И даже смерть не разлучит нас

      Умение стрелять без промаха — не такое уж большое искусство. Самое главное искусство, по крайней мере, для меня, — умение ждать. Ждать долго, терпеливо, сосредоточенно. Мои руки и глаза не подводили меня еще ни разу, в отличие от выдержки. Обучение плохо поддающейся мне великой науке спокойствия и концентрации — вот что занимало меня в течение многих лет. От природы я слишком импульсивен, хотя у меня и хватает мозгов, чтобы это скрывать. Я очень рано понял, что основным способом борьбы с обуревающими тебя эмоциями может стать элементарное перенаправление их в другое русло.       Средством усмирения собственных страстей для меня стала стрельба.       В девять лет я впервые взял в руки винтовку. Обычную пневматическую винтовку-пугач для стрельбы по тарелочкам. Отец, заядлый охотник, решил, что я уже достаточно взрослый, чтобы начать приобщаться к играм взрослых мальчиков, и однажды привел меня в тир. Уже через месяц я стал пропадать там целыми вечерами. Я готов был не есть, не спать, я наплевал на свои занятия в школе — всё для того, чтобы выкроить немного свободного времени для стрельбы. Оружие, как позже женщины, стало моей навязчивой идеей. Не прошло и года, как я стал разбираться в нем не хуже любого профессионала. Правда, только в теории. Потому что на практике никто бы не доверил мне тогда настоящую боевую винтовку. Впрочем, хороших винтовок в нашей резервации не водилось. А те, что водились, были надежно спрятаны в сейфах их владельцев.       Отец скандалил со мной, видя, что новое увлечение захватило меня всего, целиком. Читал мне лекции о необходимости обязательного школьного образования. Пока однажды шеф полиции Свон, хороший друг отца и будущий дед Эрики, не попросил его предоставить мне возможность идти собственным путем. Впрочем, отсутствие такого заступника мало что изменило бы. Мне было всё равно. Я был одержим. Наскоро покончив с заданиями, я на всех парах мчался в тир или на стрельбище. И стрелял, стрелял до изнеможения, пока не начинали отниматься руки, и не появлялась предательская резь в глазах.       Буквально с первых дней занятий я стал попадать в цель. Отца это насторожило, но поначалу он счел, что мне, как новичку, просто везет. Через две недели он усмехался уже не столь уверенно, через полгода признал, что у меня — талант.       Я не промахивался. Из ста выстрелов по бумажным мишеням, девяносто восемь попадали точно в десятку. Остальные ложились рядом. Пять лет спустя я мог стрелять часами по одной и той же мишени так, что пули пролетали через одно и то же отверстие. Приставленный ко мне на первом этапе тренер постепенно отстал от меня, понимая, что учить меня, по сути, нечему. В свои семнадцать я стрелял лучше этого пятидесятилетнего мужика, посвятившего половину жизни подготовке снайперов для элитных подразделений спецназа.       Возможно, у меня изначально было то, чего не хватало этим снайперам: я ощущал винтовку как продолжение собственных рук. Как неотъемлемую часть своего тела. За считанные секунды я словно прирастал к ней, приноравливался, прилипал намертво. Я сам становился оружием. Я точно знал, что и как нужно делать. Осознание, что в руках моих застыла сконцентрированная смерть, основательно, до кристальной ясности, прочищало мне мозги, не оставляя ни одного шанса неуравновешенности и рассеянности.       Это было невероятно.       Это вызывало недоверие.       Тренер поначалу уговаривал меня ездить на соревнования, однако я недвусмысленно дал ему понять, что меня это не интересует. Все эти почести, награды, внимание посторонних не будоражили мою нечеловеческую душу. Никогда не был амбициозен, может быть, в этом мой плюс. А может быть, и существенный минус.       Основной причиной отказа от участия в соревнованиях было всё-таки не отсутствие здоровых амбиций. Просто к тому времени я уже осознал свою истинную природу, которая наверняка сыграла не последнюю роль в формировании этого моего «таланта», и мне казалось не честным по отношению к простым людям соревноваться с ними, зная, что шансы наши изначально неравны.       К большому разочарованию отца, охотника из меня тоже не получилось. Отстрел животных не вызывал ничего, кроме тошноты и брезгливости. Какая доблесть убивать тех, кто не может отплатить той же монетой? Ради еды? Смешно. Ради еды я мог убивать и просто так, в честном поединке, пользуясь только собственными клыками и скоростью своих ног. Ради развлечения? Увы, смерть сородичей меня нисколечко не развлекала.       