Сестра печали. Анна
17 сентября 2014 г., 17:07
И мы вошли в эту воду однажды, В которую нельзя войти дважды. С тех пор я пил из тысячи рек, Но не мог утолить этой жажды…
У каждого человека есть свой скелет в шкафу. Возможно, для кого-то это утверждение спорно, но только не для меня. Все мы разные, и некоторых благосклонная фортуна ведет бережно за руку с самой колыбели до последнего вздоха, словно оберегая от неурядиц и драм. Они рождаются в хороших семьях у в высшей степени ответственных родителей, ходят в хорошие школы, поступают в престижные университеты, вроде Принстона или Гарварда, устраиваются на высокооплачиваемую работу, вступают в брак с людьми из семей своего же круга, рожают таких же высококачественных детей, а остаток жизни проводят, скучая и не зная, куда девать все те деньги, которые удалось заработать или украсть за годы нелегкой трудовой биографии. Таких принято называть баловнями судьбы. И… О, Господи… Как же скучна и невыносима эта жизнь… А некоторых, как меня, например, злой рок толкает на окольные тропы, покрытые глубокими трещинами и разломами, заполненными нечистотами до самых краев. И если падаешь в один из них, то тебя засасывает с головой и так глубоко, что даже мысль о том, что надо выбираться наружу, вызывает дрожь отвращения и постыдную панику, вызванную сомнениями в собственной способности когда-нибудь это преодолеть. Самая сложная борьба, выпадающая на долю таких как я — это борьба с собой. Плыть по течению всегда проще, чем сопротивляться влекущему тебя в неизвестность потоку. Но выбираться из этих выгребных ям надо, и мы — случайные избранники нелегкой доли — собирая волю в кулак, ползем к свету из загаженных нор, в которые иногда превращается наше существование. Не все, конечно, а лишь некоторые. Многие, кто не способен переступить через себя, так и остаются там, внизу, чтобы, увязнув окончательно, навсегда сгинуть в бездонных колодцах канализации этого мира. А мы, редкие обладатели способности бороться с самыми низменными сторонами собственной натуры, ползем. Только наверх. Чтобы, наконец, выбравшись на свет, через несколько неловких шагов вновь упасть — еще ниже, еще больнее. И снова — наверх, обдирая локти, сбивая в кровь руки, протаскивая незащищенные сердца по бескрайним полям, утыканным металлическими шипами. Наверх. К ласковому свету неугасающей великой любви. О, всё в нашем мире свершается во имя и ради любви… В том числе и бесчисленные купания в едкой, несмываемой грязи. Говорят, Господь всегда на стороне тех, кто оступался и грешил. Потому что лишь из них — познавших в полной мере ужас и отчаяние самого головокружительного падения — получаются самые верные последователи слова Его. Тот, кто хотя бы раз побывал на самом дне самой грязной и отвратительной помойки, только и сможет оценить величие Его замыслов, расправить белоснежные крылья и встать рядом с Ним как равный. Правда, для того, чтобы стать ближе к Нему, надо не только нагрешить. Надо еще и раскаяться. Я был там, на дне. Неоднократно. Кровь с моих рук уже не отмыть, как не стереть с души безобразные пятна въевшейся навечно грязи, в которой я купался, упиваясь собственным несовершенством. Бросая вызов небесам, я хохотал над собственными проступками, забывая о них на следующий же день, чтобы очертя голову, броситься в омут кипящей в моей душе раскаленной ненависти ко всему тому, что постоянно приводит меня на край самых зловонных выгребных ям. Виновен. Виновен перед Богом и людьми во всех семи смертных грехах. Но никогда не даже на шаг не приближусь к тому, чтобы понять величие замысла Создателя, ведущего меня по извилистой тропе моей собственной жизни. Потому что я не раскаиваюсь. Ни в чем из того, что сделано было моими руками. Я такой, каким стал по прихоти капризной природы. И на страшном суде перед воротами ада, в существовании которого я сомневаюсь все больше и больше, я смогу лишь рассмеяться с мстительным удовлетворением, делая шаг в ворота обители вечных мучений. Никогда не каяться. Никогда ни о чем не сожалеть. Никогда не оглядываться назад. Моя жизнь должна была бы длиться вечно. Но даже теперь, когда я полностью отдаю себе отчет в том, что точно так же конечен, как и всё в этом мире, я не способен раскаяться. Всё в моем прошлом мне безразлично. Кроме одного… Одного скелета в большом пыльном, затянутом паутиной шкафу, погребенном где-то на задворках моей памяти. Анна… Ее звали Анна Стейтон. После моего отъезда из Ла-Пуш мне понадобились