В тот день, когда я встретил тебя, мне стоило быть слепым. Сет
19 сентября 2014 г., 14:14
Я помню движенье губ, Прикосновенье руками, Я слышал, что время стирает всё… Ты слышишь стук сердца: Это коса нашла на камень… ©
Иногда я сожалею о том, что у меня отличная память. Моя голова имеет несомненное сходство с огромным захламленным чердаком, где под толстым слоем пыли и паутины нашли последнее пристанище отслужившие свое вещи: старые игрушки, альбомы с выцветшими фотографиями, зачитанные до дыр книги с засаленными уголками страниц, разная хозяйственная мелочь. Мелкие и вроде бы незначительные детали отпечатываются в моем сознании навсегда, как татуировка на коже. Только в отличие от татуировок они не теряют со временем ни своей четкости, ни плавной линии контуров. Ни способности причинять выворачивающую мозги наизнанку боль. Она не проходит, просто прячется под замок, заталкивается в самый дальний угол этого пыльного чердака. Если на секунду ослабить усилия, удерживающие ее там, боль тут же выбирается наружу, начиная терзать с новой, неослабевающей силой. Словно и не было тех адских мучений, потраченных на контроль над собственным сознанием. Вечная присказка людей о целебных свойствах времени на оборотней не распространяется. Время не лечит нас. Любое воспоминание извлекается на свет легким усилием воли, и я стремительно погружаюсь с головой в собственное прошлое, не утратившее способности разъедать обнаженные нервы подобно кислоте. Помнить всё до мельчайших подробностей — одна из характерных особенностей представителей моей породы. Благодать для тех из нас, кто чист. Наполняя свою жизнь теплом и любовью, они создают для самих себя возможность без горьких сожалений и страха оглядываться назад. Кара небесная для тех из нас, чья жизнь стала лишь изнурительным восхождением по крутой спирали кругов преисподней. Когда даже мимолетный взгляд выхватывает из тягучего мрака ушедших в вечность дней уродливые силуэты чудовищных созданий, порожденных отравленным безумием мозгом. Милостивая природа наделила людей бесценным даром: способностью забывать. К нам, оборотням, наша общая мать была беспощадна. Можно разбудить меня ночью и спросить, какого цвета были цветы на столе во время вечеринки по случаю свадьбы Сэма и Эмили, и я отвечу. Сначала, конечно, пошлю того, кто решится пристать ко мне с такими глупыми вопросами в столь неуместное время. А потом всё-таки отвечу. Потому что я помню. Помню, какого цвета были те чертовы цветы. И как они назывались, и их навязчивый, терпкий аромат помню. Улыбку Эмили, ее вьющиеся по ветру волосы, скрывающие изуродованную щеку. Пристальный, тяжелый взгляд Эмбри, прикованный как магнитом к одной единственной женщине среди веселящейся, разгоряченной спиртным толпы. Помню отвратительный дух пороховой гари на морозе, и еле уловимое шипение упавшего в снег остывающего револьвера, и липкие от крови свои пальцы, и гулкое эхо выстрела, заглушаемое далеким ревом океана. И то, как меня выворачивало наизнанку, мучительно рвало водой и желчью, когда я метался в бреду после смерти Анны. Помню, как на похоронах ее мать — почерневшая от горя женщина с отупевшими от непрерывных усилий осознать и оправдать случившееся глазами — кричала мне в лицо срывающимся на визг голосом: «Будь ты проклят, Сет Клируотер…» Помню, что ни один из всей стаи, поневоле увидевшей моими глазами жуткую, ирреальную картину самоубийства девушки, которую я использовал и выбросил, как бесполезный хлам, никогда больше не упоминал имени Анны Стейтон. Все осознавали, что я и только я виновен в том, что случилось. Все понимали, что это я убил ее, как будто сам спустил курок. Но никто ничего не сказал. Только Сэм, дождавшись, когда я оправлюсь от тяжелейшего нервного срыва, пришел к нам в дом и, не заходя, прямо на пороге наотмашь ударил меня по лицу. Плоской ладонью, как бьют истеричных баб. Оскорбительно. Молча. Зло. Мы не добиваем увечных. Выжил — и живи себе дальше. Сам