Мой личный кошмар

— Она никуда не выходила! Я тихонько лежала на кровати, баюкая пострадавшую, а оттого немилосердно болящую голову, и прислушивалась к воплям, что доносились из коридора. Мои родители, точнее, мама, сейчас высказывала все, что она думает о враче и всем персонале больницы в общем и целом. В принципе, я ее понимала, но предпочитала, чтобы тут ничего не менялось и все оставалось по-прежнему разгильдяйски. Очнулась я в окружении бегающих медсестер, с мутными пятнами перед глазами и жуткой головной болью. Виски онемели, будто меня проткнули раскаленным прутом, в затылке пульсировала то нарастающая, то затихающая боль, напомнившая мне о моих первых и последних покатушках на велосипеде, закончившихся травмпунктом. — Я и вижу! — мама танком поперла на стушевавшуюся молоденькую медсестричку. — Голову разбила же где-то! А уж тряпки на ней — смотреть страшно! «Эй! — хотела сказать я. — Не тронь одежку! Всяко лучше синтетики, которую нам впаривают в каждом магазине!» Но поморщилась, когда боль стрельнула в челюсть, и на пробу жалобно простонала. Получилось неплохо, и я подбавила громкости. Тем, кто меня окружает здесь, до этого, в общем-то, нет дела, но перед появлением перед гномами надо потренироваться. — Ваша дочь действительно не покидала палаты, — уверенно отстранил девушку врач и последним рубежом обороны встал перед моей мамой. — У нас стоят видеокамеры, и вы можете просмотреть запись, если не верите нам на слово. «Ах, подлецы! — возмутилась я и взбрыкнула ногами. — Устроили тут, понимаешь ли, реалити-шоу!» На самом же деле мне стало немного не по себе. А вдруг углядят что-нибудь не то? Не предназначенное для их глаз? Впрочем, вряд ли врачи предположат что-то из ряда вон выходящее. Они настолько закостенели в неверии в чудеса, что, даже если у них перед носом пробежит лось с Трандуилом на спине, они спишут это на действие какого-нибудь галлюциногенного газа. — Выглядишь паршиво, — Катерина зашла в палату и плотно прикрыла дверь. Я, надеявшаяся услышать что-нибудь еще интересное, надулась, но коситься туда перестала — все-таки подруге, не покидающей меня в условно тяжелые часы моей жизни, я была рада. — И давно так? — я ткнула пальцем в сторону двери. — С самого утра. Твои родители никак не могут поверить в то, что над их дитятком тут не проводят жутких экспериментов, — закатила глаза Катеринка. — Держи свою прелесть. И протянула мне бусину на крепком кожаном шнурке. Я, гордо вздернув подбородок и стараясь ничем не выдать своего смущения, тут же нацепила новоявленную подвеску на шею, закопала под рубаху и довольно улыбнулась. — Чего? — подозрительно осведомилась я, наткнувшись на испытующий взгляд подруги. — Не смотри на меня так! Как я уже сказала, это трофей! Не все ж мне без милых сувениров таскаться туда-сюда. Катеринка недоверчиво хмыкнула. Я вспыхнула и, заскрипев зубами от боли, вытащила из-под кровати сумку, пожертвованную мне то ли Кили, то ли Тауриэль. Азартно закопошилась там, вылавливая ускользающий от меня камень, и предъявила его Катерине. У той аж глаза на лоб полезли. — Ты кого ограбила, ирод?! — возопила она, а я выронила камень и заткнула уши руками. — Кажется, я понимаю, почему врачи так тебя отстаивают — они просто в доле! — Это еще что, — протянула я, осторожно убирая ладони от многострадальных ушей и контуженной головы. — Вот это — настоящий трофей. Надеюсь, Торина эльф не убьет, когда до него, наконец, дойдет, что что-то пошло не так. И с этими словами я вытащила из сумки корону. Снятую прямо с Трандуила. Вот честное слово, я была собой так горда, что едва не лопнула от осознания собственной важности, ловкости и удачливости. Потому что стянула ее я походя. С головы эльфийского Владыки. Зачем я это сделала, не понимаю до сих пор, а потому аргументировала веским: «Захотелось!». Конечно, Фрерин меня за это явно не похвалит, но кто сказал, что он вообще об этом узнает? В конце концов, можно подсунуть ее Фили или Кили и сказать, что так и было. — Знаешь, подруга, если ты каждый раз будешь таскать оттуда такие камешки, а не колюще-режущие