самом деле больно и жалко своих чувств. – Ты… ты предал меня, Трандуил. Ты поверил им, а не мне. Если кому-то здесь и больно, то мне. Даже теперь, когда я знаю, что это все была и есть иллюзия, мне больно. Даже осознавая весь абсурд и низменность своих чувств, я горюю и плачу по разбитым надеждам. Ведь я был счастлив в этих снах. Смешно… Смешно! – Наша реальность, да? И я пытаюсь повлиять на этот мир снов, высвободиться от цепей, проснуться. Закрываю крепко глаза, сосредотачиваясь на этом, но окунаюсь в абсолютный хаос из тысячи голосов. Вокруг меня толпы людей, гномов и вперемешку с ними орков, как если бы все это был один народ. Они кричат, бранятся и кидают в меня обгрызенными яблоками, овощами… разве что не камнями. В гуле голосов различим собачий лай и рык. Впереди меня трон, на котором восседает Он. Чуть в стороне я замечаю длинный эшафот, обставленный орудиями пыток, подобранными под стать орочьим пристрастиям к насилию и любви к кровавому, унизительному представлению. Меня грубо поднимают, заставляя встать на ноги, и ведут к трону, но я даже не могу нормально идти – на ногах веревка, они меня стреножили, как коня. Я вижу сияющие позолотой латы солдат, держащих меня… Подле лже-короля стоят мои эльфы! Моя стража, мои воины. Мой сын! Леголас сидит рядом с ним и улыбается, глядя на меня довольной мстительной улыбкой. Меня ставят на колени перед ступенями трона. Толпа, смердящая алчностью и нечистотами, ликует. – Сознаешься ли ты, Трандуил, сын Орофера, великий синда, король лесных эльфов, в своих грехах? – произносит он с едким сарказмом. Я слышу гогот вокруг меня – все смеются. Люди, гномы, орки, эльфы. Я не могу произнести ни слова от сводящей челюсти ярости и ненависти. А он смеется, глядя на меня. – Признайся в своих преступлениях, раскайся, – нараспев произносит он последнее слово и принимает кубок вина из рук виночерпия. Пьет. Поднимается с трона, спускается ко мне по ступеням. Медленно… Зачем все это представление? Взбесить меня? Унизить? Я знаю, что это сон. Знаю, что это не реальность. И ему нет никакой выгоды от моих признаний. Так зачем? Я разглядываю эльфов, которые смотрят на меня с презрением и осуждением. И замечаю среди них Мирэнера и Ландини. Мирэнер… он смотрит на меня иначе, как будто это в самом деле он. И я цепляюсь за его образ, как за спасительную нить. Не один, я не один. – Трандуил… – он приподнимает мое лицо за подбородок, – скажи мое имя, милый. И я тебе все прощу. Как прежде, ведь ты все еще любишь меня, – его глаза совсем близко, зеленые глаза. – Аркенстон, – произношу я его имя как он и просил. Он вспыхивает, резко выпрямляется, и с демонстративным отвращением выплескивает в мое лицо вино. – У меня для тебя есть подарок! – говорит он, скалясь как дикая кошка. – Ты ему задолжал, милый. И подает рукой знак. Воины расступаются, и за ними я вижу приземистый силуэт желающей казаться царственной фигуры. К моему горлу подкрадывается истерика, даря моему лицу улыбку, которая со стороны могла бы показаться даже счастливой. – Торин, – тихо констатирую я, наблюдая, как он неторопливо подходит ко мне. Он мертв, мертв даже во сне. И я чувствую смрад смерти, окружающий его. Вижу смерть в его поблекших глазах, на его посеревших щеках и ставшими белыми губах, перекошенных кривой ухмылкой. – Ты… – шипит он сквозь зубы, – ты виноват во всем… Я умер из-за тебя. Это не он, я это знаю. И то, что я не виноват в его смерти – однозначно. – Из-за тебя пал мой народ, из-за тебя погибли