А тогда зачем вообще это всё?       Никогда не забуду свои ощущения в тот момент, когда я впервые стрелял из настоящего боевого пистолета. Не забуду холодную тяжесть, прикосновение рифленой рукоятки к моей ладони, которая сразу же срослась с этим небольшим, но смертельно опасным предметом. Не забуду дрожь восторга, которая охватила меня после первого выстрела и ощутимой отдачи в плечо.       Это был обычный «ТТ», довольно старый, небольшой, аккуратный, бог весть как оказавшийся в нашей глубинке. Простой, незатейливый механизм. Любимая игрушка киллеров. Разработанный еще в начале двадцатого века одним дьявольски талантливым русским оружейником, он постепенно стал сдавать свои позиции. Профессионалам казалось, что пробивная способность этого оружия выходит далеко за рамки непонятно кем навязанной гуманности. Впрочем, так оно и есть. Потому что из этой пушки с пятидесяти метров при наличии определенного мастерства вполне можно пробить даже бронежилет.       После того, как я подержал в руках «ТТ», я стал уважать русских. Чуть позже, когда я увидел, как работают изобретенные ими адские механизмы в полевых условиях, я стал их опасаться. Изобретатели этого оружия казались мне такими же, как я: под маской холодной уверенности и безупречной учтивости — бушующее пламя и жажда смерти. Чужой, своей… Любой. Стрелял я самозабвенно, с увлечением фанатика, не подозревая даже, что однажды эта моя страсть сыграет со мной злую шутку и навсегда лишит меня сна, покоя и жалких остатков того, что ханжи и пустозвоны называют чистой совестью.       Приехав в Нью-Йорк, я сразу же вступил в один из местных стрелковых клубов. Участники этого небольшого и довольно замкнутого сообщества поначалу отнеслись ко мне с недоверием: слишком молодо я выглядел для предоставленных мной рекомендаций. Косых взглядов и завуалированных насмешек, которыми меня встречали в баре клуба, я старался просто не замечать. Потому что я пришел сюда стрелять, а не устанавливать теплые дружеские отношения с мужиками и мужеподобными тетками, которые составляли основной контингент клуба.       На третьей тренировке ко мне подошел лично директор, еще молодой, флегматичный, полностью седой мужчина лет тридцати. Мистер Джейсон, кажется. Слышал, что он участвовал в боевых действиях в Ираке, когда ему было лет двадцать. Не там ли он так поседел?       — Ты отлично стреляешь, парень, — уважительно проговорил он, оглядывая меня с головы до ног. — Не хочешь представлять наш клуб на ежегодных соревнованиях по стрельбе? С твоими данными можно было бы хорошо заработать.       Я снял наушники. Пистолет с глухим стуком лег на пластиковую стойку. Наверное, под тяжелым взглядом этих серо-стальных глаз многие теряются, но я с честью выдержал эту игру в «гляделки».       — Спасибо, — ответ мой прозвучал суховато и официально, — за отличный отзыв, но нет. Ни в каких соревнованиях я участвовать не буду.       — Причина? — коротко, по-военному поинтересовался он.       — Не хочу.       — Что же, предельно ясно, — на лице его промелькнула и сразу же угасла хмуроватая улыбка. — В любом случае, добро пожаловать. Такие как ты — честь для нашего клуба. Даже если не поддерживают общественных начинаний. Не смею задерживать.       — Мистер Джейсон, — сказал я ему в спину, вновь взявшись за пистолет, — у меня к вам просьба.       — Какого плана?       — Не могли бы вы сделать мне одолжение? Если еще у кого-то появятся идеи относительно моего участия в каких-нибудь соревнованиях или смотрах, просто посылайте их к черту. Буду вам очень признателен.       — Договорились, — усмехнулся он. — Надеюсь всё-таки, что ты передумаешь. Это была бы бомба.       — Ага, — я пожал плечами, — но мне это не интересно. Я просто хочу стрелять.       — Как скажешь, сынок.       Сынок. Кто кому еще в сынки годится, парень. Хорошо, что я стараниями Эмбри живу по поддельным документам, и никто не в курсе, сколько мне на самом деле лет. Вот это, действительно, была бы бомба.       Тяжелая, широкая как лопата и твердая как камень ладонь ложится мне на плечо как раз в тот момент, когда я уже, кажется, начинаю понимать тайный смысл замысловатого узора из микроскопических трещин и царапин на отполированной поверхности гранитной барной стойки.       