предметы, то я, пожалуй, даже запишусь к тебе в сиделки, — подколола меня Катеринка, восхищенно разглядывая драгоценность. Я покрутила корону в руках и нацепила ее на голову. Подруга захохотала, а я смущенно сдернула рогатый венец с бинтов, коими была перемотана моя черепушка, и поспешно затолкала находку обратно в сумку. Честно говоря, у меня жутко чесались руки показать ее племянникам Короля-Под-Горой, потому как я точно знала — эти товарищи оценят масштаб совершенного преступления. Но, в отличие от тех же Торина и Фрерина, не будут гореть желанием придушить меня на месте. — Голова болит, — проскулила я, когда боль обухом двинула мне по затылку, и осторожно улеглась обратно на подушки. Приложилась я о камень очень крепко. Помимо сотрясения — исходя из слов врача, — я теперь могла похвастаться весьма заметным шрамом на виске: острый край каменюки распорол кожу до кости и едва не выдрал целый клок моей бедной шкурки. Красоты и мужества, как Двалину, мне это не прибавило, лишь только усилило опасения за состояние содержимого бедовой моей головы. Так что у меня появились личные счеты к Азогу и его очаровательному сынку, Больгу. Я поворочалась на кровати, устраиваясь поудобнее, и закрыла глаза, стараясь абстрагироваться от мучительной головной боли — мне дали анальгетик, но он еще пока не успел подействовать. Но на всякий случай я выпросила у сочувствующей моему несчастью матери целую пачку «Пенталгина», справедливо полагая, что стоит мне только заснуть, как мне вновь придется наматывать круги по полюбившемуся миру. А делать это в том состоянии, в котором я находилась сейчас, было бы затруднительно. Вздохнула, вытянула руки поверх одеяла, прикрывая зажатую под мышкой сумку, и умиротворенно засопела.

***

Тем временем за горами, за лесами…

— Да что ж это за похабщина?! — возмутился Гендальф, тряся посох, как Отелло Дездемону. Тот в лучших традициях бунтаря отвечал приглушенным кирпичным светом, создавая уют квартала красных фонарей. Гендальф досадливо стукнул основанием упрямой деревяшки по полу. Пол послушно вздрогнул, и по каменной плите, на которой стоял волшебник, зазмеилась трещина. Маг замер. Посох задумчиво мигнул. — Гендальф? — раздался удивленный возглас рядом. Серый едва не подпрыгнул на месте и не сдержался, выругавшись себе под нос. Коварное навершие ехидно вспыхнуло и тут же погасло. Радагаст, посох которого светился безмятежным ровным бело-голубым светом, с сомнением поглядел на своего старого товарища, а также на вышедшее из-под контроля орудие убиения врагов. — Что это с ним? — спросил Бурый, с любопытством потянув носом, словно безумие волшебных вещей имело какой-то запах. — Знал бы я еще, — в сердцах проговорил Гендальф и запнулся. — Хотя, конечно, догадки есть. Кто-то протянул руки к запретным вещам. А те, вместо того чтобы надавать по шеям захватчикам, почему-то вступили в сговор с неприятелем. — Ох, не зря ее Торин грозился отлупить, — потряс пальцем перед носом у Радагаста Серый. Посох ослепительно вспыхнул, и по гробнице Ангмарца заплясали разноцветные огоньки, крутясь и свиваясь в причудливые фигуры. Музыки только не хватало. — Выключи это безобразие, — попросил Бурый, подслеповато щурясь и прикрывая глаза рукой. Гендальф попытался отдать приказ посоху, но мысленный посыл ушел в никуда. Только вращение огоньков ускорилось, да пол под ногами стал ощутимо вздрагивать. — В общем-то, я выяснил все, что хотел, — пошел на попятный Гендальф. Посох задрожал в руках, словно внезапно обрел душу и теперь беззвучно хохотал над незадачливым хозяином. — А, чтоб тебя! — не выдержал Серый, который был готов еще год пропутешествовать с гномами из компании Торина Дубощита, но выкинуть проклятую деревяшку куда-нибудь подальше. Стянул с онемевшего от такой наглости Радагаста шапку и нахлобучил на мигающее навершие посоха. Вокруг воцарился ровный полумрак, и волшебники вздохнули с облегчением. Переглянулись и поспешили из коварных катакомб к видневшемуся вдалеке крошечному светлому пятну выхода. Из-под любимой ушанки Бурого потянулась тонкая струйка дыма.

