И даже смерть не разлучит нас

      Почему-то мне всегда нравились те несколько часов перед рассветом, которые уже невозможно назвать ночью, но и утром считать еще нельзя. В это замечательное время в ненавидимом мною городе наступает некое подобие тишины: ночные бары и улицы пустеют, освободившись от праздных гуляк, утомившихся от бесконечного пьянства и разгула собственных ничем не контролируемых страстей. Машин тоже, кажется, становится меньше.       Я очень часто не сплю в эти короткие часы перед общим пробуждением. Такая у меня сложилась традиция за несколько лет жизни в мегаполисе. Инстинктивно просыпаюсь от звенящей в ушах тишины и выхожу на балкон, где сижу до первых лучей солнца, куря одну сигарету за другой. В это время я получаю редкую возможность остаться наедине с собой. Вспоминать всё то, что уже сделано. Сожалеть о том, что не сделано, и вряд ли когда-то будет. Перебрать в памяти лица тех, кого я больше никогда не увижу, хотя отдал бы полжизни за одну только возможность сказать им, ушедшим, пару слов. И тех, кого никогда больше не хотел бы видеть, хотя отдал бы полжизни за то, чтобы никогда не встречать их на своем пути. Просто быть тем, кто я есть, без малейшего намека на притворство и театральщину. Без жесткой необходимости держать себя в руках.       Беззвучие, покой, едва заметное дуновение ветра, светлеющий горизонт, фонари где-то далеко внизу — если закрыть глаза, можно представить, что я дома. Всё-таки Сет Клируотер, кем бы он ни был, — одиночка до мозга костей.       Я — одиночка.       Так на какого ж черта запечатление произошло именно со мной? Господи, если ты есть, скажи, что ты пытался этим доказать? Мою неполноценность? Отсутствие целостности? Зачем, ну ответь мне, зачем нужно было, чтобы у подспудно тлеющей внутри меня боли появилось лицо и имя? Не проще ли было оставить всё, как есть? Или единственное, к чему ты стремился — усмирить мое излишнее себялюбие, ткнув мордой в грязь этими нежными изящными руками с безупречным маникюром? Если это всё, к чему ты стремился, твоя цель достигнута. Так я размышляю до рассвета.       Курю.       Пью кофе.       Думаю.       Вспоминаю.       Но о чем бы я ни начал думать, все мои мысли плавно возвращаются к ней. Непостижимым для меня образом. Иногда даже я стараюсь осознанно уловить тот момент, когда тонкая нить моих воспоминаний и ассоциаций переключается на нее, но еще ни разу мне это не удавалось. Единственное в моей голове, что не поддается никакому рациональному контролю, это она. Эрика.       Эй, Сет, говорю я сам себе, понимая, что снова упираюсь башкой в одну и ту же непрошибаемую стену, а ведь ты слабак… Тряпка. Слюнтяй, неспособный на сколько-нибудь решительные действия. Давно бы уже сделал всё, что тебе хочется, не спрашивая разрешения. Вдруг ей бы понравилось? Но вместо этого ты печешься о ее чувствах, суетливо хлопая над ней крыльями, как курица. Дипломат недоделанный.       Однажды ее мать попросила меня описать мои чувства после запечатления. Ответив, что это похоже на навсегда обретенное равновесие, я немного кривил душой. Я умолчал о том, что импринтинг — это, прежде всего, тяжкая душевная болезнь. Навязчивая идея, превращающая одного человека в средоточие всего твоего мира, в единственно верную цель, к которой ты движешься помимо своей воли. Тебя влечет, как мотылька к огню. И ты летишь, летишь, летишь к этому нестерпимо обжигающему пламени, зная, что там ждет тебя только смерть. Иногда я напоминаю сам себе законченного мазохиста, которого сколько ни мучай, всё мало. Упиваться болью — вот что значит быть запечатленным в моем случае. Эрика видит во мне только друга.       А я уже много лет не вижу никого, кроме нее.       Но самое страшное — даже не любовь. Не это сводящее с ума чувство зависимости и отчаяния.       Нет.       