Доверие - залог любви

      Прошло три дня с того момента, как Кросс самолично навестил своего приёмыша. В доме Уолкера всё шло как обычно. Казалось, все забыли об угрозе, которая могла появиться в любой момент. Аллен всё так же старался постичь сложный японский язык, а Канда бесился от тупости своего господина. Каждый урок из комнаты японца слышалась матерная ругань и оправдывающийся голос седовласого. Каждое подобное занятие оканчивалось извиняющейся улыбкой Аллена и огромной кучей изрисованных листов.       Язык с трудом давался мальчишке, но он не собирался отступать. Может, дело было в его заинтересованности в богатом и мелодичном языке восточной страны, а может, дело было в Канде, самоуверенном и наглом слуге. Японец обучал мальчишку с напускной неохотой, но, как бы ни старался это скрыть, он был рад, что англичанин заинтересовался его родным языком. Часто на уроках Аллен спрашивал о культуре Японии, её праздниках и жителях. Канда рассказывал всё, что помнил из своего далёкого детства, и наблюдал, как серые глаза восхищённо смотрят на него, и рот открывается от удивления. Мифы, сказки, легенды, традиции – седовласый хотел знать всё о родной стране своего слуги. Но Канда сам мало что помнил о своём доме и не мог полностью удовлетворить любопытство мальчика. Однажды такой разговор перетёк в самую нелюбимую тему брюнета.       - Канда, а почему ты покинул Японию? – невинно спросил Уолкер. Брюнет внимательно посмотрел в серьёзные глаза господина. Отвечать совершенно не хотелось. Но у этого седого аристократа была просто волшебная способность заставлять японца делать то, чего он не хочет.       - Так получилось, - выдавил из себя брюнет. Аллена такой ответ не удовлетворил:       - Почему так получилось? Может, тебя забрали оттуда насильно? Или ты сам сбежал?       Японец молчал. Ему не нравился подобный разговор. Посмотрев в окно, он нахмурился – небо было тёмно-серым, похоже, вскоре должен был начаться ливень. Встав, Канда собрал листки, измазанные красками в неумелых попытках Уолкера изобразить нужные иероглифы. Чья-то тонкая рука схватила брюнета за запястье. Канда посмотрел в просящие глаза Аллена и вздохнул.       - Я не хочу говорить на эту тему, Мояши.       - Значит, ты покинул страну не по своей воле? Расскажи мне, прошу. Я хочу знать о тебе всё, Канда, - мальчик всё также смотрел на своего слугу, и нервы длинноволосого сдавали.       - Зачем это тебе? Я всего лишь твой слуга.       - Может и слуга. А может, уже больше, - японец с удивлением посмотрел на необычно серьёзного господина.       - А кто же тогда?       Седовласый покраснел и сильнее сжал запястье брюнета. Нет, сейчас рано. Это может спугнуть осторожного зверька. Надо быть аккуратным, медленно приручать его, и, может, только тогда он сможет показать японцу всю прелесть жизни.       - Друг, - твёрдо ответил Аллен, глядя в тёмно-синие глаза. В них появилось удивление, но почти сразу сменилось недоверием. По губам японца скользнула ухмылка.       - Слуги не могут быть друзьями. Мне кажется, Мояши, что ты забыл, что я раб.       - Ты не раб! Ты мой слуга! И кто сказал, что слуги не могут быть друзьями? Ты такой же, как и я! У тебя две руки, две ноги и одна голова. Между нами нету разницы...       - Между нами огромная разница! – неожиданно выкрикнул Канда, вырывая свою руку из ладони Аллена. Тот удивлённо посмотрел в глаза «другу». Те светились яростью и дикой ненавистью, как тогда, на площади. Нет, ненавистью не к нему, Аллену. Дикая, безудержная ярость в тёмно-синих омутах пылала ко всему живому. Резко развернувшись, Канда вышел из комнаты, хлопнув дверью. Аллен так и остался сидеть на полу. Он спугнул этого зверька, и тот показал свои зубы. Что было бы, если бы он признался? Мальчик обнял свои колени и уставился невидящим взглядом на дверь.       А по ту сторону двери брюнет стоял, прислонившись к стене, и дрожал от ненависти, переполнявшей его. Он не простит, не простит их. Никого и никогда не простит за свою боль.