фальшивые документы. Дата рождения. Она перестала сочетаться с моим лицом двадцатилетнего лоботряса. Списать всё на то, что я хорошо сохранился было невозможно: я не сохранялся. Я просто не старел. Новое имя — такое же ненастоящее, как и весь этот фарс, разыгрываемый вокруг меня в течение нескольких лет — было придумано мною за одно короткое мгновение. Я взял себе ее фамилию, потому что чувствовал — так надо. Назвавшись Александром Стейтоном, я будто бы взвалил на свои плечи невидимый груз прошлого, которое всё никак не желало отпускать меня. Наверное, я никогда не забуду ее. Не потому ли, что она стала одной из самых моих жестоких ошибок? Не потому ли, что я до сих пор виню себя в том, что не сумел удержать ее? Первый школьный день. Последний год обучения. Я стою в коридоре, зажав подмышкой учебник по литературе, и недовольно осматриваюсь по сторонам. Из класса доносится перевозбужденный галдеж, все орут, стараясь перекричать друг друга, вертят головами в радостном предвкушении, никак не могут собраться с мыслями после долгих летних каникул. Парни откровенно пялятся на загорелых похорошевших за лето девиц, девицы не остаются в долгу и глупо хихикают, поглядывая на возмужавших парней. Вольер с макаками. Скучно. Банально. Тоскливо. Меня не интересует эта развеселая суета, мыслями я далеко отсюда. Где-то на западной границе резервации. Квил дежурит сегодня, а мне больше всего нравится патрулировать лес с именно ним. Он в душу не лезет, потому что по уши увлечен своими детсадовскими проблемами, зовущимися Клэр, а всё остальное ему до фонаря. Жаль, что в отношении школы Сэм непреклонен: я должен учиться и думать о своем будущем. Хорошо ему говорить, он вожак, его-то ни при каких условиях не заставят торчать здесь в духоте, выслушивать идиотский треп одноклассников и наблюдать за их обезьяньими ужимками. Сэм, конечно, прав, но мне всё равно больше по душе вольная жизнь в стае без всех этих заморочек с нудными монологами леди Макбет и патетичными рассуждениями дурака Ромео об его великой любви к Джульетте. Ненавижу английскую литературу. Не переношу всех этих напыщенных идиотов, описанных в тоннах никому не нужной макулатуры. Книжные кривляки только усложняют жизнь и сами наживают себе неприятности. Смыться отсюда — вот всё, чего я хочу. Тоскливо посматриваю в окно, на начинающийся почти сразу за забором школы лес. Выбросить книжки, стащить с себя дурацкий прикид и смыться. Великолепный план. Заманчивый. Единственное, что мешает мне осуществить его — обещание Сэма спустить с меня шкуру, если я стану увиливать. Он, видимо, всерьез задался целью заменить нам с Леа папашу. Как же меня всё это бесит. Рубашка, которую я надел впервые за несколько месяцев, жмет в плечах, швы врезаются в кожу, шершавая ткань неприятно прилипает к телу, действуя на нервы. Это, кстати, парадная рубашка Сэма. Из своих я вырос, а денег на покупку новых вещей у нас как обычно нет. Звонок. Тоскливо вздыхаю, вхожу в класс, предвкушая два урока бестолковых разговоров ни о чем. Пригибаюсь, чтобы не стукнуться макушкой о косяк. Парочка недоброжелателей присвистывает с удивлением. Наверное, я бы тоже удивился, увидев вместо кого-нибудь из них почти двухметрового амбала в трещащей по швам рубашке с чужого плеча. Мое собственное отражение в зеркале мне самому иногда кажется чужим. Каждое утро я с удивлением рассматриваю незнакомца, в которого превратился за несколько летних месяцев. Не то чтобы меня всё это не радует. Просто непривычно как-то и странно. Словно душа моя не поспевает за стремительно изменяющимся телом. Краем глаза я замечаю, что Триш Уильямс — признанная красавица класса, которая без сомнения будет выбрана королевой выпускного бала в этом году — смотрит на меня удивленно распахнутыми глазами, приоткрыв рот. Остальные девчонки разом перестают щебетать, провожая меня обалдевшими взглядами, пока я иду на свое законное место на галерке. Миссис Говард, преподавательница английской литературы, дама желчная и острая на язык, наводящая ужас на всю школу, включая и нас, старшеклассников, входит в класс в сопровождении миловидной девчушки, которая с любопытством исподтишка оглядывает замерший при их появлении класс. Все мгновенно замирают, воцаряется блаженная тишина. Слышно только, как где-то бьется о стекло злополучная муха. Я отстраненно рассматриваю девушку, безотчетно отмечая про себя и ладную фигурку, и обтянутую белой кофточкой полноватую на мой вкус грудь, и замечательные