И даже смерть не разлучит нас

…Но ведь я тебя знаю, Ты хочешь, чего здесь нет… ©

      Одиннадцать лет назад я сошел с ума. Свихнулся. Слетел с катушек. Природа разрушающего мой мозг сумасшествия таинственна и непостижима. Впрочем, никто и никогда не пытался разобраться в этом явлении. Для чего? Чтобы написать занудную диссертацию на тему «Импринтинг у волков штата Вашингтон и как с ним бороться» страниц на двести? Ну, и кому нужен будет сей монументальный псевдонаучный труд, кроме парочки злосчастных волков штата Вашингтон, которым уже хоть борись, хоть не борись — всё едино?       Запечатление просто есть. Пытаться объяснить его природу бессмысленно, как противиться ему или надеяться уберечь от него свою бессмертную душу. Бегство от людей, абсолютная изоляция, тотальное одиночество — не выход. По одному господу ведомой прихоти ты можешь прирасти к любому человечку, оказавшемуся волею судеб рядом с тобой, если, конечно, человечек этот женского пола.       Тебе ничего не нужно делать, ты просто стоишь столбом, пока кто-то неведомый выдирает из тебя с корнем твою сущность, заменяя ее на новую. Более совершенную, наверное. И одновременно более уязвимую и беззащитную.       Импринтинг напоминает мне простую компьютерную команду «Delete». Жирную точку, неожиданно нарисованную в середине казавшегося бесконечным предложения. Наверное, это неслучайно. Вечная жизнь — не норма, а извращение, серьезный вызов милостивой природе, где не вечны даже камни. Каждый, кто родился, должен умереть, превратиться в прах, чтобы дать миру свежие побеги новой жизни. Это закон. Единственно верный. Посерьезнее всей той кипы бездарных и напыщенных бумажонок, которую намарало за срок своего существования деятельное человечество. С этим законом, напоминающим, скорее, пахнущее пороховой гарью вороненое дуло, приставленное к виску, можно даже не спорить. Волей-неволей приходится подчиняться.       Впрочем, именно мы, оборотни, могли бы его нарушителями. Исключением из правил. Ведь мы не стареем и теоретически можем жить сколь угодно долго. Если бы не портил нашу маленькую идиллию этот совершенный, отлаженный механизм самоликвидации, не позволяющий нам получить больше того, что отмеряно судьбой.       Запечатление, будь оно неладно.       Замена одной души на другую. Имплантация чужого сердца без наркоза.       Любовь ли это?       Не знаю. С уверенностью могу сказать только одно: это больно. Невыносимо больно.       Это и любовь, и мука, и страсть, и нежность, и полная ментальная слепота, и внезапно охватывающее тебя помешательство, переворачивающее весь твой мир с ног на голову. Раз! — и все твои приоритеты смещаются в сторону совершенно чужой женщины, девушки, девочки… Она становится центром твоей вселенной. Единственной целью и единственным путем, ведущим к цели. Единственной болью и единственно возможным лекарством от этой боли. Твои глаза не желают видеть никого другого, твои уши не желают слышать чужие голоса, ты настроен только на одну волну, как испорченный допотопный радиоприемник. Попытки сменить настройку извергают из твоего нутра только жуткую какофонию звуков, заунывные завывания и хрип.       Ты живешь только ею, дышишь ею, где бы она ни была. Отсутствие ее рядом превращает твое существование в унылый кошмар. Ты чувствуешь, глубоко, до самых темных закоулков своего сердца, забывая себя самого, только ее. Каждой клеточкой своего тела ты хочешь только ее — по-настоящему, до тряски и головокружения, ведь только она способна помочь тебе вернуть цельность и полноту навеки утраченной прежней жизни. Кто она — не имеет значения: красива ли, умна ли, добра или не очень… Просто в один прекрасный день ты обнаруживаешь, что заперт один на один с этой женщиной в кабине скоростного лифта.       