***

Я ругалась. Громко, выразительно, с чувством и расстановкой, смакуя слова и посылая проклятия раскинувшемуся надо мной темному небу с рассыпанными по нему крохотными мигающими точками. Луна, обгрызенная неведомым чудовищем с одного бока, укоризненно смотрела на меня сверху вниз. Я погрозила ей кулаком и закинула в рот таблетку. С сомнением посмотрела на реку, что лениво плескалась у моих ног, вспомнила гномов в полном обмундировании, что неслись по ней в бочках, и от удовольствия запить горькую гадость ядовитой и кишмя кишащей живностью водичкой отказалась. То ли Больг действительно отбил что-то очень важное, то ли я по жизни соображала туго, но я никак не могла сориентироваться, куда же мне идти. Гномов поблизости я не видела и даже не слышала, а окружающие меня деревья и густая тьма, что стелилась у самых корней, вызывали желание удрать без оглядки, забраться куда повыше и протрястись до того момента, пока хоть немного не посветлеет. Но я мужественно переборола свои страхи и угрюмо побрела куда-то. Боль, смиренная прогрессивной медициной, начала понемногу утихать, и я приободрилась. На мгновение мне показалось, что я чую запах костра, и я сразу же повернулась в том направлении. Орки обычно огонь разводят только из домов селений, на которые нападают, так что, скорее всего, это мои умчавшиеся на бочках спутники. Я не обозналась. Вот только гномы были каким-то странными: тихими и мрачными, словно любимые трубки разом потеряли. Я, конечно, не против коллективных депрессий. Вместе даже грустить веселее. Но в тот момент я меньше всего думала о настроениях, гуляющих по отряду. Потому что гномы, вымокшие до нитки, сидели вокруг двух костров, разведенных, кажется, из тех же бочек, а вокруг дымились их вещи. И сами мужчины, разумеется, предстали мне полураздетыми. Естественно, щеголять по лесу без портков они не стали, но мне и увиденного хватило, чтобы передумать сразу вот так выходить на поляну. Надо сказать, что я не была особой ценительницей мужской красоты, не привыкла разбирать представителей противоположного пола на составляющие по примеру моих знакомых, но тут просто не смогла удержаться от того, чтобы поподглядывать. Особенно меня интересовал второй костер. Там как раз сидели Торин, Фрерин, Фили, Кили, Двалин и Бофур, который что-то тихо, почти неслышно наигрывал на флейте. Мелодия была тягучей и печальной, и в другое время я бы даже, наверное, всплакнула. Однако широкие плечи, сильные руки с выраженным рельефом и прочие прелести мужских тел настоящих воинов отшибли во мне всякую романтичность. Бильбо я заметила в последнюю очередь. Хоббит был самым стеснительным из всех, а может, просто более изнеженным, чем привыкшие к невзгодам и походной жизни гномы. И потому, скинув одежку, по уши замотался в одеяло и неодобрительно поглядывал на своих спутников. Я осторожно прошла вперед, пригнувшись так, чтобы меня не увидели Торин и Фрерин, и уселась на ствол поваленного дерева. До этого места не доставал свет костра, и меня нельзя было увидеть, зато вся ватага была передо мной как на ладони. И я замерла, разглядывая Фрерина: весь торс сына Траина был исполосован шрамами. Страшными, рваными полосами, белесыми, заметными даже в тусклом свете костра. Я поежилась, не желая даже знать, что пришлось ему пережить, раз прошлое оставило на его теле такие страшные следы. Наверное, я слишком громко вздохнула, потому что Торин вдруг насторожился. Всмотрелся в темноту ровно в том направлении, в котором сидела я, и неожиданно поднялся. Я опасливо на него посмотрела, прикидывая, мог ли он меня увидеть. «Да не мог! — сказала самой себе. — Ни один человек не сможет разглядеть хоть что-то в такой темноте». Человек — нет. А гном — да. Это я выяснила на собственном опыте. — Торин, что такое? — напряженно спросил Двалин и потянулся за топорами. Вот так и смерть подкрадется незаметно — быть убитой нашим здоровяком на подходе к костру. — Все нормально, — остановил его Дубощит. — Я сейчас вернусь. Спасибо, Торин, удара боевого топора, который метнул бы Двалин, я бы точно не пережила. До самого последнего момента я искренне верила, что узбаду просто приспичило отлучиться в кустики. До тех самых пор, пока он грозно не навис над сжавшейся мною, которая хотела лишь одного — слиться с окружающим пейзажем в стиле Хищника и не отсвечивать. — Ты где