Не хочу другой судьбы. Эрика
6 октября 2014 г., 11:23
Такое ощущение, будто кто-то завладел моим сердцем, В моем случае мне кажется, что это ты… Мне до сих пор кажется, что это ты. БГ, «Кардиограмма»
Господи, если Ты не в силах Выпустить меня из клетки этой крови, Научи меня имени моей тоски. БГ, «Имя моей тоски»
По подземной парковке, занимающей подвальный этаж элитной высотки, где живет Эрика, разгуливает неприятный, колючий ветер, пропитанный дождевой сыростью, затхлостью, резким запахом каучука от чьих-то новых покрышек, машинного масла, бензина, легким приятным ароматом вишневых сигарилл. В салоне автомобиля, который я приобрел не так давно исключительно из соображений крайней необходимости, работает обогреватель системы климат-контроля, обдувая мое лицо теплой струей воздуха с едва уловимым привкусом нагретого пластика. Тони, родной брат моей строптивой нареченной, лично прилетал из Ванкувера, отпросившись на пару дней из колледжа, чтобы помочь мне выбрать достойную, как он выразился, тачку. «Если бы речь шла о покупке ствола, я бы не даже вякал. Но покупку машины, Сет, тебе доверить нельзя, — со смехом заявил он. — С твоим патологическим неумением разбираться в технике, тебе обязательно впарят какую-нибудь фигню». В результате он сам выбрал для меня этот «БМВ» — тяжелый, приземистый, солидных габаритов агрегат серо-стального, неприметного цвета, лично присутствовал при установке дополнительного оборудования, извел своими язвительными придирками весь персонал автосалона, уже не чаявший дождаться, когда же мы, наконец, свалим, а я в благодарность за это научил его пить абсент, и мы, помнится, так здорово набрались, отмечая удачную покупку, что утром едва не опоздали на самолет. Радио бормочет что-то неразборчивое, чужие, далекие голоса, перебиваемые шорохами помех в эфире, действуют почти умиротворяюще. Приборная панель светится ненатуральными золотистыми огнями, которые, впрочем, действуют на нервы гораздо меньше кроваво-красной или мертвенно-синей подсветки цвета блуждающих болотных огоньков. Я тупо рассматриваю свои сложенные на отделанном черной кожей руле руки, ожидая, когда вернется Эрика. Ее «Лексус» появляется на парковке около полуночи, заезжает на обозначенное белыми полосами на цементном полу место как раз напротив моей машины, припаркованной в густой тени опорного столба. Откинувшись на сиденье, я пристально наблюдаю, как Эрика чем-то страшно раздосадованная и расстроенная, судя по сошедшимся на переносице в одну ровную линию бровям и порывистым движениям, зло и торопливо выговаривает что-то своему спутнику, в котором я узнаю слизняка Сантьяго. От развязной, пьяненькой ухмылки, блуждающей по физиономии этого придурка, мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Размазать бы его по цементному полу, не дожидаясь удобного случая, и дело с концом. Столько проблем можно было бы решить разом, но… К сожалению, пока не время. Всё, что мне позволено — это наблюдать и выжидать, когда эта бледнолицая мразь оступится настолько серьезно, чтобы я с полным правом смог раздавить его, как дождевого червя, неосмотрительно выползшего подышать на чистенькую дорожку ухоженного садика. Если я позволю себе потерять самообладание прямо сейчас, я никогда не сумею объяснить этой взбалмошной девице, что ее чудо-кавалер вполне заслуживает такого обращения. А я ненавижу оправдываться за то, чему нет и не может быть достойного оправдания. Парочка, сидящая в машине, начинает ссориться. Он в чем-то убеждает ее, цепко держа за предплечье, тычась своей перекошенной мордой прямо в ее лицо, а она с отвращением дергает рукой, пытаясь вырваться из жестких, как клещи, пальцев, нервно выдирает ключ из замка зажигания и хватается за ручку двери, намереваясь выбраться из машины. Улучив момент, Сантьяго грубо хватает Эрику за шею, притягивая к себе, и начинает целовать ее, жадно и торопливо присасываясь к ее губам. В глазах