васильковые глаза в обрамлении пушистых черных ресниц, и заправленные за уши пепельные вьющиеся локоны коротко остриженных волос, и почти полное отсутствие косметики на чистом интеллигентном лице отличницы. Девушка становится пунцовой под пристальными взглядами двадцати пар глаз. Интересная, но не в моем вкусе. Никогда не любил блондинок. Впрочем, без разницы. Блондинки, брюнетки, шатенки, рыжие… Через пять минут в койке цвет волос уже не играет никакой роли. Все они одинаковые. Я усмехаюсь. Девушка замечает мою ухмылку и краснеет еще сильнее. Дурочка. — Здравствуйте, — сухо произносит миссис Говард, — поздравляю вас всех с началом учебного года. Хочу представить вам новую ученицу. Анна Стейтон. Прошу любить и жаловать. Миссис Говард окидывает холодным взглядом класс, чопорно поджимает губы и указывает на единственное свободное место рядом со мной. — Анна, вы можете сесть вон там. Совершенно неизящной, угловатой походкой Анна подходит к парте, за которой сижу я, и скромно присаживается на стул. Искоса смотрит на меня и смущенно улыбается. — Привет, — шепчет она, просто излучая дружелюбие, — как тебя зовут? — Сет, — хмуро отвечаю я, открывая ненавистный учебник. — А меня Анна. — А я в курсе. Я второй раз ухмыляюсь, нарочито медленно оглядывая ее всю. Откровенно. Оценивающе. И совершенно недвусмысленно. Той особенной ухмылкой, которая обнажает краешки белоснежных клыков. В полном смятении она с огромным трудом отводит глаза от моего рта, как на стену натыкается на расстегнутый почти до пояса ворот рубашки, судорожно сглатывает слюну и быстро отворачивается, снова заливаясь краской по уши. Полные губы ее, чуть тронутые помадой естественного оттенка, приоткрываются. На шее, чуть ниже нежной линии скулы часто пульсирует артерия. От всей души веселясь, я слушаю трепетное, учащенное биение ее сердца, украдкой вдыхаю терпкий аромат разгоряченной кожи, окутывающий ее подобно невидимой дымке. Ну, что же… Еще пара таких взглядов — и она моя. Скука с этими отличницами. Строят из себя недотрог, а сами усиленно корпят над учебниками, только и мечтая о прекрасном принце, который прискачет на белом коне и освободит от этой повседневной рутины. Со всеми вытекающими обстоятельствами. На принца я, конечно, не тяну. С конями любой масти в моей королевской конюшне тоже напряг. Увы. Но я вполне сгожусь, чтобы скрасить один вечерок этой заучки. Заодно и свой тоже. Сомневаюсь, что это будет чрезвычайно увлекательно, но хоть какое-то разнообразие. И то хорошо. Когда тебе семнадцать, кажется, что весь мир перед тобой как на ладони. Если ты при этом еще и обладатель великолепной внешности, то вообще тушите свет. Ты свято убежден в собственной уникальности. А как же иначе? С тобой все носятся, девушки провожают тебя восхищенными взглядами, парни недовольно сторонятся, зная, что с тобой лучше не связываться. И ты убежденно веришь, что так будет всегда. Ведь это ты — единственный и неповторимый, замечательный, умный, красивый, сильный да и еще бог знает какой человек. Ты можешь всё. Твоя судьба в твоих руках. В этом мире всё вершится по твоей воле. Ты веришь, что тебя ждет совершенно особенная жизнь, которой ни у кого больше не будет. Примерно так же, как в детстве верил в существование Санта Клауса. Иррационально, бездумно, наивно, не отдавая себе в этом отчета. Семнадцать лет — это такой возраст, когда ты где-то глубоко-глубоко в душе уже начинаешь осознавать, что верить в сказки глупо, но всё-таки продолжаешь жить иллюзиями. Ничто не кажется невозможным: любовь с первого взгляда и на всю жизнь, везение, которое позволит тебе стать кинозвездой или миллионером, да много что еще… Будущее предстает перед тобой в розово-золотистой дымке не свершившихся еще чудес и мечтаний, воплотить которые в реальность тебе вполне по плечу. Чуть позже выясняется, что чудеса случаются. Вот только всегда с кем-то другим. А тебе, такому уникальному и неординарному, не светит ничего, кроме серой унылой жизни в небольшом заштатном городке, скучной работы, нелюбимой жены и в итоге — небольшого скромного надгробия (купленного со скидкой, естественно) на тихом провинциальном кладбище. Это ли не рай, о котором ты грезил долгими бессонными ночами, размышляя о будущем? Это ли не рай… Никто из нас не мечтает стать мусорщиком или патологоанатомом, заболеть смертельной болезнью или попасть в автокатастрофу и превратиться в растение из-за перелома позвоночника. Нет среди нас таких, кто грезит о судьбе