была? — мрачно вопросил Торин, а я даже не нашлась, что ответить. — Ну-ка, встань. Я онемела окончательно, ошарашенная таким горячим — от противоположного — приемом, и послушно поднялась на ноги, непроизвольно скривившись от боли. Пошатнулась, когда перед глазами все поплыло, и почувствовала, как Торин ухватил меня за локоть, не давая завалиться назад. — Ох и глупая, — неожиданно сказал он и заставил меня приподнять голову. Всмотрелся в глаза, нахмурился, покачал головой, повертел мною из стороны в сторону, уделив забинтованной головушке особое внимание. — Я благодарен тебе за живого Ори, а Нори и Дори готовы на руках носить, но чем ты думала, когда так наплевательски отнеслась к своему положению? Пусть орки тебя не видят, но достаточно одного неловкого удара, даже не мечом, чтоб отправить такую, как ты, на тот свет. Он разговаривал со мной, как отец, который журит своего ребенка за какой-то проступок. И поэтому я смущенно опустила глаза, понимая, что в этот раз действительно заигралась, совсем забыла, что так же смертна, как и все остальные. И что моя невидимость для орков еще не гарантирует того, что меня не могут пришибить просто случайно. — Пойдем, — обнял меня Торин за плечи, — покажись Фреру, пока он не сожрал меня за то, что я тебя одну там оставил. — Кто ты? — подозрительно осведомилась я, послушно следуя за Дубощитом. — И что ты сделал с Торином? Тот в ответ только хмыкнул, а я отчетливо поняла, насколько гном изменился после неожиданного возвращения Фрерина. Не прошло еще и нескольких дней, а я вижу перед собой живого, настоящего Торина, а не закостеневшую в судороге ледяную глыбу, не способную ни на какие чувства, кроме скорби, тяжелого гнева и ярости. Фрерин заметил меня еще на подходе к костру и от неожиданности даже забыл сказать, кто я такая после кражи того камня у Трандуила. И хорошо, что он не знает про корону. А то в такой ступор бы, наверное, не впал, пожелав скрутить меня в дугу собственноручно. А удирать в том состоянии, в котором я была на тот момент, увы, я не могла. Но, преодолев дрожь в коленках и желание спрятать голову в песок, как страус, я помахала ему рукой. Гномы зашевелились, глядя на Торина и Фрерина, уставившихся куда-то в пустоту, и заподозрили нехорошее. — Что такое? — поинтересовался Нори, накидывая рубаху и засовывая что-то за пазуху. Кажется, моя слава бежит впереди меня, раз уж признанный клептоман нашего отряда бережет свои нехитрые пожитки. Бильбо, кажется, догадался быстрее всех. Отошел незаметно от костра и надел кольцо на палец. Увидел меня, в растерянности мнущуюся возле Торина, и расплылся в улыбке. — Ты живая! — обрадовался хоббит. — А чего бы нет? — удивилась я. — Я все-таки не фарфоровая, чтоб какая-то харя смогла меня с одного удара уложить. — Мы думали, тебя убили, — потупил глаза мистер Бэггинс. — А, так вот чего все такие печальные, — поняла я и едва не взвыла от досады — такую возможность упустила! — Чего ж мне раньше-то не сказали? Я бы устроила всем веселую ночку! Бильбо содрогнулся и с опаской на меня посмотрел. — Может, колечко? — предложил он, спасая гномов от незавидной участи в виде беспокойного призрака, которого мне непременно захотелось изобразить. — Давай, — согласилась я. Мы поменялись местами. Надо сказать, ради таких взглядов со стороны отряда стоило приложиться головой о камень — если бы не моя очевидная травма, выраженная несколько уже сбившимися бинтами и неестественной бледностью, то меня бы, наверное, заобнимали до смерти. Но мне хватило того, что Кили подскочил ко мне и, ничуть не стесняясь, заключил в кольцо рук. Я растаяла. Конечно, я предпочла бы получить такое проявление нежности от кое-кого другого, но за неимением большего пришлось довольствоваться тем, что есть. Меня усадили рядом с косящимся на меня Фрерином, который упорно молчал и сверлил меня взглядом, далеким от восхищенного, и начали выспрашивать, каким образом мне удалось ускользнуть от орков, да еще и в таком плачевном состоянии. — Белки спасли, — не моргнув глазом, заявила я. Глоин подавился дымом. — Здоровенные такие, а зубищи — во! Клыками скрежещут, глазами сверкают, один укус — и орка пополам! — Кажется, кто-то слишком сильно ударился головой, — шепнул мне Фили на ухо, усаживаясь рядом. — К тебе летучие мыши размером с лошадь на помощь не приходили? Я высокомерно на него глянула, после