И даже смерть не разлучит нас

И он сделал три шага И упал не на землю, а в небо… Она взяла его на руки, Потому что они были одно.

      Лежащий на прикроватной тумбочке телефон едва слышно квакает. Для человеческого уха этот звук практически неразличим. А мне достаточно, я тут же просыпаюсь. С недавних пор не выношу громкие звуки.       Половина третьего утра. Черт. Пропала ночь.       — Это я, — сообщает трубка голосом Гарри.       — Говори, — хрипло и отрывисто отвечаю я, садясь на кровати и стряхивая с себя сонную одурь.       — У нас тут небольшая проблемка.       — Какого рода?       — Пока только танцы. Но они плавно переходят в легкий, ненавязчивый стриптиз.       Гарри усмехается. За эту усмешку он мне тоже ответит.       — Где? — равнодушно интересуюсь я.       — В баре на Оушен-Стрит. На пересечении…       Я не даю ему договорить:       — Гарри, я знаю, где это. Еду.       — Постарайтесь, пожалуйста, не задерживаться.       — Буду через пятнадцать минут, — бормочу я, одновременно нажимая на кнопку отбоя.       Странная смесь раздражения, злости и безнадежной тоски — вот то, что я ощущаю в следующий момент. Спать, дьявол, я хочу только спать. Я двое суток спал урывками. Не хочу, не хочу я тащиться в этот треклятый бар на Оушен-Стрит. Не хочу выходить на улицу. Но я должен: себе, ей, своему проклятому предназначению. Оно у меня одно: быть сторожевым псом.       Чертова девка! Иногда мне кажется, что я могу убить ее за то, что она вытворяет со мной. Потому что единственное, что я умею хорошо — это убивать.       Убить ее, а потом сдохнуть самому.       Не мучиться больше.       Не позволять ей мучить себя.       Когда я не вижу ее, я полон решимости. Ведь это так просто, убить хрупкого человечка: раз — и всё. Тем более, что уже неоднократно делал это. Опыт есть. Но как только она появляется перед моими глазами, я становлюсь бессилен, как кролик, загипнотизированный удавом. И я понимаю, что не смогу. Она — единственный человек на всем белом свете, на которого у меня никогда не поднимется рука. Она — загноившаяся заноза внутри меня, застрявшая в самых нежных тканях.       Ненавижу ее.       Люблю ее.       Растворяюсь в ней. Со всей страстью, на которую только способна моя нечеловеческая душа. Самозабвенно и мучительно.       Я болен ею. Болен давно и безнадежно. Неизлечимо. Навсегда.       И даже смерть не разлучит нас.       Надо ехать.       Стараюсь двигаться бесшумно. Получается плохо. Проклятая нога. Ноющая боль в бедре, ставшая уже привычкой. Осенью и весной она становится невыносимой, но мне наплевать. Эта боль — ничто в сравнении с болью в моем сердце.       Собираюсь, то и дело ловя свое отражение в зеркальных поверхностях, которыми это помещение напичкано просто до неприличия. Квартира моя принадлежит одной даме бальзаковского возраста, страдающей болезненной зацикленностью на себе любимой. По-научному это называется нарциссизм, но я не уверен, что недалекая громкоголосая бабища — хозяйка этого отделанного в стиле дешевого борделя помещения — знает это слово. Удивительно, как эта идиотка умудрилась не приклеить зеркало на потолок спальни? Надо подать идею. А что? Будет увлекательно. Впрочем, возможно отражения мужских конвульсивно дергающихся ягодиц завораживают ее меньше, чем созерцание собственных отвисших грудей и дряблой задницы.       Краем глаза замечаю себя в огромном — в пол — зеркале в ванной.       Тело. Мое тело. Жуткие рубцы там, где кости бедра превратились однажды в мелкое крошево. Четыре продольных шрама спускаются от ключицы по груди почти до паха. Мне разорвали грудную клетку. Давно. А кажется, что вчера.       Те женщины, что были у меня — а было их много, на третьей сотне я сбился и больше не считал, — всегда восторгались моей красотой, доводя меня до бешенства. А теперь, когда всю левую сторону моего тела покрывают уродливые рваные шрамы, их похоть можно смело умножать на два, на три, на десять. Красота плюс ореол героя-мученика отлично делают свое коварное дело. Именно это заставляет их терять человеческий облик, превращает в безмозглых самок, охваченных примитивным животным вожделением. Омерзительным. Грязным, как весь человеческий род.       