Самое страшное — ревность. Раньше — и я был счастлив тогда, да-да! — я понятия не имел, что это такое. Ревность не существовала для меня как явление. Более того, я даже в тайне довольно презрительно относился к болезненно ревнивым людям, считая, что их параноидальные заскоки — от неполноценности. Женщины приходили, уходили, я даже не трудился запоминать их имена, мне не было никакого дела до того, кто их трахал до меня, и кто будет трахать потом. Любые наивные попытки заставить меня ревновать вызывали в лучшем случае желание расхохотаться в лицо, а в худшем — ничего. Максимум недоумение, которое и длилось-то не больше нескольких минут и заканчивалось сразу же после того, как я понимал, чего от меня ждут. Ждали, как всегда, одного и того же: чтобы я повел себя, как герой дешевой мыльной оперы — вышел из себя, начал выяснять отношения, набил морду более счастливому сопернику, признался соблазненной и оставленной мною девушке в любви, чтобы потом жить долго и счастливо и умереть в один день. А я бездействовал, вот незадача. Но в чем моя вина, если мне действительно было всё равно.       — Привет, Сет!       Девушка подходит ко мне, изящно переставляя длинные красивые ноги, соблазнительно покачивая обтянутыми короткой юбочкой вызывающего красного цвета бедрами. Несмотря на высоченные каблуки, макушка ее едва-едва достает мне до плеча.       — Привет, — одними губами улыбаюсь я, пытаясь вспомнить, как ее зовут. Энн что ли? Или нет? Кажется, это ее я снял пару дней назад после какой-то вечеринки у Джареда, а может, и не ее вовсе. Не помню. Эффектная блондинка. Пожалуй, слишком сильно накрашенные глаза, алая помада, удушающая волна какой-то мерзкой, воняющей ладаном туалетной воды. Кажется, «Опиум». На что я повелся? Кукла Барби ведь. Пустышка.       Она смотрит на меня, улыбаясь как можно беззаботнее, но бесшабашность эта не вяжется с затаенной обидой в лихорадочно блестящих глазах. Срывающийся голос, учащенный пульс, напускная самоуверенность, наигранная веселость на лице. Мол, сам черт мне не брат.       Всё ясно, как божий день. Еще одна дамочка решила, что свет ей без меня не мил.       — Как дела? — спрашивает она у меня и смотрит как-то странно, то ли оценивающе, то ли вызывающе, то ли умоляюще. Я вижу собственное отражение в ее расширенных от волнения зрачках.       — Нормально.       Знала бы ты, детка, как на самом деле у меня обстоят дела, не обрадовалась бы. Но кто ж тебе расскажет-то?       Разговор не клеится, потому что она ждет ответной реплики, а я точно не собираюсь спрашивать, как дела у нее. Меня это, увы, ни капельки не волнует. Нестерпимо хочется одного: чтобы она поскорее ушла и оставила меня в покое.       — Это Мартин, — вдруг говорит она, показывая куда-то в сторону, где метрах в трех от нас маячит какой-то долговязый кретин с не изуродованным интеллектом лицом.       Мартин. Ну, надо же. А мне какая с этого печаль?       — И что? — равнодушно интересуюсь я, глядя куда-то сквозь нее. — Мне поаплодировать?       Глаза ее внезапно наполняются слезами, какой-то непонятной горечью, обидой и тоскливым разочарованием. Я ничего не успеваю сообразить, а она хлестко, наотмашь, бьет меня по лицу. Оторопев от такой наглости, я на несколько мгновений теряю дар речи. Она тут же заносит руку для повторной пощечины, но я молниеносно вцепляюсь в ее запястье и молча опускаю ее руку вниз, слегка выворачивая.       — Скотина, — шепчет она, вырываясь. — Какая же ты равнодушная скотина…       Слезы, похожие на крупные прозрачные бусины, градом катятся по ее лицу. И вместе с ними по отштукатуренным до неподвижности щекам стекают потоки черной краски.       — У тебя тушь потекла, детка, — насмешливо говорю я. — Иди умойся…       Ослабляю захват, и она тут же прижимает к себе руку, разминая запястье, на котором остались багровые отпечатки моих пальцев. Долговязый кретин Мартин неуверенно топчется на месте, не зная, спешить ли уже на помощь, или всё-таки не надо.       — Сволочь, — шипит она, разворачивается на каблуках и уходит, вздернув голову и пытаясь сохранить остатки гордости. Мартин спохватывается и бодро трусит вслед за ней.       