И трос, удерживающий лифт на высоте, уже оборван.       И вся ваша жизнь — лишь падение с головокружительной высоты.       Лишь падение. Ничего более.       Убрать ее из уравнения равносильно подписанию смертного приговора самому себе. Впрочем, рано или поздно наступает день, когда в этом уравнении остается только одна неизвестная. Как правило, запечатленный оборотень. Стоит ли спрашивать, что происходит потом?       Запечатленные волки моей стаи раньше вызывали у меня сочувствие, щедро приправленное солидной порцией сарказма. Эта зараза способна любого из нас превратить в слюнтяя и слабака, или того хуже — в истеричную курицу-наседку, суетливо машущую крыльями над своим единственным еще неоперившимся птенцом-желторотиком.       Каждый запечатленный напоминает чем-то сказочного Кощея Бессмертного, у которого смерть, как известно, на кончике иглы, а игла в яйце, а яйцо в утке, а утка в сундуке, а сундук на дереве… Вот и ходим мы, превращаясь в цепных псов, вокруг этого дерева, охраняя свою драгоценность.       Потому что не можем иначе.       Судьба сыграла со мной злую шутку. Мое собственное запечатление стало еще и маленькой местью за то подспудное презрение, которое я помимо собственной воли испытывал, глядя, как сходит с ума от тревоги Квил во время патрулей, как превращается в благостного идиота Джаред, стоит только ему вспомнить о Ким. Даже Эмбри, казавшийся мне всегда образцом выдержки и железного самообладания, и тот стал жутко смахивать на слюнявого романтика из какой-то бульварной мелодрамы про средневековую похабщину о рыцарях и прекрасных дамах.       Мне было смешно смотреть на это. Смешно и грустно.       Пока я сам не влюбился в десятилетнюю девочку.       Впрочем, эта сумасшедшая, иррациональная любовь, случившаяся со мной внезапно, как обычно случается всё самое страшное в этой жизни, явилась лишь частью моих воплотившихся в реальность кошмаров. Гораздо хуже мне стало, когда много позже я понял, что девочка эта — единственный человек, придающий моему существованию какой-то смысл — не желает пускать меня в свою жизнь, а я готов до бесконечности оправдывать ее, попутно с упоением предаваясь саморазрушению.       Некоторые личности из отряда мне подобных называют импринтинг «любовью с первого взгляда». В основном те, чья мышечная масса нарастала одновременно с усыхающим в геометрической прогрессии мозгом. Я бы не стал так неосмотрительно разбрасываться слабенькими, упрощенно-примитивными определениями далеко не самого простого процесса.       Импринтинг — это не любовь с первого взгляда.       Это, скорее, взаимопроникновение.       Взаиморастворение.       Срастание душ.       Ментальная диффузия, когда частицы одного сознания так плотно и равномерно смешиваются с частицами другого, что уже и не разобраться, где чьи. Пострадавшие от импринтинга — сиамские близнецы. Разделить их можно. Но никогда, ни при каких условиях результатом этого разделения не станут два полноценных человека. Скорее, два глубоких инвалида, растерянных, беспомощных, не способных жить друг без друга. Как иначе, если все твои органы разорваны надвое, зашиты кое-как, и эти швы не заживают, продолжая болеть и гноиться?       Иногда я ненавижу самого себя за ту роль, которую вопреки своей воле вынужден сыграть в жизни Эрики Блэк. Ненавижу себя за то, что именно я любовью своей и болезненной зависимостью произведу на свет еще одного такого же нежизнеспособного сиамского близнеца. Своего собственного. Быть может, она, прекрасно понимая, что ждет ее в итоге, и не желая для себя самой этого превращения в духовно неполноценного калеку, и сопротивляется так яростно моей навязчивой любви? Если это так, то я на ее стороне. Но как же всё-таки больно...       