заварил кашу — сам и выкарабкивайся, как умеешь. Стая каким-то необъяснимым образом за считанные мгновения уяснила, что этот трагический эпизод нужно окружить непробиваемой стеной молчания. Пол, помнится, рыкнул на особо ретивых, попытавшихся затянуть волынку про нравственность и мораль. И они отстали. Молодчина, Пол. Хоть ты и сволочь порядочная, а за это я тебе отдельное спасибо. Никто и никогда не накажет меня за бездарно растраченную жизнь Анны сильнее, чем я сам себя наказал. Палачей с изощренными орудиями пыток мне не надо. Потому что моя память — мой личный, бессменный, самоотверженный, бесплатный палач. Помню, как пахло дождем и отсыревшим деревом, как удушливо обволакивала мозг тошнотворная смесь волчьего духа и вампирского сладковатого аромата, когда мне пришлось тащить на себе умирающего Джейкоба Блэка в окрашенный бурой краской дом его отца. Помню, как уходил он, страстно желая этой смерти, не в силах обернуться на зов кого-либо из остающихся. Потому что голос, зовущий его с той стороны, был намного сильнее нестройного хора горстки несчастных, отчаявшихся удержать его здесь. Помню, как бил в нос солоноватый, пряный, проникающий в мозг вместе с иглами мороза запах собственной крови, когда меня, полуживого, с развороченной грудной клеткой и бедром, кости которого казались перемолотыми в пыль, волокли домой по первому рыхлому снегу мои же собратья по стае. Помню ту адскую, не поддающуюся никакому описанию боль, стирающую границы между реальностью и пустотой спасительного забытья. Помню слепое отчаяние от невозможности хотя бы на минуту потерять сознание, отрешиться от ставшего реальным кошмара. Медленное, сводящее с ума погружение в кипящее масло сантиметр за сантиметром, с головой, до кончиков волос — вот на что это было похоже. Даже сейчас лишь беглого воспоминания о том дне достаточно, чтобы вновь со всей остротой отозвались зарубцевавшиеся раны, покрывающие мое тело. Помню жесткие пальцы хирурга, бесцеремонно копошащиеся в развороченных тканях моих мышц и сухожилий так, словно я — уже не я вовсе, а обычный кусок не очень свежего мяса на засиженном мухами прилавке. И бессилие от невозможности закричать, и глухой стук обломков раздробленных костей, навсегда выдираемых из незащищенной плоти, и рваное трепыхание сердца, сдавленного обломками ребер, и мир, в котором не осталось ничего, кроме боли… Боли и любви. Любви, казавшейся нереальной в оправе нечеловеческой муки. Помню прикосновения почти детской еще, прохладной ладошки к моей горящей в пламени вечной, нескончаемой нашей лихорадки щеке, когда я пришел в себя после короткого пребывания в целительном мраке беспамятства, и ее прозрачные глаза, смотревшие на меня и сквозь меня с бесконечной нежностью, которую я уже отчаялся обрести. Она была совсем ребенком тогда, но именно в тот страшный день, когда угроза моей смерти из безобидной шутки превратилась в нечто реальное, осязаемое, она начала свое долгое восхождение к осознанию единственного непреложного факта, заключающегося в том, что только я могу сделать ее счастливой. Что без меня она — ничто. Как и я без нее. Через час моя очередь выходить в суточный дозор. Моя и Квила. Смертельно хочется спать. Все потребности организма сводятся к одному: закрыть глаза и еще на пару часов погрузиться в блаженную темноту. В глаза словно насыпали пропитанного кислотой мелкозернистого песка. Из-под полуопущенных, припухших и покрасневших от недосыпа век отстраненно наблюдаю, как деловито плавают в воздухе переливающиеся цветные пятна. Чертовы вампиры, нет от них никакого покоя. За последние несколько лет в окрестностях Форкса мы не встречали ни одной кровососущей твари, а тут — сразу четверо. А может быть, и пятеро. Три человека безжалостно убиты, и нет конца этой нашей вечной непонятно кем и непонятно когда объявленной войне, разменной монетой в которой становятся, как обычно, более слабые, не имеющие возможности противостоять нашей