Я знаю, что красив. И пользуюсь этим. Вот почему я отвратителен сам себе. До тошноты. Ведь именно я — причина этой отталкивающей метаморфозы. И именно я не могу отказать себе в удовольствии воспользоваться плодами разжигаемой мною похоти. Они хотят этого, я хочу этого. Всё взаимно. Мы достойны друг друга. Аминь.       Футболка, джинсы, туфли, пиджак. Никакого нижнего белья. И без него приходится цеплять на себя кучу бессмысленных тряпок, но здесь иначе нельзя. Здесь все смотрят на то, как ты одет, за рулем какой тачки ты сидишь, сколько денег у тебя в бумажнике. Одним словом — что у тебя за душой. А вот душой никто и никогда не интересуется. Может быть, оно и к лучшему?       Проклятый город.       Причина моей вечной нескончаемой тоски.       Когда мне было лет пятнадцать, я случайно посмотрел нашумевший блокбастер «Матрица». Сам фильм не впечатлил, но одна фраза вспоминается в последние годы всё чаще и чаще. Фраза одного из героев, смотрящего в окно и с омерзением на лице произносящего четыре заветных слова: «Я этот город ненавижу…» Мозг зацепился за это неподдельное отвращение, и фразочка отпечаталась в памяти, словно выжженная каленым железом.       Вот она — моя мантра на всю оставшуюся жизнь.       Я этот город ненавижу.       Я этот город ненавижу. Ненавижу…       Возненавидел его с того самого момента, как оказался здесь. Не потому, что мечтал провести остаток жизни в мегаполисе, а потому что таким был ее очередной каприз. А так уж вышло, что я могу жить только там, где живет она.       И вот уже почти два года она может жить только в Нью-Йорке.       Название звучит как грязное ругательство.       Ненавижу его, потому что он похож на меня. Днем он живет жизнью обычного мегаполиса — шумного, не очень чистого, суетливого, многолюдного, а по ночам превращается в омерзительную тварь. Клоаку. Мусорный коллектор, куда стекаются отборные человеческие помои. Я такой же: утром — человек, ночью — чудовище. Это мой крест, и мне нести его до конца своих дней, лимит которых, отпущенный мне, истекает. Обратный отсчет, слава богу, уже запущен. Тикают мои часики, тик-так, тик-так. Как бомба замедленного действия.       Меня зовут Сет Клируотер.       Я — оборотень.       Невинное дитя вашингтонских лесов.       Ошибка природы.       Чудовищных размеров зверь внутри меня крадет мою свободу, мое дыхание, биение моего сердца. Бывают моменты, когда зверь во мне настолько силен, что я забываю о том, что я еще и человек. Ненужное знание. Ненужные рамки приличий. Вынужденная необходимость держать себя в руках, следовать придуманным каким-то пустоголовым придурком правилам. Мне почти сорок. Это немного, но, если задуматься, не так уж и мало. Самый расцвет зрелого мужчины. А еще — период комплексов и неуверенности в себе. Период, когда почти у всех мужиков начинается кризис переходного возраста: внешность и потенция уже не те, с каждым днем всё сильнее отвисает брюшко, а хвостик стремительно увядает, одолевает страх неотвратимости старения, подталкивая к совершению мелких глупостей и роковых ошибок. Вынуждает ставить на карту всё и — проигрывать, проигрывать, проигрывать в этой битве с неизбежно приближающейся старостью. С безглазо ухмыляющейся смертью.       Слава богу, меня это пока не касается. Потому что сорок мне только на бумаге. Потому что уже лет пятнадцать я наблюдаю в зеркале одну и ту же неизменную картину: двадцатипятилетнего парня с едва уловимым безумием в угольно-черных, раскосых глазах. Двадцатипятилетний парень — это я, Сет Клируотер, мужчина средних лет, древний старик по мироощущению, оборотень по совместительству.       А безумие в моих глазах — это она. Эрика Элизабет Блэк. Женщина, заставляющая меня совершать одну роковую ошибку за другой. Дочь самого настоящего вервольфа. Приемная дочь еще одного вервольфа. Девочка с запутанной биографией. Полукровка.       