все и всё. Ты видел? Ты ведь видел… Это лишь маленькая толика того, что ты натворил. Зловоние разложения охватывает мои легкие. Я дышу через раз. Отворачиваю лицо. Но его рука тянется ко мне, неминуемо хватает за скулы. Ледяная, смрадная. Я обращаю внимание на вторую руку и вижу, что ногти вывернуты, сорваны, как если бы он пытался выбраться из саркофага, царапая каменные стены. – Ты видишь, что ты со мной сделал?! – заглядывает он в мои глаза. – Ты виноват в моих страданиях… Покайся. Я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь. – Взгляни на всех, кто здесь, – обводит Аркенстон рукой разномастную шумную публику и воинов, – все, кто здесь присутствуют – мертвы. По твоей вине! Что? Нет. Нет… Это не может быть правдой. – Ты врешь! – Торин не отпускает моего лица, оно обращено к нему, но краем глаза я смотрю на Аркенстон и говорю ему: – Они все живы! – Ты даже не знаешь, что произошло… бедняга, – снисходительно улыбается дух. – Леголас, чей разум пострадал, из-за того, что ты запер бедного мальчика в своей сокровищнице, ведомый чувством собственничества и гордыней, – он смотрит на моего сына с какой-то пошлой нежностью, и Леголас отвечает ему похожим взглядом, – убил твоих слуг, – он показывает в сторону Мирэнера и Ландини, - забил их голыми руками. Убил он и целителя, – показывает в другую сторону, там стоит Эисорин, – а его самого убила твоя стража… Мертв и ты, Трандуил. Поэтому ты никогда не проснешься. – Все эти люди, гномы, орки, эльфы, все, кто здесь есть, погибли по твоей вине, – дополняет Торин. – Что, отец, не желаешь принять правду? – встает с трона Леголас. – Я даю тебе шанс попросить прощения… – он идет ко мне, Торин отступает от меня. – Это не правда, ты жив. – Нет… Взгляни хорошенько. И я вижу, как бледнеет его лицо, словно у мертвеца. Пустеет взгляд. И все вокруг становятся такими. В их телах появляются раны, окрашенные давно высохшей и почерневшей кровью. Стрелы в спинах и груди. Раны от мечей и секир. Изуродованные булавами лица. Я смотрю на Ландини, он ловит мой взгляд. Его бледные губы искривляются в улыбке, полной сожаления и непонимания. Он касается пальцами затылка и показывает мне кровь. Пока еще свежую кровь, что говорит о том, что он умер недавно. – Отец, ведь я прощу тебя, ты только попроси, – опускается он на колени и берет мое лицо в ладони. – Нет, пожалуйста, Леголас… Ты жив… Хватит… Он смотрит с выжиданием прямо в глаза, прожигая насквозь. Мертвый, но живой… родной. Мои плечи вздрагивают в судорожном вздохе и по щекам текут слезы. – Прости, пожалуйста… – шепчу я, глядя в мертвые глаза. – Леголас… Я.. я виноват перед тобой. Он внимательно слушает, ожидая еще слов. А меня разрывает на части от гнетущей боли и отчаяния. Ведь я знаю, что виноват. Вокруг все начинает плыть, мне хочется упасть и закричать. Ничто во мне не готово принять эти смерти, ничто не готово признать. Леголас. Эисорин, Ландини, Мирэнер. Я встречаюсь взглядом с зелеными раскосыми глазами и… Мирэнер еле заметно качает головой. И в этом его жесте не осуждение, а четкое «нет». «Нет, это все ложь». – Это все ложь, – говорю я. Глаза Леголаса темнеют. – Как ты смеешь такое говорить? Ты расплатишься за все! – он встает на ноги и кричит уже в толпу, – за все нужно платить! Меня накрывает волной голосов, звяканьем металла, собачьим воем и лаем. Слышу удары барабанов, слышу, как Леголас приказывает вести меня к эшафоту. Меня хватают под руки и ведут. Ставят на колени перед плахой, кладут на нее