Сегодня я снова убил человека. Бог знает, какого по счету. Не первого. И уж точно не последнего. Пополнил свой расстрельный список. Еще одна жизнь рухнула от моего мимолетного касания, отправилась в мусорную корзину, как кусок мятой бумаги, брошенный небрежной рукой.       Ничего не чувствую. Ничего. Пустота и равнодушие. Черная дыра в сознании, поглощающая любые свойственные нормальному человеку эмоции, становится всё шире, всё ненасытнее. Рано или поздно она сожрет мою душу. Утянет ее в холодный, липкий мрак.       Отвратительно.       Клиент падает на мостовую с простреленным черепом, валится бесформенно, будто кулек, набитый отбросами, и я наблюдаю, как суетятся вокруг него растерянные бодигарды, принимающиеся с удвоенным усердием оглядывать окрестные крыши. Умиляет этот псевдопрофессионализм, срабатывающий как обычно постфактум.       Слишком поздно, мальчики.       Дело сделано. И так уж вышло, что я сегодня отличник. А вам — неуд.       Мне сказали, что моя жертва — один из крупных торговцев героином. Отец трех дочерей. Интересно, а своим детям он продал бы дозу, чтобы пополнить и без того трещащие по швам счета? Смог бы он спокойно смотреть, как входит, подрагивая, в нежную кожу локтевого сгиба одной из его девочек тонкая игла, как закручивается в шприце изящная алая спираль, как под давлением пластикового поршня вливается капля за каплей в вены его ребенка смертельный яд? Смог бы он спокойно смотреть, как ложатся его девочки под омерзительных извращенцев, чтобы раздобыть немного денег на лишающее человеческого облика зелье? Как превращаются они в жалких, грязных, вонючих, трясущихся от приближающейся ломки шлюх, не вызывающих у нормальных мужиков ничего, кроме рвотных позывов? Нет, не смог бы. И мне не жаль его. Подох — туда ему и дорога.       Терпеть не могу весь этот паршивый сброд, физически и материально зависимый от белого, напоминающего муку порошка. Мои собственные отношения с наркотой не сложились, как, впрочем, со всеми ядами, изобретенными человечеством, чтобы глушить и разлагать собственное сознание. Одно время, руководимый навязчивыми идеями, я ставил над собой жестокие эксперименты. Правда, впустую… Химия слишком быстро выводится из моего не для этих целей созданного организма, не вызывая привыкания. Звериная кровь сглаживает приход от любой отравы. Зато теперь я могу смело сказать: я пробовал в этой жизни всё. Ни алкоголь, ни синтетические возбудители, ни кокаин, ни героин, ни самые развратные и грязные групповухи под таблетками не вызвали у меня ничего, кроме недоумения и желания немедленно окунуться с головой в чан с соляной кислотой. Чтобы почувствовать, как разъедает она мои кости, не оставляя от меня и следа…       Неужели людям невдомек, что несколько минут эйфории не стоят того, чтобы провести годы по горло в дерьме? Чем жить так, не лучше ли сразу пустить себе пулю в висок? Честно отдать свое тело на корм червям вместо того, чтобы годами подпитывать своей плотью и кровью отбросы рода человеческого, один из представителей которых валяется сейчас на грязной мостовой? Боже, как страшно я болен. Ненавистью к человечеству, отравляющему всё, к чему оно прикасается. К существам, изобретающим всё новые и новые способы истребления себе подобных, не замечающим в своей спесивой слепоте, какой прекрасный мир им достался практически даром.       Ненавижу их всех. И тех, кто наживается на продаже этого дерьма. И тех, кто сознательно превращает себя в безмозглых уродов, одурманивая мозг этой отравой.       