Мое проклятие. Мое спасение. Мое наваждение.       Любовь?       Любовь…       А может быть, нечто сильнее любви…       Не переношу я этот город за весь тот налет грязной мерзости, которым обросла здесь моя душа, как днище старого корабля, но готов признать, что есть в нем положительные стороны. Он никогда не спит, жизнь на его улицах не замирает ни на секунду. В этом есть свои преимущества. Ленивый взмах рукой — и напротив меня у обочины мгновенно останавливается надраенная до зеркального блеска желтая машина, готовая ехать, куда я скажу. Были бы деньги.       Здесь вообще всё за деньги: красота, благополучие, дружба, любовь, секс, семья. Всё за деньги и ради денег. Невольно приходится подчиняться, принимая правила игры. Работаю я, в конце концов, тоже за вознаграждение. Весьма солидное, надо сказать. Хотя, увы, даже оно не может стать для меня достаточной компенсацией за постоянные вялые сделки с собственной совестью.       Называю адрес, тупо таращусь на проплывающий за окном ночной городской пейзаж: вот черномазый, разодетый в пышные меха, увешанный золотом, словно новогодняя елка гирляндами, бьет по лицу проститутку средних лет. Бомж зажался в угол, прикрываясь видавшей виды картонкой. Еще какие-то люди с маниакальным желанием хлеба и зрелищ в подернутых наркотическим дурманом глазах бредут бесцельно вдоль загаженного тротуара. Жаль, что у меня отличное зрение. Очень и очень жаль. Здесь, чтобы быть счастливым, надо быть слепоглухонемым. От рождения.       Когда-то давно, когда я был юн и неиспорчен, наивная вера в чистоту человеческого рода была частью моего мировосприятия. Я был готов сражаться за любого из людей с самоотречением камикадзе, вводящего свой самолет в штопор прямо над вражеским авианосцем. Теперь я вижу, что они не достойны моего самоотречения. Равно как и штопора с авианосцем. Ничего они не достойны, кроме собственного тусклого существования и тех рамок, которые сами же и нагородили.       Теперь я знаю, что могу с легкостью уничтожить любого из них, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Почти любого. Хотя если сказать честно, мне еще ни разу не приходилось убивать человека и угрызаться по этому поводу больше полутора секунд. Слишком уж отборные помои меня отправляют вычищать. Классические помои, я бы сказал. Канонические. Во всех смыслах этого слова.       Ровно через пятнадцать минут (точность — вежливость королей) я вхожу в небольшой грязноватый бар на Оушен-Стрит. Заведение явно когда-то претендовало на статус приличного места, но завоевать его так и не сумело, отчего разочаровалось, пришло в упадок и превратилось мало-помалу в дешевую забегаловку для любителей сомнительных развлечений. Ну и что? Мы, люди и нелюди, тоже много на что претендуем. А получаем в итоге лишь то, чего достойны.       Небольшое затемненное помещение утопает в клубах табачного дыма, то тут, то там пронзаемого тонкими разноцветными лучами дискотечных прожекторов. Глаза моментально привыкают к полумраку, выхватывая массу незначительных вроде бы деталей: засиженное мухами пыльное зеркало в баре, немолодой, но усиленно молодящийся бармен с нарочито безразличным видом наливает какому-то хмырю выпивку в плохо помытый, захватанный жирными пальцами стакан. Гарри стоит в уголке и томно курит — прямо герой-любовник, дожидающийся, пока его дама проблюется в сортире. То есть, простите, припудрит носик.       В нос бьет чудовищная какофония запахов, в которой омерзительные ноты дешевого парфюма смешиваются с волной сивушной кислятины, несвежей пищи и вонью нечистых тел, дезодорантов, хлорки и мочи, которой отчетливо тянет из уборной.       Несколько человек за столиками о чем-то разговаривают вполголоса. Двое в углу договариваются шепотом о покупке пакета дури, а со стороны кажется, что беседуют два старых приятеля, которые не виделись сто лет и вот, наконец, встретились по счастливому стечению обстоятельств. По крайней мере радость на их лицах почти неподдельная. Почти.       