чего заметила нечто совершенно возмутительное: Ори сидел прямо на земле, поджав под себя ноги, и усердно что-то рисовал, то и дело поглядывая на меня. — Ори, — вкрадчиво начала я, — что ты там… Фили сидел слишком близко ко мне, и я, не рассчитав того, что места для свободного разворота нет, неловко дернулась. Сумка, которую я примостила рядом с собой, упала, а так как завязки на ней я не затягивала, то из недр моего тайничка выкатился компромат. Прямо под ноги к Фрерину. Глядя на расширившиеся вересковые глаза, я подумала, что, наверное, сейчас здорово бы пригодились те самые белки, о которых я столь вдохновенно врала. Или хотя бы с десяточек орков. Можно даже Азога — авось про меня забудут. Да, определенно нужен Азог. — Это что, корона Трандуила? — наивно вопросил Кили, каждым словом вбивая по гвоздю в крышку моего гроба. А я сидела слишком близко к Фрерину. Я уперлась ногами в землю и начала потихоньку отодвигаться назад, надеясь, что смогу удрать раньше, чем гном выйдет из ступора. И мне это почти удалось, но на полпути меня прервал медовый голос, звучащий похоронными колоколами. — И куда это мы собрались? — ласково осведомился Фрерин. Я судорожно сглотнула. — Ой, как голова-а-а болит! — проскулила, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации. — Торин, скажи ему, что я травмирована, меня обижать нельзя! Дубощит непреклонно скрестил руки на груди и с неподдельным интересом продолжил наблюдать за братом. Ну где же все эти орки, когда они так нужны? — Сейчас мы тебе ее вылечим, — зловеще оскалился красавец-гном. Для полноты картины ему не хватало только топора, но этого добра вокруг валялось сколько душе угодно. — Кажется, она ограбила Лесного Владыку, — задумчиво сообщил Фили и покрутил в руках драгоценный камень из изголовья трона. — Положи на место! — возмутилась я, разом забывая про Фрерина. Кажется, тот был несколько обижен подобным пренебрежением. — Я столько сил положила на то, чтобы выковырять его, а ты его руками хватаешь! — А чем его еще хватать? — удивился гном, легко избегая моих загребущих ручонок и поднимая камень повыше. Теперь достать его я могла только в прыжке или полете. Ни того, ни другого я по известной причине осуществить не могла, но подставить подножку коварному племяннику Дубощита — это пожалуйста. У Фили, конечно, был выбор: упасть назад или вперед, прямо на меня. Надо отдать ему должное, меня, болезную, гном пожалел и рухнул на спину. Я уселась ему на живот и отобрала камень. — Будешь знать, — сообщила, помахивая трофеем перед его носом, — как отбирать нажитое непосильным трудом. Уй! Фрерин до меня таки добрался и не посмотрел на больную голову. Схватил за незабинтованное ухо и потянул вверх. — Беспредел! — попыталась отбрыкнуться я. — Произвол! Кили, сними эту пакость, тебе не идет! Фрерин перевел подозрительный взгляд со скулящей меня на младшего своего племянника и обомлел, разжав пальцы. Я воспользовалась ситуацией и убралась подальше, под защиту Двалина, который невозмутимо сидел на своем месте и взирал на происходящее со спокойствием, достойным королей. Кили замотался в одно из походных одеял, почти высохших, и оно сейчас шлейфом тянулось за ним по земле. На голове парня возлежала корона Трандуила, которая постоянно съезжала гному на глаза, но тот с высокомерным видом поправлял ее и шествовал дальше — с гордо вздернутым подбородком, плавно и неторопливо. Первым не выдержал Бофур. Выронил флейту и покатился со смеху, не в силах сказать ни слова. Дурной пример заразителен, и спустя мгновение хохотала уже вся ватага, отпуская скабрезные замечания в сторону Кили-Трандуила. Тот только грозил им веточкой, долженствующей заменить трость, что я видела в руках Лесного Короля. Я смеяться не могла, мне просто уже не хватало воздуха, да тем более голова снова начала болеть, но остановиться и перестать хохотать у меня не получалось. А уж после того, как я увидела Фрерина, тщетно пытающегося сохранить серьезный вид, но неизменно проигрывающего собственному чувству юмора, я просто уткнулась головой в колени и рыдала от смеха — из Кили вышел бы потрясающий пародист. — Я всегда считал гномов странным народом, — раздался голос в ночи. — Но до такого еще не доходило. — Все бывает в первый раз, — ляпнула я первое, что пришло мне в голову. Незнакомец, появившийся из темноты, озадаченно пожал плечами.