наркомана, алкоголика, мальчика по вызову для обслуживания богатеньких мужиков, девочки, пробавляющейся минетами в загаженных сортирах придорожных кафе и вокзалов… Никто не хочет становиться наемником в свои нежные семнадцать лет. И я не хотел. И я стал им. Наемным убийцей под прикрытием какой-то смешной, но вполне легальной должности. Но не это самое страшное. Самое страшное — это та легкость и непринужденность, с которой я ступил на этот путь, ведущий в тупик. Я просто привычно спустил курок, не думая о том, что на сей раз я стреляю не по бездушной бумажной мишени. Пуля, выпущенная из винтовки, которую я держал в своих собственных руках, оборвала жизнь человека. Живого человека. Настоящего. Пусть он был омерзительной тварью. Пусть он был достоин такой участи. Что это меняет? Ведь мне никто не давал права решать, кому жить, а кому умереть. Тем не менее, я решил, что я вправе. И свято поверил в это, чтобы отмазать себя перед собственной совестью. Впрочем, подозревая, что меня будет мучить чувство вины, я ошибался. Ничего подобного не произошло. Я спустил курок, и мне стало легче. Намного легче. Более того, я страстно желал этого. Жаждал крови. Мести. Расплаты. Размазать его по стенке, впечатать в асфальт, смешать с грязью. Сделать так, чтобы он никогда больше не существовал. Этическая сторона вопроса меня совершенно не волновала по одной простой причине: оборотням этика ни к чему. Я спустил курок, но за те доли секунды, пролетевшие с момента отдачи от выстрела до того, как пуля в клочья разнесла голову моей жертвы, я сам стал такой же омерзительной тварью. Увы. Фотография дочери Карла — почти точной копии Анны Стейтон, девочки из моего прошлого, — вот что стало последней жирной чертой, перечеркнувшей всё, чем я жил до этого момента. Разделавшись с тем, кто надругался над дочерью моего нанимателя — а ведь я даже не знал ее имени — я разделался сам с собой. Жестоко и беспощадно. В трезвой памяти и здравом рассудке. Уничтожив его, я, по сути, уничтожил Сета Клируотера. Отомстил самому себе. Потому что это я… Я убил Анну Стейтон. — Ты неплохо стреляешь… Я бы сказал, даже очень неплохо. Улыбка помимо воли расползается по моей физиономии, но я не удерживаюсь, чтобы не подколоть: — Для девчонки, конечно… Анна вздрагивает от неожиданности, поворачивается ко мне и откладывает пистолет в сторону. Неловко стягивает наушники и, посмотрев мне в лицо, тут же отводит глаза. На лице ее одно за другим проявляются пунцовые пятна. Черт. Мне, похоже, начинает нравиться, как она краснеет. Так мило и немного по-детски. Румянец на щеках делает ее удивительно хорошенькой. Она напоминает куклу ручной работы — такую с нежным фарфоровым личиком и накладными локонами из натуральных волос. Однажды я видел нечто подобное в каком-то пижонском магазине и, помнится, удивился баснословной цене этой бессмысленной игрушки. Бред какой-то. Сентиментальный идиотизм. Куда меня несет вообще? Хотя что-то кукольное в ней определенно есть. Может быть, всё дело в сочетании василькового цвета глаз и пунцовых щек, покрытых легким пушком? Или загвоздка в ее духах с едва различимыми нотами жасмина и ванили? Черт его знает… Что бы это ни было — мне это нравится. Неожиданно для меня самого. — Спасибо, — она улыбается, глядя в пол. — А мне казалось, что я стреляю неплохо и для мальчишки тоже. Хотя всё же не так, как ты. Ты в курсе, что ты тут вроде как местная знаменитость? — Ага, — я киваю, медленно скользя взглядом по ее груди, обтянутой футболкой того же холодного синего цвета, что и ее глаза. — Дать автограф? Она смеется. Смех преображает ее, будто стоит передо мной совершенно иная девушка: уверенная в себе и раскрепощенная. — Автограф? Хм... Думаю, что обойдусь. Кстати, я тут уже закончила. Тебя подвезти? — Подвези, — неожиданно легко соглашаюсь я, хотя еще буквально десять минут назад я вовсе не планировал добираться до дома на машине. На своих двоих — точнее, на своих четырех, — как-то сподручнее. На опустевшей стоянке возле тира я невольно ищу глазами какую-нибудь небольшую девчачью машинку, но в сумерках перед глазами маячит только одиноко стоящий в самом дальнем углу огромный внедорожник «Шевроле». Анна уверенно направляется именно к нему. Удивленно присвистываю. — Что такое? — она смотрит на меня как-то насмешливо и снисходительно, как мать на неразумного ребенка. — Великоват для тебя, нет? — пожимаю плечами. — А я вообще-то люблю всё большое… — задумчиво отвечает она, скользнув по мне