темнеет. По всему телу проходит неприятная дрожь. Предусмотрительно сцепляю руки на коленях. Эта тачка стоит почти как космический корабль. Не хватало еще привезти ее в сервис на эвакуаторе с вырванной с мясом рулевой колонкой. В пяти шагах от меня Эрика остервенело отбивается, брезгливо уворачиваясь от вездесущего слюнявого рта, но ее хахалю, похоже, на это наплевать. Намотав на кулак ее длинные локоны на затылке, он с силой пригибает ее голову к спешно расстегиваемой ширинке, не обращая внимания на жалкие попытки оказать сопротивление. Всё. С меня хватит. Я увидел достаточно. Набираю в легкие как можно больше воздуха, сердце с оттягом ухает в висках, кажется, что в кончики пальцев впиваются тысячи тончайших игл, похожих на иглы для акупунктуры. Сладкое холодное бешенство, почти как в далекой юности, завладевает мною целиком. Выхожу из машины, с силой шибанув дверью, и не спеша направляюсь к внедорожнику, внутри которого происходит недвусмысленная борьба. Резко распахнув дверь с той стороны, где сидит Сантьяго, молниеносно, не давая ему опомниться, хватаю его за высокий ворот куцего пальтишка того непонятного покроя, от которого сходит с ума рафинированная гей-коммьюнити этого насквозь прогнившего города, выволакиваю из машины на свет божий и отшвыриваю в сторону, как щенка, напустившего лужу посреди респектабельной гостиной. Он пытается подняться, забавно перебирая тощими ногами в зауженных брючках и начищенных до зеркального блеска ботинках по пыльному цементу. Тщетно. Он слишком сильно пьян. Эрика, освободившаяся из цепких объятий своего настойчивого ухажера, тихо, в сердцах ругается, поправляя растрепанные волосы и беспорядочно распахнутую одежду, и бросает на меня уничтожающие взгляды из теплого нутра своей машины. — Выходи, дорогая, — бросаю я небрежно в ее сторону, — я провожу тебя до квартиры. — Сет, — в бессильной ярости рычит она, — ты опять? — Хочешь вернуться к вашим увлекательным занятиям, душа моя? — хмуро спрашиваю я, вскидывая брови. — Н… нет, — растерянно мямлит «моя душа». — Тогда закрой рот. На пару минут, — продолжаю я деланно любезным тоном, одаривая ее улыбкой, больше похожей на злобный волчий оскал. И добавляю еще более проникновенно: — Пожалуйста. Эрика покорно умолкает, злобные огоньки в ее глазах постепенно угасают, уступая место тщательно скрываемому удовлетворению и восторженному, благоговейному страху. Мне недосуг разбираться в хитросплетениях ее эмоциональных переживаний. Сейчас у меня есть дельце поважнее. Вон оно, сучит кривыми конечностями… Отвернувшись от машины и присев на корточки, я пару минут с сочувствием наблюдаю за безуспешными попытками Сантьяго подняться на ноги. Даже, кажется, укоризненно покачиваю головой. А потом, подобравшись поближе, обхватываю его лицо обеими ладонями, заставляя посмотреть мне прямо в глаза. Знакомый уже сивушный дух бьет в нос, и к горлу подкатывает нестерпимая тошнота. Меня вообще тошнит от таких субчиков. Не рыба, не мясо. Что-то среднее между мужиковатой женщиной и излишне женственным мужчиной. Тоненькие тараканьи усишки, переходящие в изящную бородку «а-ля испанский конкистадор», белая, мучнистая кожа, коровьи, с влажной поволокой, совершенно безумные глаза, бегающий взгляд… Трусливая тварь. Черт их разберет, этих баб. Ну, на что тут можно клюнуть, кроме уже тронутой отпечатком морального разложения смазливой морды? Омерзительный слизняк — ничего более. Впрочем, я, наверное, зря оскорбляю вполне себе милых и безобидных слизняков подобными сравнениями. Сантьяго мычит что-то нечленораздельное. — Отличный выбор, детка, — не оборачиваясь, сообщаю я сидящей в машине Эрике. — Будь я женщиной, я бы умер от зависти, честное слово. Такой мужчина! Эрика молчит, обиженно сопя, а Сантьяго скрюченными пальцами слабо пытается отскрести мои руки от своего лица и мотает головой, жалко поскуливая от страха. — Тихо, не рыпайся, — цежу я сквозь зубы, злобно