Сволочь. Ха! Расскажи это кому-нибудь другому, дорогая.       Конечно, я сволочь. Еще какая.       Только я тебе ничего не обещал.       Могу поклясться чем и кем угодно, что никогда и никого не ревновал. Потому что никогда и никого не любил. Женского внимания в моей жизни всегда было — хоть отбавляй, и я черпал его полными пригоршнями, пока не пресытился. До отвращения и тошноты, которые появляются, если съесть за раз слишком много сладкого или с непривычки выкурить пачку сигарет.       Лет с пятнадцати, как раз с моего первого перевоплощения, я стал замечать на себе привязчивые откровенные взгляды представительниц лучшей половины человечества. Ласкающие, многообещающие, манящие. Это будоражило, потому что, как ни крути, любому человеку не чуждо желание нравиться. Особенно, подростку. Но, увы, даже в том нежном возрасте я прекрасно знал цену этим бесстыдным играм. Ведь на долю обычного мальчика Сета Клируотера не выпало бы и одной сотой того интереса, который обрушился на многострадальную голову оборотня Сета Клируотера.       Эмбри говорит, это — магнетизм.       Эмбри умеет подбирать ни к чему не обязывающие формулировки. Ему за это платят.       Я бы — причем совершенно бесплатно — дал всему этому несколько иное название: животная похоть.       Не так красиво, зато — правда.       Женщины чувствовали, что я — иной. И многие из них были не прочь поиграть в смертельные игры. Жаль только, что они даже не подозревали, что в подростковом возрасте любое переживание может в любой момент стереть у оборотня ту неуловимую грань между человеческим самообладанием и бесконтрольностью дикого зверя, подтолкнув к трансформации. А волк, увы, не ласковый щенок.       Соблазнение стало для меня чем-то вроде азартной игры, в которую я втянулся помимо своей воли. Зависимость была почти наркотической: непреодолимая тяга где-то в мозгу и постоянная жажда женского тела. Каждый раз — разного. Я был охотником, а они — добычей, которая просто обязана была сопротивляться, но в результате всё-таки сдаться на милость победителя. Вот только женщины то и дело нарушали эти неписанные правила. Ни разу еще на настоящей охоте я не видел, чтобы добыча сама вешалась охотнику на шею, с вожделением посматривая на ружье. Доступность любой женщины, будь она уважаемая мать семейства или обычная малолетняя шлюха, постепенно набила оскомину. Однообразное поведение подавляющего большинства этих человеческих самок в постели смертельно наскучило. Традиционный вопрос «мы еще увидимся?» начал вызывать приступы головной боли и желание молча развернуться и уйти. Короче, к тридцати от блядства уже тошнило.       Я — хищник, опасный и беспощадный. По моим жилам струится кровь, отравленная животным безумием и рвущейся наружу подспудной яростью, которую иногда приходится сдерживать титаническими усилиями воли. Этот адский коктейль вместо обычной тепловатой водички, вяло текущей по венам людей, делает мои движения отточенными, придавая малейшему жесту, любому едва уловимому изменению мимики завершенность и чуть ли не магическую глубину. В сравнении с представителями моей породы люди — это всё равно, что пластилиновые человечки, слепленные неумелыми руками детсадовского малыша, рядом со скульптурой Родена. Многие из мне подобных склонны с упоением предаваться самолюбованию. Но если задуматься, наша участь незавидна. Это несмываемое клеймо, выжженное даже не на теле. На душе.       Нам все досталось даром. Просто потому, что мы — волки. Просто потому, что мы — животные. Красота, скорость, молодость, бессмертие — на одной чаше весов. Звериные инстинкты, неконтролируемая злоба, постепенно нарастающая усталость и разочарование, отсутствие секретов друг от друга и, как средство тотального устранения, — запечатление — на другой. И всегда-всегда-всегда — отсутствие выбора. Всё решено за нас, а нам остается только, гордо вскинув голову, скрывать свои заклейменные души.       