лукавым взглядом, и закидывает сумку на заднее сиденье. Как-то неожиданно для нас обоих мы оказываемся близко друг от друга. Опасно близко. В ее глазах, оттенок которых так похож на глубокий цвет вечернего безоблачного неба, появляется какое-то непонятное выражение. Нерешительность и немая мольба в один миг сменяются на бесшабашное отчаяние. Она обхватывает меня за талию горячими влажными ладошками и, поднявшись на цыпочки, прижимается губами к моим губам. Обычно такие, как она, оказываются не способны на большее, чем просто мокрый невинный поцелуй, какими детишки в малышовых группах обмениваются в песочнице, когда воспитатели на них не смотрят. Меня неумело слюнявила уже не одна девственница, и, надо сказать, что порой это бывало даже забавно. Но Анна умеет целоваться. И делает это удивительно хорошо. Она чувствительно прикусывает мою верхнюю губу, пытаясь меня расшевелить. Ошеломленный таким резким и неожиданным поворотом, я отвечаю на ее поцелуй, чувствуя, как кончик ее языка скользит по моим клыкам. Откуда-то из солнечного сплетения по всему телу растекается мягкий, дурманящий жар. Незамутненные животные инстинкты в который раз оказываются сильнее разума, и уже через секунду я прижимаю ее к гладкому, полированному боку ее собственной машины, усилием воли избавляясь от остатков растерянности и недоумения. Анну колотит — то ли от волнения, то ли от желания, то ли от страха — я чувствую напряженную дрожь в ее ногах. Она шепчет что-то неразборчиво, сбивчиво, путаясь в словах и задыхаясь. Кажется, что-то о том, что она любит меня. У меня нет желания вслушиваться в этот бред. И уж тем более — верить. Чистое, свежее дыхание. Легкий прохладный вкус мятной жевательной резинки. Закрываю ей рот поцелуем, заставляя замолчать. Обхватив одной рукой ее шею, не даю отстраниться. Вторая ладонь нетерпеливо скользит по гладкой коже бедра все выше и выше, пальцы до боли впиваются в нежную плоть. Инстинктивно я пытаюсь нащупать узкую кружевную полоску трусиков, но с запозданием соображаю, что под юбкой на ней ничего нет. Вообще ничего. Вот тебе и отличница-заучка. — Что ты делаешь со мной? — шепчу я между поцелуями, чувствуя, как ее дрожащие пальцы расстегивают пряжку моего ремня и тянут вниз молнию. — То, чего ты сам хотел, помнишь? — хрипло шепчет она в ответ. Пряжка ремня тихонько позвякивает, когда она стягивает с меня джинсы. Готово. Все преграды между нами исчезли, потому что нижнего белья я не ношу. Из принципа. Меня более ничто не сдерживает, но я всё-таки обязан задать еще пару вопросов. Как истинный джентльмен. — Это твой первый раз? Анна отрицательно мотает головой. — Н-нет… — Ты действительно хочешь? В смысле — прямо здесь? Боже, зачем я спрашиваю? Ведь я прекрасно отдаю себе отчет, что каким бы ни был ее ответ, ситуацию он уже не изменит. Даже если она сейчас скажет «нет», я не смогу просто развернуться и уйти. Придется ей довести эту партию до конца, раз уж она в нее ввязалась. Но Анна смотрит на меня лихорадочно блестящими глазами, запрокинув голову, и молчит. Что ж. Молчание — знак согласия. Желание овладеть ею, не сходя с этого места, — вот всё, что я ощущаю в эту минуту. Резким движением закидываю ее колено себе на бедро, приподнимая повыше, и насаживаю ее на себя, словно пригвождая к шаткой опоре, которую мы выбрали по какой-то невероятной прихоти. Она тихо охает, втягивая воздух сквозь зубы, и только крепче обхватывает мои бедра ногами, судорожно вцепляясь в мои плечи. Тело на моих руках кажется мне невесомым, как пушинка, горячим и податливым, как нагретый воск. Потерявшись в заволакивающей мое сознание дурманящей дымке, и я начинаю двигаться резко, равномерно, рывками, держа ее на весу, прижимаясь лицом к ложбинке рядом с ключицей, где аромат ванили и жасмина становится сильнее, смешиваясь с запахом разгоряченной кожи. Через несколько минут она кончает и хрипло вскрикивает, как раненый зверек, прижимая меня к себе. Сладкая конвульсивная дрожь ее горячей плоти, обхватывающей меня глубоко внутри, словно по невидимым проводам передается и мне, неуловимо изменяя вкус ее поцелуев, сводя с ума. Цепная реакция. Машина покачивается на амортизаторах в такт ударам моих бедер. Не думая больше ни о чем, я с глухим рыком всё сильнее впечатываю ее обмякшее безвольное тело в бок внедорожника. Наверняка ей неудобно. Но мне уже безразлично всё, кроме ширящейся внутри меня тягучей волны наслаждения, которая, наконец, захлестывает меня с головой, позволяя