ухмыляясь, — или мне проделать с тобой то же самое, что ты сейчас пытался сделать с ней? Он покорно опускает дрожащие руки, пытается отрицательно покрутить головой, глядя на меня расширенными от ужаса, остекленевшими глазами, но мои ладони не дают ему даже шевельнуться. Запустив пальцы в его щедро сдобренные какой-то липкой, вонючей дрянью волосы, я с силой сжимаю костистый череп. Кажется — еще секунда, и голова в моих руках лопнет, как переспелый арбуз. Сантьяго, зажмурившись от боли, издает хриплый, сдавленный вопль. — Отпусти его, Сет, — умоляюще просит Эрика. — Как скажешь, душа моя, — улыбаюсь я. Резко убираю руки, отчего сопляк кульком валится на пол, неловко загребая ногами. Нагнувшись, брезгливо вытираю испачканные вонючим гелем ладони о полы его пижонского пальтеца. Сантьяго шарахается в сторону, но больше не скулит, пытаясь отползти как можно дальше, пока я не передумал. Поворачиваюсь к Эрике, стоящей возле машины. — Домой, душа моя. Давай-давай, двигай шустрее. Эрика, гордо и вызывающе фыркнув, тем не менее, послушно направляется к лифту. Выйдя из тесной кабины, не дожидаясь приглашения, я бесцеремонно прохожу в ее гостиную и демонстративно закуриваю, прекрасно зная, что ее это бесит. Сделав пару глубоких затяжек, стряхиваю пепел на кремового цвета ковер, а потом тушу окурок в стоящей журнальном столике декоративной вазе с какими-то страшноватого вида экзотическими растениями. Эрика возмущенно наблюдает за моими манипуляциями. — Слушай, что ты себе позволяешь? — злобно интересуется она. — То, чего ты заслуживаешь, детка, — нагло осклабившись, пожимаю я плечами. — Знаешь, я только что с интересом наблюдал, как тебя пытались поиметь как дешевую потаскуху… И если бы я не вмешался, дорогая, боюсь, тебе пришлось бы таки отсосать у твоего красавчика. Скажешь, нет? — Да как ты смеешь?.. — Смею, — холодно и язвительно отвечаю я, внезапно сменив тон. — Потаскуха ты и есть… В следующий раз, когда кто-нибудь из этих кретинов, с которыми ты якшаешься, пожелает, чтобы ты сделала ему минет за двадцатку, я, так и быть, не буду мешать вам наслаждаться обществом друг друга… Эрика подходит вплотную, уставившись на меня горящими как раскаленные угли глазами, ноздри ее раздуваются от бешенства. Медленно, словно чеканя каждое слово, она исступленно выдыхает мне в лицо: — Да лучше я буду дешевой потаскухой, чем твоей подстилкой! Ты… Животное! Последнее слово, произнесенное с немалой долей презрительного отвращения, звучит, как грязное ругательство. На мгновение у меня темнеет перед глазами, во рту разливается горечь. Рука срабатывает рефлекторно. По гостиной разносится хлесткий, оглушительный звук увесистой оплеухи. Эрика навзничь падает на стоящий за ее спиной диван, прижимая ладонь к побагровевшей щеке. Недоуменно осмотрев свою горящую от удара ладонь, я засовываю руку в карман пальто. Бешенство гаснет, словно его и не было. — Знаешь, — тихо, в совершенном отчаянии говорю я, глядя на крошечные серые столбики сигаретного пепла на кремовом ковре, — всё бы отдал за то, чтобы научиться тебя ненавидеть… Боже… — Сет, — шепчет она, всё еще держась рукой за щеку, в ее голосе явственно слышатся и запоздалое раскаяние, и подступающие слезы. — Сет, прости, я… — Иди к черту, Эрика, — выговариваю я почти по слогам, — Иди. Ты. К черту... Последнее, что я слышу, выходя из квартиры, это горькие, сдавленные рыдания. Закуривая на пороге очередную сигарету, я ужасом понимаю, что впервые в жизни мне не хочется вернуться назад. Сидеть на металлическом стульчике, не предназначенном для длительного ожидания, уткнувшись головой в сложенные на краю больничной койки руки, ужасно неудобно, но это единственная возможность быть как можно ближе к ней, беспомощной и хрупкой, распростертой на издающих легкий запах казенного отбеливателя простынях. Мое многострадальное тело, которое я третьи сутки истязаю бессонницей, словно налито свинцом, больная нога давно