Я жил так. Много лет. А потом появилась она. Проклятие мое. Безумие мое. Любовь моя. И к отметинам на душе, на которой и без того негде было ставить пробы, прибавилась еще одна. Незаживающая кровоточащая рана и лекарство от незаживающих кровоточащих ран в одном лице.       Я уже не ждал ее появления, наивно полагая, что никто и никогда не заставит меня подчиниться. Мне казалось, что именно я пройду весь свой долгий путь от начала и до победного конца без этого обязательного для каждого из нас сумасшествия. Но она пришла, и моя жизнь, привязанная отныне к ее существованию, покатилась совсем по другим рельсам. Кто-то невидимый перевел стрелки, и я продолжил свой путь совсем в другом направлении, точно зная, что где-то там, в недосягаемой для моего взгляда дали, на мосту над пропастью рельсы уже разобраны.       Моя любовь — прыжок перед падением в бездну. Смертельный танец, в который вкладываешь всего себя, без остатка. Жертвенный костер, в котором нам обоим суждено сгореть дотла.       Теперь я знаю, что такое ревность. Я, Сет Клируотер, шествовавший по жизни триумфальной поступью победителя и никогда не оглядывавшийся назад, знаю, что такое постоянно горящее внутри пламя.       Как же я ревную ее!       К ее друзьям и подружкам, знакомым и приятельницам, ко всем тем, кому она мимолетно улыбается на улице, в магазинах, в метро, к тем губам, которые прижимаются к ее телу, к тем рукам, которым позволено прикасаться к ней, ко всем тем, о ком она думает, оставаясь одна. К ее вещам. К биению ее сердца. К воздуху, которым она дышит. Мне нестерпимо хочется стать для нее всем — жизненной потребностью, водой и пищей, глотком живительного кислорода, теплом солнечных лучей, ласкающих ее кожу. Мне хочется прикасаться к ее лицу, скользить подушечками пальцев по этой нежной коже, целовать этот чувственный рот, вдыхать запах ее еще влажных после душа волос, смотреть, как она улыбается мне. Мне одному.       Черт, у меня окончательно съехала крыша.       В отличие от меня она не связана этой болезненной зависимостью.       Запечатление, как выяснилось, явление одностороннее.       Она свободна, раб из нас двоих только я.       Это смешно. Я смешон. И я смеюсь. Над собой. Над этой безысходностью. Над нами, танцующими смертельный танец на узкой полоске земли над бездонной пропастью.       Боже… Если ты решил поразить меня безумием, то почему так?       За окнами уже утро. Над потоком автомобилей, медленно тянущимся где-то далеко внизу, то и дело взмывают в холодный утренний воздух резкие гудки, шелестят протекторы, цокают каблуки, голоса прохожих сливаются в сплошной неразличимый гомон. Квартира Эрики, которую Эмбри купил ей после ее переезда в Нью-Йорк, находится на тридцать втором этаже высотного дома, но я отчетливо слышу этот белый шум, сопровождающий здесь каждого от рождения и до смерти. Сквозь закрытые жалюзи пробиваются первые лучи негреющего октябрьского солнца, яркая, словно нарисованная огнем тонкая линия тихо скользит по ее груди и неумолимо подбирается к расслабленному лицу.       Эрика спит. Из стоящего у окна напротив ее кровати кресла я внимательно наблюдаю за ней, отхлебывая кофе из керамической кружки. В спертом воздухе спальни запах свежемолотых зерен смешивается с легким ароматом духов, влажной от дремотной испарины кожи и свежего перегара.       Чувствительность к запахам — это у меня от моей истинной природы. Думаю, что если я подойду к ней ближе и принюхаюсь, я смогу уловить даже запах слюны, пота, мятной жевательной резинки и легкий раздражающий аромат корицы и бергамота — остаточные ноты парфюма того хлыща, которому я сломал нос сегодня ночью. Когда я нес ее домой, меня просто наизнанку выворачивало от его вони, которой, кажется, пропиталось всё ее тело. Насквозь.       Она спит с ним. К гадалке не ходи.       Прислушиваюсь к своим ощущениям.       Ни отвращения.       