мощи, существа. Люди. Мне безразличны представители рода человеческого, да и на вампиров мне наплевать. Они давно уже не вызывают никаких сильных эмоций — ни волны неконтролируемой ярости, что захлестывала меня, когда я был моложе, ни холодной ненависти, ни презрения. Только брезгливость, которая возникает, когда наступишь ногой на большого таракана, а его хитиновый панцирь негромко хрустнет под резиновой подошвой ботинка. Брезгливость и омерзение. Ничего более. Ежедневные вахты — это моя работа, превратившаяся с годами в привычный груз, нести который тяжело, а бросить — жалко. Я просто делаю то, чему наш род обязан своим появлением на белом свете. Убиваю. Надо сказать, что у меня это отлично получается. Джейк приедет с минуты на минуту, он, кажется, должен привезти своих детей, прилетевших сегодня утром из Финикса. Как только он появится, мы с Квилом сваливаем. В этом доме и без того постоянно толчется так много народу, что иногда голова идет кругом от бесконечного мельтешения лиц. Плюс куча ребятишек, непрерывная беготня, напоминающая беспорядочное броуновское движение молекул, и пронзительный визг которых действуют мне на нервы. В лесу сейчас благодать: прохладно, пасмурно, свежо. Тихо. Главное, тихо. Мое сердце истосковалось по тишине, по характерному звону в ушах, нарушаемому только похрустыванием веток и шелестом палой листвы под ногами. Всё-таки я не большой поклонник детей. Не получится из меня папаши, как ни крути. Соболезную Квилу, который фактически стал отцом для своей Клэр, когда ему было лет семнадцать. Двухгодовалый ребенок с далекой перспективой когда-либо превратиться в возлюбленную и мать твоих детей — это ли не маразм? Лучшие годы юности, проведенные в песочнице… Жесть. Чертово запечатление. Эта особенность делает из нас клоунов. Марионеток, повинующихся движениям пальцев кукловода. Характерная черта, сводящая всё наше мнимое совершенство к нулю. Небольшой такой изъян, не позволяющий просто, без оглядки, влюбиться в женщину, если на ней с первого взгляда не сосредоточилось всё твое существование. Какое к чертовой матери совершенство, если над тобой как дамоклов меч постоянно висит гипотетическая возможность неизлечимой душевной болезни, которая вмиг перечеркнет всё, чем ты жил до этого момента? Запечатление превращает нас в особый вид божьих тварей, которым изначально нужно смириться с одиночеством. Вечная жизнь, полагающаяся в качестве бонуса к нашей природе, гарантированно обрекает нас на вечные же скитания и опять-таки на одиночество. Хорошо, если импринтинг постигнет тебя, когда ты молод. А если нет? Что если у тебя на тот момент уже будет семья, дети, обустроенный быт, сложившаяся система жизненных ориентиров, внутри которой ты будешь чувствовать себя как рыба в воде? Что тогда? Тут можно сказать только одно: господи, отведи… Пусть минует меня чаша сия. Лучше одиночество, чем глобальная ломка сознания и чувство вины за то, что ты сломал чью-то жизнь. А то и не одну. У меня и без импринтинга уже солидный список поломанных судеб на счету, увеличивать который нет ни малейшего смысла. Отмыться бы когда-нибудь от того, что уже сделано моими руками. Снаружи раздается шелест шин, хлопанье дверцами, оживленная болтовня, перебиваемая низким и непривычно мягким голосом Джейкоба Блэка, изобилующим снисходительными отеческими интонациями. Белла порхнула в прихожую, откуда раздаются восторженные возгласы радости, приветствия и звуки поцелуев. Так, тарелочку помоем — и на выход. Пусть семейство Блэков насладится обществом друг друга, пока не вернулись Пол и Джаред. Многозначительно киваю меланхолично жующему Квилу на дверь, мол, давай, родной, собирайся, пора и честь знать. Квил кивает в ответ, отодвигает тарелку и поднимается, вытирая масляные руки о джинсы. Раздражает меня эта бесхитростная непосредственность. Вот откуда, скажите мне, в нем детское неряшество и наплевательское отношение к собственной внешности? От долгого общения с