Гарри едва заметно кивает мне, давит в пепельнице окурок и выходит вон. Его работа на сегодня закончена. Теперь моя очередь. Как там говорят в театре? Ваш выход, маэстро!       В самом дальнем углу бара — низкая сцена, окруженная несколькими круглыми столиками.       Мне туда.       Из колонок, спрятанных за подмостки, звучит тягучая музыка, перегруженная тяжелыми басами. От них вибрирует пол и закладывает уши. Чувствую себя перетянутой струной на той предельной грани усталости материала, когда одного неловкого движения достаточно, чтобы струна лопнула, больно хлестнув по пальцам нерадивого гитариста.       На сцене — Эрика. Уже без платья. Меня она, естественно, не видит, поэтому я тихонько придвигаю стул и усаживаюсь слегка в отдалении, желая насладиться спектаклем. Гарри ошибся, думая, что я тут же рвану к сцене и начну стаскивать вниз несносную девицу, которой ни с того, ни с сего приспичило устроить стриптиз в низкосортном баре. Обломайся, Гарри.       Не рвану. Прошли те времена.       Извивающееся тело на подмостках омывает тяжелым мастурбирующим ритмом льющейся из колонок мелодии. По бессмысленной улыбке и расфокусированному взгляду я понимаю, что Эрика безобразно, просто чудовищно пьяна. Медленными ласкающими движениями узких изящных ладоней она опускает на предплечья бретельки тонкого кружевного бюстгальтера, расстегивает его и швыряет в публику. Прямо в лицо какому-то краснорожему бугаю в широкополой шляпе техасских ковбоев. Бугай ликует. Из импровизированного зала раздается одобрительное улюлюканье и подбадривающие свистки. Самцы, ради которых, наверное, это всё и затевалось, смотрят на нее остекленевшими глазами и медленно сглатывают заливающую рты слюну. Липкие влажные взгляды следуют за каждым движением этого безупречного тела. Учащенно бьются сердца, в чреслах пульсирует кровь. Некоторые откровенно похотливо облизываются, как мартовские коты. Я прямо-таки вижу мысли этих одноклеточных. Голову даю на отсечение, что внутри готовых разорваться на части черепушек каждый из них уже трахает Эрику во всех мыслимых и немыслимых позах.       Не отдавая себе отчета, я рассеянно ласкаю взглядом точеную фигурку девушки, бесстыдно выставляющей себя напоказ в угоду млеющей от похоти кучке животных. Упругая грудь с небольшими аккуратными сосками, поджарое суховатое тело, безупречные линии бедер, изящные лодыжки, волна блестящих черных локонов. Мне кажется — и я никак не могу избавиться от этого наваждения — что танцует она только для меня. Что она всё в этой жизни делает только для меня.       Чушь, конечно.       Но тешить себя иллюзиями мне никто не запретит.       Даже в таком состоянии практически полного алкогольного забытья Эрика умопомрачительно, сногсшибательно красива, как могут быть красивы только полукровки. Вышедшее на секунду из-под жесткого контроля мое воображение угодливо рисует картину: в пронизанном предвкушением полумраке эти тонкие пальцы с острыми наманикюренными ноготками чувственно скользят вдоль моего позвоночника, а потом до боли впиваются в кожу… Сладко тянет где-то в паху, и от этой теплой волны туманится мозг.       Черт... Довольно!       Пора завязывать с этим балаганом.       Со скучающим видом я поднимаюсь и двигаюсь к сцене, втискиваясь в узкие проходы между стульями. По пути наклоняюсь и поднимаю с пола невесомую ярко-алую тряпочку — платье Эрики. Обычной женщине такого клочка материи не хватит даже на юбку. А эта, поди ж ты, целое платье умудрилась организовать.       Заметив какое-то движение среди публики, Эрика замирает на несколько коротких мгновений, напряженно вглядываясь в зал. Ее покачивает. Мужики из числа восторженных зрителей решают, что нашелся смельчак, решивший взять инициативу в свои руки, и посматривают на меня одобрительно. Сидящий перед самой сценой лощеный хлыщ в дорогом костюме с гладко зализанными назад чрезмерным количеством отвратительно воняющего геля волосами — хахаль что ли? — наивно пытается преградить мне дорогу.       — Э! Ты куда прешь, приятель? — развязно цедит он, упиваясь собственной крутизной.       