Вот уже три часа я сижу в каком-то баре, в который меня занесло неизвестно как, неизвестно зачем, и накачиваюсь алкоголем. Бесцельно, бездумно, планомерно, под сочувственным взглядом бармена, который то и дело подливает в мою рюмку прозрачной жидкости изумрудно-зеленого цвета. Думает, наверное, что у меня какая-то личная трагедия. В чем-то он прав, конечно. Потому что буквально три часа назад Эрика вернулась с одной из бесчисленных студенческих вечеринок и поднялась к себе с каким-то парнем. Сомнений в том, чем они сейчас заняты, нет никаких. Слишком страстно эта сладкая парочка целовалась на ступенях ее дома.       Ненавижу. Ненавижу их всех.       Я уже пьян. Сильно. Почти в хлам. Конечно, это состояние не может длиться долго, и похмелья у меня, скорее всего, не будет. Через пару часов буду трезв как стекло. С моим метаболизмом сложно длительное время поддерживать должный уровень алкоголя в крови. Помогает только абсент. Жуткая приторная мерзость, если задуматься. Но благодаря этому благословенному напитку — о, храни господь его создателя! — сейчас я пьян, и грубая ладонь с похожими на обрубки пальцами вызывает только одно желание: лишить ее владельца этой без сомнения нужной конечности.       Поворачиваю голову в сторону не подозревающего о моих мыслях хозяина разлапистой ручищи.       — Руку убери, чувак. Если она тебе еще нужна.       Я кровожадно ухмыляюсь, словно наяву слыша хруст ломающейся кости и смачный хлюп разрываемых мышечных тканей. Мужчина, одетый в черный костюм агента похоронного бюро средней руки, напоминающий очертаниями большой квадрат, тут же убирает ладонь с моего плеча.       — Мистер Стейтон?       — К вашим услугам, — отвечаю я слегка заплетающимся языком.       — Вижу, я не вовремя.       — О да, чувак, ты вообще не вовремя. Видишь ли, я тут решил надраться вдребезги, а ты мне мешаешь. Нехорошо.       — У меня к вам дело, — произносит он не терпящим возражений тоном. — Велено пригласить вас в вип-зону.       — В какую еще зону? — усмехаюсь я. — Отъебись.       Отворачиваюсь и начинаю бездумно поворачивать рюмку с недопитым абсентом по часовой стрелке. Незнакомец всё так же стоит за плечом, внимательно наблюдая за моими манипуляциями. Волна ненависти, исходящая от него, начинает ощутимо душить меня. Как и навязчивый дух адреналинового выброса.       Я бешу его, это факт. Причем сильно. Но меня это только забавляет.       — Мистер Стейтон, мой босс хотел бы поговорить с вами. Это займет не более десяти минут. Потом вы сможете вернуться к своим ээ… делам.       Похоже, мужик «мы-похороним-вас-с-привилегиями» начинает постепенно выходить из себя. Кто же его босс, что он так психует?       — Ладно, — киваю я, — десять минут. А потом и ты, и твой босс идете в задницу, договорились?       Он только кивает, делая пригласительный жест рукой, мол, следуй за мной, придурок.       В вип-комнате этого же бара, темной каморке насквозь провонявшей табаком, ничем неистребимым запахом кухни и нечистоплотного секса, меня представляют неприметному мужчине лет пятидесяти. Дорогая рубашка, платиновые запонки. Неприятный, сверлящий взгляд холодных блекло-голубых глаз, розовый шрам на правой щеке. От него ощутимо пахнет властью и деньгами. Неуловимым жестом он выпроваживает охранников за дверь.       — Присаживайтесь, мистер Стейтон, — говорит мой новый знакомец низким голосом с оттяжкой на хрип и едва уловимым немецким акцентом. Показывает на свободное место рядом со своим креслом. — Меня зовут Карл.       — Добрый вечер, Карл, — отвечаю я ему в тон. — Может, подскажете, с какой радости ваши люди мешают мне напиваться этим субботним вечером?       Карл едва заметно улыбается. Шрам деформирует щеку, и улыбка получается кривой и зловещей. Словно улыбается мне не человек, а каменное изваяние древнего скандинавского бога, возвышающегося над залитым кровью доисторическим ристалищем.       — Я не займу у вас много времени. Знаю, что моя просьба прозвучит абсурдно, но прошу вас, не отказывайтесь сразу, просто выслушайте.       — Хорошо, — я принимаю позу, которая должна обозначать заинтересованное внимание. Ситуация продолжает меня забавлять.       Карл продолжает, рассматривая свои сложенные шатром пальцы.       — Я слышал, вы отличный стрелок. Так?       — Допустим, — соглашаюсь я, начиная настораживаться. Разговоры с этим денежным мешком об отличных стрелках в этом, мягко говоря, не особенно подходящем месте, создают едва заметную ауру напряженности и угрозы.       — Как вы посмотрите на то, чтобы поработать на меня? — Карл вопросительно вскидывает бровь, глядя мне прямо в глаза.       — Кем? — откровенно веселюсь я. — Стрелком?       — Вот именно, мистер Стейтон. Вот именно. Дело в том, что мне… Как бы вам это сказать… Мне нужен снайпер.       