младенцами? Белла со светящимся радостью лицом вместо обычной ее холодноватой маски отчуждения появляется в кухне в сопровождении высокого изящного черноволосого парнишки, чем-то неуловимо напоминающего Эмбри Колла. Очаровательно. Могу побиться об заклад, что мальчик не имеет никакого отношения к Джейкобу Блэку. Энтони, я так понимаю. Сын. Парень застенчиво смотрит на растроганно улыбающуюся Эмили, которая не чает души в детишках любых возрастов, потом переводит взгляд на Квила, потом — на меня. Интересный подросток, уже сейчас читается отчетливо на его лице, что плачет по нему наша стая. Жаль безумно. Еще у одного несчастного нет выбора. — Сет, Квил, Эмили, — говорит ничего не подозревающая о моих мыслях Белла, положив руки на плечи сына, который и без того ростом уже почти с нее, — это мой сын Тони. — Квил, — с ленцой, без особой заинтересованности, произносит Квил и протягивает парню всё еще не очень чистую руку для традиционного рукопожатия. А потом… Произошедшее мгновение спустя мне не забыть до самой моей смерти. В кухню стремительно вбегает тоненькая, как тростинка, девочка с длинными черными волосами. Невероятное создание, летящее и порывистое. Самое совершенное из всех, кого я когда-либо встречал. Ошеломленно останавливается в дверях, наткнувшись на мой взгляд, как на прозрачную стеклянную стену. Успеваю лишь удивиться невероятному сочетанию: волосы цвета вороньего крыла и прозрачные, сверкающие как драгоценные камни изумрудные глаза на смуглом личике этого спустившегося неведомо с каких высот на нашу грешную землю ангела. И всё. Всё!!! Всё… Не стало мира, каким он был прежде. Ревущие волны безумия омыли его, превращая в пустыню… Меня, каким я был прежде, тоже не стало. Всё, что остается — лишь отстраненно наблюдать за тем, как безжалостное пламя, разгорающееся где-то в области сердца, за считанные секунды превращает меня в кучку подернутых пеплом тлеющих углей. Как я не замечал раньше, насколько хрупким может быть это тело, когда из собственных жил, собственной крови и плоти наживую свиваются и протягиваются в бесконечность тонкие и прочные канаты… Почему уходит из-под ног так надежно притягивавшая меня почти тридцать лет земля? Почему глазам так больно смотреть на нее, словно обжигают их непролитые слезы, ставшие едким ядом за те бессмысленные годы, что я прожил на этом свете без нее? Что это за звук? Низкий, вибрирующий то ли стон, то ли скрежет, словно жуткое эхо внутри старого ржавого остова выброшенного на сушу корабля. Я знаю, что это. Это сдвинулись с места и с тяжким, гулким скрипом закрутились бывшие неподвижными до нынешней минуты шестерни огромных часов, и исполинский маятник их дрогнул и пошел рассекать воздух, сначала медленно и плавно, а потом всё быстрее и быстрее. Это сорвался с креплений тускло поблескивающий, острый как бритва, тяжелый косой нож гильотины и ринулся вниз, туда, где меж деревянных колодок есть узкий зазор, открывающий доступ к моей незащищенной шее. Это начался обратный отсчет отмерянного мне времени, отпущенных мне вздохов и ударов сердца, привязанного отныне к стоящей в дверях, не отводящей от меня изумленного взгляда девочке. Вдох. Мне надо заново учиться дышать. Ставший тягучим воздух не насыщает мои легкие кислородом. Выдох. Мне надо заново учиться видеть. Потому что всё, что я видел до сих пор — лишь тусклые неуклюжие силуэты театра теней на безжизненном белом экране. Вдох. Мне надо заново учиться слышать. Тарелка падает из рук, со звоном разбивается о керамическую плитку, разлетаясь на мелкие осколки. Эмили, сдавленно охнув, отрицательно качая головой, отступает на шаг, закрывая ладонью рот. Выдох. Мне надо заново учиться чувствовать. Лицо Беллы проясняется, искреннее недоумение сменяется на нем на яркий проблеск догадки. И точно так же как прежде Тони, она кладет свои руки на плечи застывшей как изваяние девочки и, легонько подталкивая ее в мою сторону, тихо произносит: — Это моя дочь, Сет. Эрика.