уже затекла от неловкой позы: тупая, ноющая боль, вторящая пульсирующему току крови, отдается из когда-то раздробленного голеностопа в колено, а затем выше, в бедро, и от онемевшей ступни, зажатой в тиски модельного ботинка, расходятся волны противных, колючих мурашек. От боли я почти не чувствую своей ноги, но меня это мало тревожит. Плевать, если честно. Приходилось переживать вещи и похуже. Последние несколько лет мне только и оставалось, что тренировать свою выносливость. Многочасовые ожидания клиентов в полной неподвижности, без возможности отлучиться даже на минуту, на усыпанных строительным мусором крышах, воняющих мочой чердаках заброшенных зданий под снегом, проливным дождем или палящим солнцем — великолепная тренировка, позволяющая не обращать внимания на такие мелкие неприятности, как затекшие ноги и неудобная обувь. Просторная палата хорошей частной клиники, куда я распорядился перевезти Эрику через день после операции, отметая яростное сопротивление руководства госпиталя Леннокс Хилл и угрозы сообщить в полицию о моем самоуправстве, вовсе не рассчитана на постоянное присутствие родственников того бедолаги, который умудрился загреметь на больничную койку. Интересно, кому пришла в голову великолепная идея отделать боксы в стиле хай-тек и развесить по стенам сводящие с ума, совершенно дикие картинки в духе раннего сюрреализма? Неужели этот умник решил, что несчастные больные или уже выздоравливающие, глядя на обилие хромированных деталей и совершенно невозможные жалюзи на окнах, моментально ощутят непреодолимую жажду жизни и встанут на путь исцеления? Что-то сильно я в этом сомневаюсь. Лично у меня — вполне здорового, пусть даже и не совсем человека — от подсвеченных как в музее узкими металлическими бра репродукций не самых умиротворяющих и жизнеутверждающих натюрмортов Сальвадора Дали, которыми буквально напичкано это здание, начинается дикая мигрень и появляется желание сию же секунду убить кого-нибудь с изощренной жестокостью. Желательно, конечно, самого Сальвадора, которого я терпеть не могу с юности: слишком уж похож угаданный им мир, населенный сонмами гротескных, пугающих и одновременно таких реальных созданий, на мой собственный. Но за неимением живописца, который, к его счастью, давно уже мертв, сойдет и злополучный горе-дизайнер этого помещения, которого Всевышний обделил не только художественным чутьем и талантом, но и элементарным чувством меры. Впрочем, грех жаловаться. Несмотря на отвратительную обстановку, репутация здешних врачей настолько хороша, что на раздражающий интерьер можно с легкостью закрыть глаза. Мебели в по-спартански обставленной, отделанной в серо-бежевых тонах палате почти нет. На микроскопическом жестком диванчике без подлокотников, стоящем в углу комнатки, можно только сидеть, выпрямив спину. Стулья с металлическими спинками и обтянутыми гладкой черной кожей сиденьями по форме больше напоминают орудия пыток, чем мебель, на которой хотелось бы устроиться с максимальным комфортом. Здесь почти все время светло. Режущий глаза синеватый свет ртутных ламп и днем и ночью освещает коридоры этого здания, и это мертвенное свечение проникает сквозь толстые рифленые стекла широких сквозных проемов в металлических дверях палаты. Несмотря на рассчитанную на слабое человеческое ухо звукоизоляцию, то и дело слышен дробный перестук каблуков бегающих туда-сюда сестер клиники, напоминающий суетливый топоток крыс на чердаке, или более солидная, неспешная поступь врачей и негромкие команды, отдаваемые суровыми, властными, непоколебимыми в своей уверенности голосами. Как не стараюсь я абстрагироваться от этого будоражащего нервы шума, мне слышно почти всё: надсадный, равномерный писк устройств жизнеобеспечения во всех шести палатах на нашем этаже, тихое, надрывное шипение аппарата искусственной вентиляции легких из соседнего бокса. Судя по всему, временная обитательница этой комнатки — женщина, пережившая страшную автомобильную аварию и пребывающая сейчас в коме, обречена. Вот только родственники, периодически появляющиеся в коридорчике и вопрошающие что-то заискивающе и почти униженно у лечащего врача, всё еще верят в чудо. Что ж. Вера в чудеса — это прекрасно. Заснуть я уже даже не стараюсь: все попытки прикорнуть на диванчике, орнаментальная функция которого стала ясна мне, как только я на него присел, закончились крахом. Он слишком мал для моего тела. Но самое неприятное: он далеко стоит от кровати, на которой лежит Эрика. А мне нестерпимо хочется быть как можно ближе, слушать едва уловимый звук ее дыхания, смотреть, как поднимается и опадает грудь, укрытая застиранной хлопковой тканью цвета слоновой кости, прикасаться к ее тонкому, покрытому ссадинами запястью, наблюдать за неторопливым падением прозрачных, как слезы, капель физраствора в пластиковой трубочке капельницы, тянущейся к испещренному синяками от неосторожных инъекций сгибу локтя. Врач сказал мне вчера, что кризис миновал, и ей больше ничего не угрожает. Она обязательно поправится, хотя на восстановление потребуется не меньше месяца. Первые сутки после операции, когда она металась в бреду, постоянно повторяя, как заведенная, мое настоящее имя, приводя в замешательство врачей и сестер, которым я по обыкновению представился Александром Стейтоном, я не выпускал ее руку из своих, стараясь поделиться с ней частью собственной жизненной силы, и лишь немного успокоился только после того, как пульс ее выровнялся, вдохи стали глубже и равномернее, щеки порозовели, а температура снизилась почти до нормальной. Всем своим существом, откуда-то из самых сокровенных глубин, она неосознанно и жадно цеплялась за меня, и лихорадочно горящие, сухие ладони ее словно прикипали к моим впервые в жизни казавшимся холодными рукам. Шелуха наносного, деланного, почти театрального безразличия слетела с нее, безжалостно сорванная кем-то с почти звериной жестокостью, бесстыдно обнажая ее, неподдельную, до боли настоящую, и я, наконец, увидел перед собой ту женщину, о которой грезил долгие годы. Любящую. Сходящую с ума. Зависимую ничуть не меньше, чем я сам… Она звала меня. Стоило мне отойти хотя бы на пятнадцать минут, чтобы умыться или съесть что-нибудь, как Эрика начинала вскрикивать, метаться, с мясом вырывая воткнутые в руки иглы, и успокаивалась только после того, как наши ладони вновь соприкасались друг с другом. Закрыв глаза, изо всех сил борясь с отупляющей усталостью, я сидел рядом, нежно поглаживая ее руку, почти ничего не чувствовал, но точно знал, что по щекам моим текут слезы умиротворения и головокружительного счастья, и не мог думать ни о чем, кроме того, что я всё еще люблю ее. Несмотря на всю глубину пережитого мной кошмара. Несмотря ни на что. Люблю ее. Впервые за несколько последних лет к этому чувству не примешивается терпкая горечь сомнения и панического страха быть отвергнутым, потому что теперь я точно знаю: эта женщина принадлежит и всегда принадлежала только мне. Мне одному. Она спит. А я, уткнувшись лбом в руки, умиротворенно слушаю ее дыхание, как самую прекрасную в мире музыку, наслаждаюсь каждым вдохом, в котором уже не слышится надсадного хрипа, наслаждаюсь так, будто кислород из ее легких попадает прямо в мою кровь, будоража и опьяняя. Мы — сиамские близнецы с общей кровеносной системой, с одним на двоих сердцем, намертво сросшиеся по прихоти злодейки-природы. Нас невозможно разделить, как бы мы, ослепленные греховной гордыней, не старались думать иначе. Ведь разделение тождественно гибели для нас обоих, бессильных под неумолимо опускающимся прессом пока еще не до конца осознанного предназначения. Скоро придет сестра Харриетт, чтобы проверить капельницу и сделать очередной укол. Яркая, привлекательная девушка лет двадцати пяти, она явно проглотила ту липу, которую я наплел в регистратуре о моих родственных отношениях с пациенткой, потому