Я ведь тоже, наверное, наркоман. Только у меня свои наркотики. Сегодняшнее убийство — очередная доза, способная ненадолго снять признаки приближающейся ломки, дающая возможность жить спокойно еще несколько недель. Но оно — лишь кружка воды, вылитая в полыхающий костер той ненависти, вокруг которой уже давно выстраивается вся моя жизнь. Иногда я задаю себе простой вопрос: Сет, а что ты будешь делать, если в следующий раз милостивые небеса вместо кружки протянут тебе шланг, ведущий к цистерне пожарной машины? Что будешь делать? Воспользуешься этим подарком судьбы? Да? Я задаю себе такой простой вопрос и чувствую, как от страха сжимается сердце. Потому что точно знаю, каким будет ответ. У меня действительно свои наркотики. И эта ненависть — один из них.       Голова болит. Нестерпимо.       Закрыв шторы в спальне, ложусь, не раздеваясь поперек кровати, прислушиваясь к пульсирующим, болезненным ударам в висках. Даже слабое движение глазных яблок причиняет такую боль, что, кажется, сейчас голова моя взорвется, забрызгивая тошнотворными кроваво-серыми ошметками безупречные светло-кремовые стены и отполированные зеркала моей хозяйки. Ухмыляюсь, представив себе, как она, пытаясь отскрести мерзкие кляксы со стекла, громко и монотонно ругается своим неприятным, скрипучим голосом, от которого у меня сводит скулы. Ухмыляюсь.       За окнами снова дождь. Ледяная октябрьская морось, обрядившая и без того серый город в непроницаемое, туманное покрывало. Капли гулко барабанят о жестяной отлив, от этого звука всё новые и новые болезненные волны омывают мой уставший от напряжения мозг.       Из прихожей раздается мелодичный звон дверного колокольчика.       Черт, это Линн. Совсем забыл, что пригласил ее сегодня. Хотя, видит бог, ее присутствие сейчас не помешает.       Линн — просто сокровище, обладающее тремя бесценными, на мой взгляд, качествами. Во-первых, она потрясающе красива. Пусть не совсем той красотой, от которой у меня сладко сжимается сердце и моментально потеют ладони. Но она, несомненно, принадлежит к тому редкому типу женщин, мимо которых трудно пройти на улице, не оглянувшись вслед.       Во-вторых, она пунктуальна. Не переношу людей, для которых четко назначенное время — лишь повод прийти на два часа позже.       В-третьих, она не любопытна. За все те несколько месяцев, что мы знакомы, она еще ни разу не задала мне ни единого лишнего вопроса, замаскированного под игривую женскую непосредственность и милое кокетство. Говорит она мало, и если открывает рот, чтобы произнести что-то, то можно не сомневаться: всё будет сказано точно, четко и только по существу.       Линн, вне всяких сомнений, чертовски умна и проницательна, но это может рассматриваться лишь как приятное приложение к тем достоинствам, которые я уже перечислил. Потому что в ее профессии хорошие мозги и проницательность, скорее, помеха, чем подспорье.       Линн — проститутка. Лучшая из тех, с кем я спал. Лучшая из тех, кого вообще можно найти за деньги.       Прислонившись спиной к косяку, по своему обыкновению из-под полуопущенных ресниц наблюдаю, как она снимает в прихожей плащ, испещренный темными пятнами, оставленными тяжелыми каплями дождя, с тихим шелестом расстегивает молнии на высоких замшевых сапожках, поправляет перед зеркалом чуть влажные от дождя рыжие кудри, спадающие каскадом ниже плеч. Прелестная женщина, невысокого роста, пожалуй, чуть полновата, но не лишена того таинственного изящества и безупречной грации, которые могут завести любого с пол-оборота.       Как она могла стать шлюхой, ума не приложу. Хотя, наверное, любая настоящая женщина просто обязана быть немного шлюхой. В противном случае она рискует превратиться в отталкивающую ханжу, маскирующую собственную сексуальную неудовлетворенность провокационными лозунгами воинствующего феминизма.       