грудью. – Убийца должен заплатить кровью! Толпа взрывается новым криком. – Вот он, виновник нашего горя! Он даже не пожелал признать свою вину. Покаяться! – с восторгом и ликованием кричит Леголас. – Или все-таки решишь сделать это? – склоняется он ко мне. Я почти не вижу его из-за собственных волос, разметавшихся в беспорядке. Давать ответ на вопрос нет желания. Хотят отрубить мне голову? Пускай. Это всего лишь сон. Скорее всего, я даже проснусь, если сейчас случится моя смерть. Не могу ведь я умереть и наяву? Нет же? – И как только столь никчемное, гнилое существо смело называть себя королем? – он плюет на меня, выражая свое презрение. – Смерть для тебя слишком простое наказание. Этого мало. Мы хотим большего! – кричит он в толпу, и она отзывается радостным воем. Меня поднимают на ноги, и я даже не успеваю опомниться, как ошметки одежды, скрывающие мое тело, срываются прочь. Я остаюсь абсолютно наг. И пестрое море, разлитое по площади живыми мертвецами, вспыхивает восторженной волной кровожадности и похоти… Похоть. Они показывают на меня пальцами. Пошло жестикулируют. Обсуждают, кричат нечто развратное и отвратительное. А те псы, лай которых я слышал, это варги. Один орк чешет холку своему волку и показывает на меня, как будто обещает угостить истекающую слюной морду моими костями. Все это унижение я терплю кое-как. Я наг и беззащитен перед ними. Перед теми, кого не существует. В месте, которого нет. Мне остается лишь закрыть глаза. – Взгляните, взгляните на него! Может быть, отдать его вам? Хотите его?! Конечно «да». – Но еще рано. Впереди у нас представление! Вы хотите представление? «Да!» – разносится на разных языках многоголосого тлеющего зверя. – Хотите увидеть, как он, – показывает на меня Леголас пальцем, – будет кричать от боли, стонать и реветь? Молить о прощении?! Каждый бездыханный рот рвется провопить о своем согласии. Меня кто-то берет за руки, связанные за спиной, и ведет в сторону. Что-то делают с веревкой на моих руках. И я понимаю, что сейчас что-то начнется. Лишь успеваю глянуть за плечо и заметить огромное колесо, которое приводит в движение воин с рассеченной наискось грудью. И мои руки поднимаются вверх. Первое, что приходит - это тупая ноющая боль в плечах. Ноги мои отрываются от дощатого пола, и я задыхаюсь на миг от охватившей руки и плечи обжигающей острой боли. Но я не кричу, лишь пытаюсь дышать глубже, чувствуя, как выворачиваются суставы и тянутся жилы. Мертвецы ликуют, Леголас смеется. Ко мне подходит Фэрен. Его волосы и одежда заляпаны паутиной. В груди зияет глубокая рана, в спине орочья ядовитая стрела. – Я тоже мертв из-за тебя. Из-за генерала, не способного вести армию, – в его руках огромный камень, обмотанный веревкой, на конце веревки крюк, – это тебе от меня, – он улыбается и цепляет этот крюк к веревке на моих ногах. Поднимает на меня глаза и отпускает камень. Хруст собственных суставов оглушает меня. Из моих пересохших губ вырывается сдавленный жалкий стон. Кажется, у меня сейчас вырвутся руки из плеч или оторвутся запястья. – Ну и почему же ты не кричишь? Считаешь, что мы не достойны твоих криков? – язвит Леголас, встав передо мной, и поднимает руку, давая знак. Кровь во мне застывает в ожидании новой порции извращенного садизма. Не напрасно. Мой бок обжигает кнут, рассекая почти до костей. Он застывает на мне, будто прилипший, и я замечаю на своей груди небольшие острые крючки, увенчивающие три хвоста этого кнута. Они словно когти впились в мясо, и