несколько коротких секунд побыть в блаженном забытьи. За гранью реальности. В жаркой, влажной, обволакивающей тьме. Отдаться инстинктам. Не думать. Не чувствовать. Ни о чем не сожалеть. Если я напрягу память, смогу припомнить сотни подобных историй. Случившихся и до моей встречи с Анной. И после нее. То минутное помешательство на парковке стало лишь рядовым, ничем не примечательным эпизодом. Не достойным ни пристального внимания, ни сколько-нибудь длительных воспоминаний. Очередная потеря самоконтроля, краткое выпадение из действительности. Просто секс, который был для меня развлечением, беспроигрышным способом снять сводящее с ума напряжение. Лекарством от боли, разъедающей меня изнутри словно ржавчина. Инструментом, которым я пытался внести некое подобие благозвучности в диссонанс между мной самим и окружающей действительностью. Любые посиделки вечером в баре с друзьями, любой поход на танцы, почти любая вечеринка в восьмидесяти процентах случаев заканчивались для меня одинаково: постель, женщина, одно и то же чувство брезгливости, разочарования и тоски из раза в раз. Постели в прямом смысле этого слова, конечно, были не всегда. Зачастую всё происходило на задних сиденьях видавших виды авто, продавленных кушетках в чьих-то пустых офисах, случайных подворотнях, в кабинках туалетов небольших кафешек, на шелковых простынях в душных будуарах каких-нибудь перезрелых замужних красоток, для которых я был просто красивой и ничего не значащей игрушкой. Мимолетно, не задевая за живое, иногда грязно, и почти всегда — на фоне полного, абсолютного равнодушия с моей стороны. Выбрав любую наугад, я трахал ее, как одну из сотен тысяч. Женщины, которым посчастливилось попасться мне на пути, не имели ни имен, ни запоминающихся лиц, ни прошлого, ни будущего. Мысль о том, чтобы спросить, кто они и откуда, и куда отправятся после, даже не приходила мне в голову. Мысль о том, чтобы встретиться с кем-то из них еще раз, вызывала недоумение. Зачем? Для чего? Чего я искал? Чего хотел от них? Не знаю. Они были нужны мне только на раз, пока отношения не утратили остроту новизны. Пять минут чувственного накала, выброс адреналина, незнакомая гамма запахов, влажное, податливое, подрагивающее от моих прикосновений тело, чужое судорожное дыхание на щеке, непродолжительное болезненное удовольствие, а затем — опустошенность и отвращение, женщина с чужим, искажаемым сумраком лицом, стыдливо поправляющая смятую впопыхах одежду, стараясь не смотреть мне в глаза. Ненужная, нелюбимая, не вызывающая ничего, кроме равнодушия и желания немедленно уйти и всё забыть. Более действенного способа навсегда уничтожить даже малейшую надежду на сближение, чем быстрый, ни к чему не обязывающий секс в мотеле для дальнобойщиков или в туалете дешевого ресторана, еще никто не придумал. Поначалу ценность Анны Стейтон для меня равнялась примерно нулю. Нашим отношениям можно было дать короткое и емкое определение всего в двух словах: случайная связь. Я ее не любил. Хотел — да. Да! Причем иногда хотел так, что не хватало дыхания, останавливалось сердце, сводило судорогой пальцы. До полной утраты самоконтроля и ощущения реальности. Но даже в свои семнадцать я был достаточно умен, чтобы не подменять чистое, ничем не замутненное сексуальное влечение другими, более высокими понятиями. Я ее не любил. Я ее использовал — расчетливо и только тогда, когда мне этого хотелось. Пока что-то неуловимо не изменилось во мне. Она была единственной, с кем мне захотелось встретиться еще раз. И еще раз. И еще. И мы встречались, не ожидая, что безумие незаметно и так быстро затянет нас в темный омут по ту сторону сознания. В школе мы не подавали виду, что нас связывает что-то, кроме совместного посещения некоторых уроков. Перешептывания одноклассников, которые, разумеется, заметили напряжение, электризующее воздух, когда мы находились с ней в одной комнате, меня волновали мало. Казалось, что и ее тоже. Мы вообще мало разговаривали. Пока было тепло, я приходил ночами к небольшому дому на окраине резервации, где Анна жила со своей матерью, тихонько стучался в окно ее комнаты на первом этаже, помогал ей выбраться наружу и, зачастую даже не сказав ей обязательного «здравствуй», дрожа от возбуждения, тащил ее в лес, напоминая самому себе волка из сказки про Красную Шапочку. Жажда, мучившая нас, казалась неутолимой: она отдавалась мне изобретательно, страстно и умело, растворяясь в моих желаниях, чутко и остро реагируя на малейшие