Я искренне забавляюсь, встречая таких. Все их яростные призывы, якобы дискредитирующие сильную половину человечества, направлены на самом деле на то, чтобы хоть какой-нибудь, пусть даже самый плохонький самец клюнул на их самобытность и оригинальность, тюкнул по темечку, затащил в кусты, где и произвел, наконец, над ними несколько манипуляций развратного характера. К обоюдному удовольствию обеих сторон.       — Привет, Алекс, — тихо произносит Линн низким грудным голосом, пристально рассматривая себя в зеркало, — скучал?       — Безумно, детка, — насмешливо говорю я, — ты же знаешь.       — Не ври, — вкрадчиво говорит Линн, приближаясь почти вплотную, обдавая меня запахом мокрой улицы, дождя, влажных, пахнущих шампунем волос, фруктовой жевательной резинки и дорогого ненавязчивого парфюма.       — Чудесно пахнешь, — шепчу я в ответ, привлекая ее к себе на грудь, зарываясь пальцами в теплые, шелковистые, упругие пряди волос на затылке. Глаза у нее, как у Эрики, большие, ясные, бездонные, того же оттенка ограненного изумруда, свежей весенней зелени. Вот только не сверкают в них голубоватые искры ледяного безразличия, они теплые, насколько вообще может быть теплым холодный прозрачный оттенок молодой листвы.       — Чего ты хочешь сегодня? — интересуется моя гостья, поглаживая мою спину прохладными ладонями, потихоньку вытягивая рубашку из-за пояса джинсов.       — Сегодня я хочу тебя, — едва слышно шепчу я в ее призывно разомкнутые губы, одновременно увлекая ее за собой в сторону спальни, чувствуя, как разгорается в внизу живота привычный, тянущий жар.       Бережно уложив меня на постель, она устраивается сверху, пуговица за пуговицей расстегивает мою рубашку, прикусывает зубами сосок, осторожно прикасается губами к уродливым, бугристым бороздам шрамов, начиная от ключицы, спускаясь все ниже и ниже к паху, время от времени обводя вдавленные следы от швов кончиком языка. Давно заметил, что физические изъяны моего тела невероятно возбуждают ее.       Проворно стянув с меня джинсы, она медленно ласкает меня ртом, скользя губами вверх-вниз, постепенно вбирая в себя мой напряженный член на всю длину. Закрыв глаза, я отдаюсь во власть чувственных, проникнутых сладострастием движений ее рта. Мне не нужно руководить ею, задавая темп легкими касаниями ладоней. Это лишнее. Она всё делает правильно. Немного механически, пожалуй, но я уже давно не наивный мальчик и не жду феерии истинных чувств от продажной любви.       Боже, ну почему я не могу полюбить эту женщину? Почему мне приходится гоняться за ускользающей тенью одной единственной любви, на которую я фактически осужден против своей воли? Почему мне так хочется простого человеческого тепла? Обычной, незамысловатой ласки своей женщины? Почему именно сегодня меня так тяготит мое одиночество, начинающее казаться бесконечным, как море? Почему мне неприятна мысль, что для Линн всё происходящее — всего лишь изнурительный, выматывающий труд? Просто работа…       Мне нестерпимо хочется заставить ее забыть об этом на несколько минут. Принудить ее хотя бы раз нарушить неписанный кодекс, побыть со мной, забыв о том, что я — клиент, деньги которого надо наилучшим образом отработать.       — Иди сюда, Линн, — шепчу я, приподнимаясь на локтях, не давая ей закончить начатое.       Она поднимает лицо и смотрит на меня вопросительно и немного удивленно. Еще ни разу ни на одном из наших рандеву я не позволял себе остановить ее и перехватить инициативу. Что ж, всё когда-то случается впервые.       — Что-то не так? — спрашивает она с легкой ноткой встревоженности в голосе. Мне становится грустно от ее кажущегося искренним беспокойства. Конечно, как не волноваться? Плачу я более чем щедро, меня обижать нельзя.       — Иди. Сюда. Линн, — медленно, делая паузы после каждого слова, произношу я и улыбаюсь, глядя на ее растерянность. — Всё в порядке. Иди ко мне.       Девушка с готовностью ложится рядом, боясь вызвать мое неудовольствие. Опираясь на локоть, я нежно, лишь слегка прикасаясь к теплой коже, издающей легкий аромат сливы, провожу подушечками пальцев по ее скуле, шее и, спустившись к вырезу блузки, начинаю расстегивать пуговицы одной рукой. Нежность вместо моей привычной отстраненности, граничащей почти с равнодушием, сильнейшим образом обескураживает ее. Всё еще не понимая, что на меня нашло, она помогает мне освободить себя от ненужной одежды. Лаская одной ладонью ее грудь, я легонько сжимаю между пальцами сосок, нежно кусаю ее за мочку уха, прижимаюсь губами к чуть влажной коже, покрытой мягкими завитками рыжих волос, чувствуя, как бешено колотится чужое сердце под моей рукой.       Словно опомнившись, она хрипло шепчет, пытаясь отстраниться:       — Что происходит, Алекс? Зачем всё это?       — Тссс, — горячо выдыхаю я ей в ухо, — клиент всегда прав, разве нет?       Прикоснувшись к моему подбородку, она заставляет посмотреть ей в глаза и гладит меня по щеке, ласково, осторожно, всё еще опасаясь подвоха. Бережно заправляет мне за ухо длинную, выбившуюся прядь. Нежная покорность, пронизывающая этот простой и естественный жест, сбивает меня с толку. Судорожно вздохнув, склоняюсь к ее лицу и делаю то, чего никогда себе не позволял — легонько касаюсь губами губ. Она внутренне сжимается, но не отстраняется, подчиняясь моим желаниям, хотя я точно знаю — как большинство падших женщин, Линн не приветствует таких поцелуев, отменяющих наш привычный статус-кво. Происходящее всё меньше и меньше напоминает секс за деньги. Мы похожи сейчас на двух влюбленных, впервые оказавшихся наедине, в одной постели, обменивающихся всё более смелыми ласками, но пока не знающими, чего ждать друг от друга.       Никогда до этого я не целовал ее так. Преступно чувственными, сплавляющими наши губы воедино поцелуями, предназначенными другой женщине. Никогда ранее мои ладони не изучали это тело с такой нескрываемой нежностью, а движения не были такими отточено-совершенными, исполненными неподдельной страсти, от которой учащенно колотится сердце и плавятся мозги. Истинной, испепеляющей страсти, предназначенной другой женщине...       Моя рука скользит всё ниже, по мягкому, округлому животу, к потаенной ложбинке между ее сжатыми ногами, и она, поняв, чего я хочу, бесстыдно разводит колени в стороны. Запустив пальцы в горячие влажные складки ее тела, я нахожу пульсирующий бугорок, и она выгибается мне навстречу, дрожа от нестерпимого возбуждения, учащенно дыша и хрипло постанывая. И словно вторя настойчивой ласке моей руки, наши поцелуи становятся всё откровеннее, всё глубже.       Закрыв глаза, стараясь не думать ни о чем, отрешенно погружаюсь в теплую тьму, наполненную прерывистым дыханием и стонами трепещущей под моими руками женщины, движениями ее отзывчивых губ, ее наслаждением. Глубоко в мозгу, в самом его центре вспыхивает яркий огонек сумасшедшей радости от осознания собственной нужности, от желания разделить с другим человеком те крохи тепла, на которые всё еще способно мое иссушенное ненавистью сердце. Затеянная мною игра в простые человеческие чувства рушится как карточный домик. Перестает быть игрой. Балансируя на грани, я уже не в силах остановиться и сам начинаю верить в разыгрываемый спектакль…       Любимая…       Если ты захочешь, я всё положу к твоим ногам: свое изуродованное сердце, свое обезображенное тело, свою исковерканную жизнь… Всю мою нежность, что копилась внутри с самого начала мира, когда надвое разделила нашу общую душу чья-то равнодушная рука. Всю мою боль, что не позволяет заснуть ночами, если рядом нет тебя…       Я всё отдам тебе… Ты только возьми. Не отказывайся, умоляю.       