Не дослушав до конца, широко улыбаясь, я поднимаюсь с места. Более идиотского предложения никогда в жизни не получал. Этот мужик явно сошел с ума.       — Всего доброго, Карл. Удачи вам в ваших поисках. Я в эти игры не играю.       — Мистер Стейтон… — тихо говорит он мне в спину. — Или мне лучше называть вас мистер Клируотер?       Мое настоящее имя, от которого я уже порядком отвык за последнее время, неприятно режет слух. Словно чужое. Происходящее начинает напоминать дурной сон. Этот человек, сидящий во второсортном баре, никак не может знать, как меня на самом деле зовут. Потому что если он знает это, он знает всё.       — Откуда вам известно мое имя? — тупо спрашиваю я.       — Это не так важно. Я много чего о тебе знаю. Сядь, Сет, и выслушай. Это всё, чего я прошу, — мой собеседник незаметно переходит на «ты».       Ошарашено опускаюсь на заботливо подвинутый стул. Карл явно доволен произведенным эффектом, на лице его отражается мрачная радость, смешанная с удовлетворением.       — Да, я знаю, кто ты такой. Не отпирайся, это не имеет смысла. Буду честен с тобой, я хочу попросить тебя убить одного человека. Ты, конечно, можешь возразить и сказать, что для этих целей я могу использовать одного из своих людей, но… Они не справятся. Сукин сын весьма осторожен. Обычный человек с такого расстояния просто не попадет.       — Почему я должен делать это? — зло интересуюсь я, чувствуя, как остатки алкогольного дурмана выветриваются у меня из головы.       — Во-первых, потому что ты явно не захочешь, чтобы я рассказал всем, кто ты такой, — Карл кривит губы, — во-вторых, я предлагаю тебе постоянную работу в моем отделе безопасности и солидное вознаграждение, в-третьих… — он судорожно сглатывает слюну, а я внимательно смотрю, как на скулах его туда-сюда ходят желваки. — В-третьих, он убил мою дочь, Сет… Он убил ее. И если ты… окажешь мне эту услугу, я твой вечный должник до конца моих дней.       Он судорожно трет лоб дрожащей рукой. В полном недоумении я продолжаю пялиться на него, не имея ни малейшего понятия, что сказать в ответ.       — Вот, — Карл достает из кармана конверт, — посмотри это. Посмотри, что с ней сделали эти ублюдки. Подумай. Я позвоню тебе завтра.       Мысли путаются. От чрезмерного количества алкоголя, который выходит сейчас через все поры моей кожи, начинает дико болеть голова. Мне не следует брать этот конверт. Было бы правильно просто развернуться и уйти сейчас, а потом уехать куда-нибудь. И быстро. Но моя рука сама тянется к белому прямоугольнику, лежащему на столе. Я устал от ненависти, устал от боли, устал от страданий. Я хочу найти выход из этого ада. Может быть, это и есть мой шанс искупить мои собственные грехи? Просто пристрелить ублюдка? Станет ли мне легче дышать?       — Хорошо, — киваю я, — я подумаю.       Дома я срываю с себя одежду, швыряю конверт на каминную столешницу, голышом выхожу на балкон и закуриваю. Хватит ли у меня решимости заглянуть внутрь, если я точно знаю, что найду там только смерть и кровь? Кровь и смерть… Томительно тянутся минуты. Одна за другой. Конверт притягивает, как будто он — сильнейший магнит, а я — кучка ржавого железного хлама.       Под утро я подрагивающими пальцами разрываю плотную белую бумагу и осторожно, словно боясь пораниться, вытягиваю на свет глянцевый прямоугольник. То, что я вижу, красноречивее любых слов: не стоило мне на это смотреть. Потому что я не ошибся. Растерзанное девичье тело, слипшиеся от крови густые белокурые локоны, черные дыры спекшихся ножевых ран на нежной коже. Меня тошнит от боли, от жестокости, с которой убили эту девушку, от ужаса от мысли, что должен чувствовать ее отец, глядя на это. С последней фотографии, как из окна в прошлое, на меня, улыбаясь, смотрит девушка с васильковыми глазами и легким румянцем на матовых белоснежных щеках. Она прекрасна, как может быть прекрасен только человек, навсегда ушедший в небытие.       Какой-то урод решил, что имеет право на ее жизнь.       Теперь я могу получить право на его смерть. Я чувствую, что просто должен сделать это. Должен в первую очередь самому себе. Потому что кое-что в моем прошлом делает из меня точно такого же убийцу, как этот подонок. Уничтожив его, я буду в расчете сам с собой.       Телефон вибрирует на каминной полке. Номер не высвечивается, но я точно знаю, кто это. Снимаю трубку и произношу два слова, которые определяют всю мою дальнейшую жизнь:       — Я согласен.       Я согласен…