Я не отвечаю. Зачем? Просто подхожу ближе, и как-то вдруг оказывается, что нос его упирается мне куда-то в область кадыка. Общаться с собеседником, которого ты решил задавить авторитетом, и при этом задирать голову вверх — неудобно и как-то, прямо скажем, унизительно. Но я настроен миролюбиво. Драка ночью в баре сегодня не входит в мои планы. Тем более, что мы оба прекрасно понимаем, что и драки-то никакой не будет, уж больно хлипким выглядит мой оппонент. Улыбаюсь как можно шире, спрашиваю:       — Какие-то проблемы, приятель?       Ударение на последнем слове придает моему безобидному вопросу угрожающую окраску. Хмырь, осознав, что мы с ним в неприлично разных весовых категориях, невольно отступает, ругаясь сквозь зубы. Всего один небольшой шажок назад, проход открыт, и я тут же оказываюсь возле сцены.       Эрика стоит, прикрывая ладошками обнаженную грудь. О, в нас пробудилось целомудрие! Ну надо же! Шаг — и я оказываюсь рядом с ней на подмостках, швыряю в лицо красную тряпицу, которую она инстинктивно ловит и прижимает к себе.       — Прикройся, душа моя.       — О, Сет… — заплетающимся языком лепечет горе-стриптизерша. — Ты что здесь делаешь?       — Наслаждаюсь шоу, — язвительно цежу я и намертво вцепляюсь в ее тонкое предплечье. — Давай-давай, шевелись, мы уходим…       — Никуда я не пойду! — Эрика почти кричит, громко и истерично.       — Тсс, — я прикладываю указательный палец к губам, — не ори, детка, я не глухой…       — Да пошел ты!       Она делает резкий рывок, пытаясь вывернуться из моих рук, но, увы, алкогольная одурь слишком сильна, а я слишком зол, чтобы рассчитывать силы или бояться причинить ей боль. Я только сильнее сжимаю пальцы, с наслаждением понимая, что на ее руке от моих пальцев останутся четкие, сочные синяки. Эрика шипит от боли. Ничего, переживет.       Внизу, среди столиков, уже начинает собираться толпа зевак, предвкушающих очередное развлечение. Бармен нашаривает под столом кнопку экстренного вызова охраны.       Пора делать ноги.       Молча делаю подсечку, ловко закидываю упирающуюся Эрику себе на плечо, покрепче обхватив ее коленки, кланяюсь публике со словами:       — Концерт окончен, дамы и господа! Всем спасибо, все свободны!       — Ээ! Ты куда ее потащил?       Кажется, зализанный хмырь вновь исполнился боевого азарта и пытается встать у меня на пути. Алкоголь, заполняющий его под завязку, толкает на необдуманные поступки. Пьяному море по колено. И этот мерзкий тип — не исключение.       Глупый человечек.       Не глядя в его сторону, продвигаюсь к выходу со слабо сопротивляющейся ношей на плече. Он хватает меня за локоть. Большая ошибка. Одного легкого движения запястьем хватает, чтобы лощеный красавчик кубарем покатился в противоположную сторону, с грохотом сшибая стулья. Судя по сочному хрусту хрящей, я сломал ему нос. Чертовски жаль…       Несколько посетителей вскакивают с места. Одни — чтобы помочь встать окончательно уничтоженному хмырю, барахтающемуся в нагромождении мебели и битой посуды, другие — чтобы попытаться остановить меня. Оборачиваюсь, обвожу взглядом это скопление тупых рыл, оскаливаюсь и тихо произношу:       — Назад, уроды…       Понятия не имею, что написано у меня на лице в этот момент. Зверь внутри требовательно ворочается, пробивая себе путь наружу. Возможно, именно эти проблески незамутненной животной ярости и остужают горячие головы пьяных задир.       Лежать! — мысленно командую существу внутри меня и криво ухмыляюсь. Ухмылка получается такой, что все непроизвольно отступают. Эрика больше не сопротивляется, безвольно болтаясь на моем плече. Тело ее тяжелеет, она словно вытекает из рук.       Отключилась.       Вот и отлично.       Одной проблемой меньше.       Надо быстрее убираться отсюда, пока не приехала полиция. Вот уж что-что, а нудные разговоры в полицейском участке до утра — не самая блестящая перспектива завершения и без того изгаженной ночи.       А теперь — домой.       Возможно, я даже сумею поспать пару часов. Хотя…       Это вряд ли.