перемены в моем настроении. Она целиком и полностью принадлежала мне. Обнаружив, что способен испытывать и нежность, и бесконечное терпение, и восторг от созерцания того, как женщина в моих объятиях сходит с ума от наслаждения, и радость от сладкой дрожи ее плоти под моими поцелуями, я был раздавлен и обескуражен. Впервые в жизни мне захотелось не только брать, а что-то отдавать взамен. Это пугало, заставляя отстраняться, отступать, замыкаться в себе. Боясь зависимости — прямого следствия любви — я забывал о самом главном: о том, что всё в этом мире вершится не по моей воле. Чертово колесо, уносящее нас в черное беззвездное небо, остановить было уже невозможно. Мы подожгли фитиль и беспечно смотрели на стремительно бегущее пламя. До взрыва оставались считанные мгновения. Любила ли меня Анна? О, да… Анна любила. Так сильно, как может любить только хрупкое человеческое сердце. Вот только я понял это слишком поздно, наивно полагая, что ее отношение к нашим встречам ничуть не отличается от моего. Просто она знала, чего я жду и давала мне именно то, чего я ждал, не желая меня разочаровывать. Подстраивалась под меня ценой собственного унижения. Позже, когда я не мог спать ночами, размышляя о нас, ответ на вопрос — а изменилось ли что-нибудь, пойми я раньше, как сильно она любила меня? — казался мне очевидным. Конечно, я сумел бы всё сделать иначе. Перевернул бы мир с ног на голову, только бы не допустить того, что произошло. Теперь, спустя много лет, я с уверенностью говорю: нет, ничего бы не изменилось. Наивно было верить в это. Наивно и глупо. Анна Стейтон затронула какие-то потаенные струны моей души, насильно заставив принять одну простую истину: я могу быть не только подонком. Но, несмотря на всю ее любовь, всю ее нежность и страсть, всю ту болезненную зависимость, которая практически превратила ее в мою рабыню, я не смог бы полюбить ее, даже если бы знал, как сильны ее чувства ко мне. Просто потому, что мне с самого моего рождения суждено было любить совсем другую женщину. Много лет прошло, но тот крохотный участок моей души, где пуля прошла навылет, до сих пор кровоточит, не давая спать по ночам. Теперь я — игрушка судьбы, раб собственного сердца, заложник неизлечимого безумия. Мы квиты, Анна. Остается надеяться, что ты сумеешь простить меня. Где бы ты ни была. — Ты спишь с Триш Уильямс? Анна с непокрытой головой стоит на тропинке, ведущей к крыльцу ветхой лесной сторожки. Отводит сухие, лихорадочно блестящие, совершенно больные глаза в сторону. Что-то с ней не так сегодня. Белоснежная куртка с меховым воротником распахнута, несмотря на холодный пронизывающий ветер. Засунув сжатые в кулаки руки в карманы, девушка переминается с ноги на ногу в нескольких метрах от меня, сидящего на изъеденных временем деревянных ступеньках крылечка. Трухлявая древесина едва слышно потрескивает под моим весом. Анна собирается с духом и заглядывает мне в глаза. Она напряжена до предела и неестественно бледна, отчего кожа ее кажется почти прозрачной. Ледяной ветер доносит до меня странную смесь запахов. Давно изученных — ее духи, аромат волос, в которых тают крупные декабрьские снежинки, запах хвои, прелых листьев и снега из обступившего нас леса, плохо просматриваемого за почти непрозрачной пеленой. Но помимо знакомых нот, в воздухе присутствует что-то иное, неуловимо отталкивающее. Кислая вонь, которую мой мозг никак не может увязать со стоящей передо мной женщиной. Тошнотворный запах тревоги и опасности. Смертельной угрозы. Анна терпеливо ждет ответа. В последнее время мы не виделись наедине. Потому что я избегал встреч. Причина — всё та же паническая боязнь того, что обычный человек обретет безграничную власть над моим сердцем. Она, сама того не ведая, почти приблизилась к невидимой черте, переступив которую я уже не смог бы от нее отказаться. К счастью для нас обоих, я вовремя заметил это и постарался выбросить ее из головы. Вполне успешно, надо сказать. Она сама подошла ко мне в школе и назначила встречу в этом странном месте. Немая мольба в ее глазах просто не позволила мне отказаться и не прийти. Правда, я не ожидал, что она устроит мне допрос с пристрастием. Какая ей разница, с кем я сплю? Неужели еще не понятно, что между нами всё кончено? Чувствую, что постепенно начинаю закипать. Женщины всегда задают так много дурацких вопросов. Уже точно зная ответ, они всё равно спрашивают, надеясь, что ты будешь всё отрицать и в очередной раз с ее же молчаливого