Ни брезгливости.       Только становящееся всё сильнее и сильнее желание убить, от которого мозг заволакивает алой непроницаемой пеленой удушающей ярости. Убить ее. Убить его. Убить себя…       Костяшки пальцев, сжимающих кружку с кофе, белеют. Рука трясется так, что еще чуть-чуть, и вся эта коричневая жижа выльется мне прямо на колени.       Тихо, Сет, спокойно. К чему эта истерика? Ты всего лишь сторожевая собачка, ничего более. Вот и сторожи. Если ты съехал с катушек, это только твои проблемы. Причем здесь она?       Алая пелена постепенно рассеивается, уступая место обычной человеческой усталости. Утомленно прикрываю глаза, рассеянно провожая взглядом солнечную полоску, которая, наконец, добирается до ее лица и светит прямо в закрытые веки, обведенные черными кругами. Еще минута, и она проснется. Я чувствую это по ее изменившемуся дыханию, которое становится более поверхностным, и учащенному трепету пульса.       Веки подрагивают, она инстинктивно старается отвернуться от солнца, а потом с тихим жалобным стоном тянется дрожащей рукой ко лбу. Терпи, моя дорогая. Любишь кататься, люби и саночки возить. Похмелье — это вполне законная расплата за весело проведенную ночку.       Эрика, щурясь, смотрит на меня мутными после сна глазами. Прикрывается ладонью от вездесущего солнца. И вдруг улыбается, неосознанно и как-то очень светло и нежно, как улыбаются только тем, кого... Сердце сжимается и падает куда-то вниз. Но тут же возвращается на законное место. Потому что эта улыбка предназначена, скорее всего, кому-то другому. Кому-то, с кем она меня перепутала спросонья. А я — наивный идиот, которому такие улыбки не полагаются.       — Доброе утро, душа моя, — безразлично говорю я, поудобнее откидываясь в кресле.       Бессознательная полуулыбка на ее лице сменяется привычной хмурой гримасой. Ну точно, перепутала. Эрика тихо стонет, обхватив руками голову.       Наконец разлепляет губы и хрипло шепчет:       — Доброе…       — Как самочувствие? — стараюсь, чтобы сарказм в моем голосе не превышал допустимые границы.       — Черт, Сет… Ты мог бы не язвить? — где-то в середине фразы ее голос срывается на хрип, она откашливается. — Принеси воды лучше.       — Ага, разбежался, — усмехаюсь я, демонстративно отхлебывая из чашки. Она искоса следит за моей рукой, облизывает сухие воспаленные губы.       Язык у нее, наверное, как наждачка. Ясное дело, сушняк. А вот мстительное удовлетворение — это низко, Сет. Так нельзя.       — Ничего не помню, — бормочет она. — Как я дома оказалась? Ты опять за мной следил?       — Естественно.       — Какого хрена?       — Не ругайся, детка, тебе не к лицу, — морщусь я. — Понимаешь, если тебе пофигу, что тебя найдут в одно прекрасное утро в какой-нибудь грязной канаве в лучшем случае изнасилованную, то мне пока еще нет. Вот и слежу.       Эрика снова стонет. На этот раз демонстративно, всем своим видом показывая, как я ей надоел.       — Вот только не надо нотаций, а? — произносит она.       — Какие нотации, о чем ты? — голос звучит устало и безразлично. — Просто предупреждаю, что тебе следует быть к этому готовой, душа моя. Девки, которые таскаются по ночам в одиночестве, трясут голыми сиськами и вертят жопой в вонючих обезьянниках, прекрасно понимают, на что нарываются. А вот ты, похоже, еще нет.       — Я не девка, и я была не одна! — Эрика, похоже, настроена воинственно. Наверное, сравнение с обычной шлюхой задело ее за живое. — Кстати, где Сантьяго?       — Кто-кто? — От неожиданности я чуть не давлюсь глотком уже остывшего кофе. Кривая ухмылка сама расползается по лицу. Я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. — Как ты сказала? Сантьяго?       Ну и имечко. Повезло. Спасибо замечательным родителям этого чувака, настроение заметно улучшилось.       — Нечего скалиться, обычное имя, — зло говорит она, резко садясь на кровати, но тут же со стоном падает обратно. — Черт, как же хреново мне… Так где он?       — Откуда я знаю? — равнодушно пожимаю плечами я. — Домой, наверное, пошел. Или ты намекаешь, что мне надо было привести его сюда и с тобой в одну постель уложить? Извини, не догадался. В следующий раз так и сделаю. Ладно, — поднимаюсь с кресла, показывая всем видом, что разговор о Сантьяго мне порядком наскучил, — мне пора.       — Если я узнаю, что ты сделал с ним что-то… — начинает Эрика.       — Ну? И что дальше? — ухмыляясь, я подхожу к кровати, откровенно рассматривая ее.       Она спохватывается и, заливаясь краской, натягивает одеяло до самого подбородка. Всё это время она как будто не замечала, что лежит передо мной почти голая. Недосуг мне было этой ночью выискивать по всей квартире ночную сорочку и надевать ее на бездыханное тело. Я слишком устал…       Некоторое время она буравит меня злым взглядом и, наконец, сдается. Даже если мне и взбредет в голову сделать что-то с этим ублюдком, едва ли она сможет меня остановить. Всё упирается только в мою совесть, а ее я отлично натренировал за последние несколько лет.       — Эрика, — холодно, насколько возможно, говорю я, — я ума не приложу, зачем ты всё это творишь. Но прошу тебя, завязывай. Это добром не кончится. Нельзя возиться в говне и не испачкаться при этом. Общаясь с этими отбросами, ты постепенно становишься таким же дерьмом. А ты другая, Эр, я знаю...       — Ты вроде бы уходить собирался? — шипит она, отворачиваясь и закусывая губу. — Вот и проваливай.       — Уже ухожу, — говорю я, поднимая вверх обе руки в примирительном жесте. — А ты всё-таки подумай хорошенько…       Разворачиваюсь и направляюсь к выходу. Нога опять нестерпимо ноет. То ли от долгого неподвижного сидения, то ли от взвинченности, то ли бог знает, от чего еще.       — Сет, — тихо говорит Эрика.       — Да?       Одной рукой я уже сжимаю медную ручку двери. Холодное прикосновение равнодушного металла к моей разгоряченной ладони — якорь, удерживающий меня от падения в яму, где, как расплавленная лава, бурлит бешеная злоба. Разговор становится совершенно бессмысленным, и продолжать его нет ни малейшего желания. Воспоминания об отвратно воняющем Сантьяго, о беспокойстве Эрики за судьбу этого скользкого червя, тошнотворный запах перегара и чужого мужика, прикасавшегося к моей женщине, который, кажется, навсегда воцарился в этой душной комнате, гонят меня прочь.       Оборачиваюсь.       — Перестань таскаться за мной, — тихо просит она. Мне кажется, в глазах ее мольба. И еще какое-то странное чувство, которое мне не удается расшифровать.       — Я бы с радостью, — говорю я, тихо вздохнув, — но ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Придется терпеть. И вот еще что, — не удерживаюсь от очередной шпильки, — передай этому своему еб… то есть Сантьяго: если я еще раз узнаю, что он водит тебя по помоечным барам и спокойно смотрит, как ты выкидываешь пошлые номера, я ему яйца оторву. И запихну их ему же в глотку. Ясно?       — Скажи это ему сам! — цедит она, поднимаясь на постели.       — Без проблем, — пожимаю плечами. — Дашь адресок?       Эрика, не мигая, смотрит на меня исподлобья, от злости на щеках ее проступают пунцовые пятна. Ух, как мы раскипятились! Такими глазами можно в дождливую погоду костры разжигать.       — Убирайся, Сет.       Всё. Довольно. Мне надо на воздух. Посылаю ей воздушный поцелуй. Выхожу, аккуратно прикрыв за собой дверь. Мне хочется выть от безысходности и от непреодолимой тяги, которая влечет меня назад против воли и вопреки доводам разума, от безумного желания упасть к ней в ноги и прижаться лбом к ее коленям, схватить ее в охапку и унести подальше от этого города, превращающего всех, кто к нему прикасается, в уродов. Заставить ее увидеть, как сильно я люблю ее. Заставить ее, пусть даже силой, любить меня.       Хочется выть, как бездомному псу. И я завою. Но только не здесь. И не сейчас. Не перед ней. Этот человек не станет свидетелем моей слабости. В конце концов, я не щенок.