Потому что мне больше нечего предложить тебе, кроме любви.       — Алекс…       Открываю глаза, чувствуя, как стекают по щекам горячие капли.       — Боже, Алекс, — шепчет Линн, — детка, не плачь…       В ее глазах, смотрящих на меня, столько сострадания и простого человеческого тепла, что не хватает сил оттолкнуть эту женщину, ставшую невольным свидетелем моей слабости. Почему-то рядом с ней я не ощущаю никакой неловкости, ни малейшего чувства стыда, ни ужаса из-за того, что впервые в жизни позволил себе расклеиться. Вижу, что Линн немного напугана резкой сменой моего настроения. Но уже через секунду она материнским жестом привлекает мою голову к своему плечу, обнимает меня, баюкая как ребенка, и шепчет тихонько слова утешения, смысла которых я не понимаю. Сжимая ее в объятиях, я обессилено прижимаюсь мокрой от слез щекой к ее груди, чувствуя, как она легонько прикасается губами к моим волосам.       — Прости, — только и могу выговорить я, — прости меня…       — Ничего, — произносит она, прижимаясь щекой к моей макушке, — ничего страшного. Всё хорошо. Всё будет просто отлично…       Провожая Линн в коридоре несколько часов спустя, я молча протягиваю ей внушительную стопку купюр. Она неуверенно берет ее в обтянутую тонкой лайковой перчаткой руку, слегка сминает гербовую бумагу сильными пальцами, а потом решительным жестом бросает перетянутую резинкой пачку на резную подзеркальную консоль розового мрамора.       — Забери свои деньги, Алекс, — произносит она устало.       Я пытаюсь возразить что-то, но она, нетерпеливо мотнув головой, прижимает пальцы к моим припухшим от поцелуев губам.       — Ничего я не возьму, не спорь. И вот еще что… Не звони мне больше, — голос ее срывается, когда она пытается перевести дух. — Прости, но я уже больше не смогу убедить себя, что секс с тобой — это просто работа.       Линн отводит глаза и, не дождавшись от меня никакого ответа, решительно направляется к двери. Каблуки ее модельных сапожек звонко стучат по плашкам натертого до блеска паркета. На пороге она оборачивается, брови ее страдальчески сходятся на переносице, а глаза заполняет тоска с примесью ужаса и непонятного восторга. Окидывая меня взглядом с головы до ног, она тихо спрашивает:       — Боже, Алекс, кто ты такой?       Несколько мгновений она пристально вглядывается в мое лицо, тщетно пытаясь разглядеть что-то, что поможет ей найти разгадку этой головоломки.       — Лучше тебе этого не знать, Линн, — задумчиво, уже не думая о ней, говорю я. — Лучше не знать… Прощай.       Она, тихо вздохнув, выходит, бесшумно притворив за собой дверь. Английский замок издает едва слышный щелчок.       Скользя спиной по косяку, я медленно опускаюсь на пол, оттягиваю к носу ворот рубашки, всё еще хранящий ее запах, и с наслаждением втягиваю воздух. Жасмин и сливы. Духи Эрики Блэк… Еще долго я сижу неподвижно, прямо на полу, бездумно улыбаясь в пустоту, вдыхая тонкий, постепенно выветривающийся аромат присутствия женщины в моей квартире. Словно издеваясь, в виске опять зарождается пока еще слабая пульсирующая боль, и я, закрыв глаза, стараясь дышать глубоко и размеренно, прислушиваюсь к этой боли, пришедшей скрасить мое одиночество.       Кто я такой, спросила она.       Анна незадолго до самоубийства спросила меня о том же.       Кто я? Я — жуткое чудовище на грани духовного истощения. Я — волк, за которым по пятам несется разъяренная свора гончих псов.       Только одна женщина никогда не задаст мне этот вопрос.       Потому что точно знает, кто я такой.       Правда, легче от этого не становится.