согласия обведешь ее вокруг пальца, думая, что ловко выкрутился. А всё потому, что они считают всех мужчин непроходимыми кретинами. Не правда им нужна, а красивая сказочка о вечной любви. Мол, ты у меня одна, словно в ночи луна. Они хотят быть обманутыми. Хотят посмотреть, как ты будешь врать, изворачиваться, вертеться, как уж на сковородке. Чтобы был повод потом великодушно простить тебя, неразумного. Ага, сейчас. Вранье — не мой профиль. Ну не сказочник я, что поделать. — Ты спишь с ней, Сет? — повторяет она свой вопрос. — Анна, послушай… — начинаю я. Ненавижу такие разговоры. Ненавижу ощущение неловкости и вины, которое появляется из ниоткуда, само собой, и вечно путает карты. Какой же я идиот! Надо было с самого начала, когда еще только начинал таскаться к ней по ночам, расставить все точки над «и», чтобы у нее даже мысли не возникало, что наши отношения когда бы то ни было перерастут в нечто серьезное. — Сет, — она протягивает вперед левую руку, все еще держа правую в кармане куртки, — просто скажи мне, да или нет. Бесцветный голос. Напряженное ожидание ответа на лице. — Да, — зло отвечаю я, — да! Три раза да! Я сплю с ней. И если хочешь знать, я сплю не только с ней. Тебе всех назвать? Или одной Триш с тебя хватит? Губы ее кривятся, словно она вот-вот заплачет. — Не надо… так… со мной… Смотрю на ее поникшие плечи. На то, как смертельная обида и боль на ее лице постепенно сменяются на маску полного и абсолютного безразличия. Она смотрит на меня. Так, наверное, могла бы смотреть собака, которую хозяин вместо того, чтобы приласкать нещадно избил. Просто так. Ни за что. Потому что был не в духе. — Я люблю тебя, Сет, — произносит она медленно и отчетливо. Слова явно даются ей с трудом. — Анна, я… — Пожалуйста, не перебивай, — глаза ее становятся умоляющими и совершенно безумными. — Я тебя люблю. Знаю, что тебе всё равно. Для тебя все мы — лишь развлечение. Думаешь, это смешно, да? — Что ты несешь? — раздраженно спрашиваю я, рассматривая свои руки, на которых крупные хлопья снега превращаются в прозрачные капли воды, похожие на бесцветный бисер. — Посмотри на меня, Сет… От всепоглощающей нежности в ее голосе внутри у меня все переворачивается. Почему мне так страшно поднять глаза? Почему я отвратителен сам себе? Зачем я издеваюсь над ней? Из какого чувства мстительного противоречия? Откуда во мне эта первобытная жестокость? Ведь всё, что нужно, — просто в очередной раз привычно солгать, открыть объятия, сделать одного человека счастливым. По-настоящему счастливым. Неужели это не стоит нескольких лет твоей вечности, Сет Клируотер? Всего лишь нескольких проклятых лет твоей чертовой никому не нужной вечной жизни… — Посмотри, Сет… — тихо улыбается она. — Это весело. Резким движением Анна вскидывает правую руку к голове. Последнее, что я успеваю заметить — тусклый отблеск на вороненом стволе зажатого в узкой ладони револьвера. Так вот откуда эта кислая вонь. Запах пороховой гари и оружейной смазки. Неуловимое дыхание смерти и разрушения. Выстрела я не слышу. Лишь грохочущее эхо мгновение спустя мечется, теряясь среди стволов столетних сосен, откатываясь куда-то далеко, к прибрежным скалам. — Анна, не надо… — шепчу я в отчаянии, глядя, как падает в снег из уже мертвой руки маленький черный револьвер, из дула которого курится слабый дымок. Поздно. Слишком поздно. Кажется, я ползу к распростертому на снегу телу на коленях и вою что-то в равнодушное небо, прижимая к своей груди ее пробитую голову, чувствуя, как трясущиеся пальцы путаются в сбившихся в колтуны от свернувшейся крови белокурых прядях волос, и как кровь эта остывает на моих руках. Кажется, что я навсегда лишился зрения от заволакивающей мой мозг непроглядной черной пелены смертельной тоски и отчаяния. Осторожно укладываю ее на снег. Ложусь рядом. Испачканные в крови руки оставляют на белоснежной куртке тошнотворные бурые разводы. Мне холодно. Ужасно холодно. Впервые с моего первого перевоплощения. Закрываю глаза, чтобы не видеть аккуратного черного отверстия с безобразной каемкой порохового ожога на восковом виске. Чтобы не видеть, что снег уже не тает на нежной коже ее щек. В голове — мрак. Вокруг меня — мрак. Я сам — лишь сгусток мрака, состоящего из нестерпимой боли пополам с невыносимым отвращением к самому себе. Издеваясь надо мной, тихий мелодичный голос внутри готовой лопнуть черепной коробки повторяет на все лады: «Посмотри, Сет, это весело…» Посмотри, Сет, это весело. Это весело.