их тянут обратно, чтобы они вырвали кровавые куски из моего тела. Вырывают. Но я не кричу. Не из-за того, что пытаюсь терпеть, нет, вовсе не пытаюсь. А потому что не могу кричать. Мои легкие и глотка не успевают сработать, чтобы выпустить крик из измученного тела, я давлюсь им. Кнут накрывает мою спину огненным бичом. Когти впиваются в тело, и снова рвут, выпуская из рваных ран кровь. Все сжимается во мне, кажется, что весь я стал лишь бессмысленным комком боли. Лишь только она и я. Она концентрируется где-то в груди и раскрывается ослепительной вспышкой, помогая вытолкнуть из неё крик, и будто выходит вместе с ним. И вмиг исчезает. Я широко распахиваю глаза и вижу перед собой лицо Мирэнера. Он держит на моих висках руки и шепчет что-то с закрытыми глазами. По его щекам текут слезы. Он вдруг замирает, перестает шептать. Открывает глаза и будто бы не верит в то, что я проснулся. Я и сам в это не верю. Его плечи вдруг начинают дрожать, а лицо искажается плачем. Это просто невероятно – видеть, как сводятся к переносице его брови, как растягиваются губы, как наливаются глаза слезами. – Ваше величество, – ноет он, прижимаясь лбом к моим рукам, которые крепко стискивает в своих ладонях. – Трандуил… Простите. – Все хорошо, я ведь проснулся. Благодаря тебе, – глажу его по спине, пытаясь успокоить и понимаю, что о собственном страхе и боли я даже думать забыл. Я чувствую себя спокойным и собранным. И меня сейчас больше беспокоит состояние Мирэнера, чем свое. – Мирэнер, – обращаюсь я к нему, и он поднимает ко мне лицо. Я улыбаюсь. – Не вздумай тратить время на слезы, ты должен плести ловушку, – он кивает. – Идем, я покажу тебе ту комнату. – Вы должны переодеться, Эисорин снова облил вас. И только теперь я замечаю неприятную липкую прохладу, дарованную влажной одеждой, приставшей к телу. – Это пустяк… – Позвольте перенести Ландини на вашу постель, – спрашивает он, приняв мой отказ. Киваю, соглашаясь. И спустя несколько секунд Мирэнер с Эисорином заносят в спальню Ландини и укладывают его на кровать. Слуга помогает мне встать, и мы идем в ванную, где и сокрыта дверь в еще одно мое тайное убежище. – Мирэнер, что будет, если Аркенстон убьет меня во сне? Зеленые глаза сморят внимательно. Мирэнер отвечает не сразу: – Зависит от вашего душевного состояния. Вы должны быть крепки духом. Не позволяйте ему сломить вас. Не верьте ничему. Если вы сдадитесь, если поддадитесь его провокациям, то можете погибнуть и наяву. Мы идем к одной из дальних стен ванной. Эисорин идет позади, он несет в своих руках ветки. – Мне казалось, в моем сне я видел тебя… Именно тебя, а не иллюзию. – Ничего не могу сказать по этому поводу… – он несет на плече свою тяжелую сумку и ведет под руку меня. Зачарованная дверь еще одной комнаты раскрывается перед нами. Мы входим в нее. Эисорин оставляет ветки на полу, куда взглядом ему показал Мирэнер. И берет ключи от покоев. Кажется странным, что он отдает их не мне. Но так будет лучше. – Можешь сказать, сколько времени тебе понадобиться? – Шесть часов, постараюсь быстрее, – он достает связанный из волос Лориель платок и разворачивает его прекрасным сияющим полотном, – а он больше, чем мне сначала показалось… крупная вязка, – рассматривает он искусные узоры, – пять часов… И если вы уснете, то вам придется потерпеть в мире снов. Пока я буду занят, меня нельзя тревожить. И Эисорин вряд ли сможет вас разбудить… Будьте осторожны. – Ясно. Мы молча киваем друг другу, и я оставляю Мирэнера одного.