что буквально за сутки чопорный, стянутый туго на затылке, узел волос превратился в задорные локоны, пуговицы почти пуританского белоснежного халата, застегнутые до горла, чудесным образом расстегнулись почти до груди, обнажая нежную, округлую шею, а запах духов, до сих пор едва уловимый, стал почти вызывающим. Я заметил, что в палату к Эрике она заходит намного чаще, чем к остальным пациентам, бросает на меня откровенные взгляды исподтишка и всегда старается, словно невзначай, прикоснуться ко мне, маскируя чисто женский интерес профессиональным участием и беспокойством. Магнетизм, будь он неладен, продолжает действовать, несмотря на то, что моя физическая форма сейчас далека от совершенства. При других обстоятельствах я с удовольствием принял бы этот почти не замаскированный вызов, но нынешняя ситуация, увы, не способствует даже мыслям об отношениях, подразумевающих горизонталь. Так что придется девчушке проглотить это разочарование, тем более что я ни словом, ни жестом не пытаюсь поощрить ее настойчивые попытки привлечь мое внимание. Участившийся писк аппарата, рисующего на черном дисплее светящейся зеленоватой нитью причудливые зигзаги кардиограммы, прерывает мои размышления. Моментально забыв о сестре Харриетт и ее откровенных уловках, я чувствую, как Эрика своей тонкой, исхудавшей почти до прозрачности рукой, преодолевая слабость, прикасается к моим волосам. Касания эти, невесомые и нежные, напоминают трепетание крыльев ночного мотылька. Ладонь ее едва ощутимо вздрагивает на весу. Медленно поднимаю тяжелую от вязкого дурмана голову, щурясь от ярких солнечных лучей, пробивающихся сквозь жалюзи. Издерганное сердце окатывает холодом неподвластного сознанию иррационального страха: я всеми силами стараюсь оттянуть тот миг, когда придется посмотреть ей в глаза. Я боюсь. Боюсь, что она, пережив момент слабости, устыдится той боли и той жадности, которая заставляла ее тянуться ко мне, как к единственному источнику живительного тепла в зыбком мире терзающего ее кошмара. Боюсь увидеть в ее глазах всё то же хлесткое, как пощечина, равнодушие, отравлявшее мою жизнь в последние годы. Но когда, наконец, наши взгляды встречаются, и от волны затопившего меня облегчения начинают мелко трястись руки, я понимаю, что я — конченый идиот, если всё еще ожидаю подвоха. В ее глазах, окруженных синюшно-черными, припухшими кровоподтеками, нежность, которую она, как и я, устала скрывать, и раскаяние смешиваются с болезненным чувством вины и подавленности. — Ты здесь, — беззвучно произносит она, едва шевельнув разбитыми губами, покрытыми багровой коростой заживающих болячек, — ты… — Тебе вредно разговаривать, душа моя, — произношу я как можно спокойнее, чувствуя, как она вцепляется в мою руку холодными, дрожащими пальцами. Из-под прикрытых набухших век по вискам катятся первые прозрачные слезинки, смачивая великолепные волосы, заплетенные в две косы, уложенные по обе стороны обезображенного побоями лица. Она судорожно, с клокочущим где-то внутри грудной клетки хрипом всхлипывает, отворачиваясь от меня. Губы ее вздрагивают и кривятся как в далеком детстве, когда она горько, навзрыд плакала от каких-то своих казавшихся тогда неразрешимыми проблем и разочарований. И я вдруг понимаю, что, в сущности, она совсем еще ребенок — заблудившаяся, запутавшаяся в хитросплетениях собственных туманных заблуждений, возомнившая о себе невесть что маленькая вздорная девчонка, решившая, что любая просьба о помощи будет воспринята окружающими как нечто, достойное лишь презрительного порицания, а любое проявление слабости непременно обесценит ее в собственных глазах. Лишь пережитый ужас, невыносимая боль и унижение, а главное, угроза смерти — не притворной, как на театральных подмостках, когда ты с трагическим лицом красиво падаешь замертво под рыдания зала, лежишь неподвижно пять минут, а потом как ни в чем не бывало бодро вскакиваешь на ноги и идешь кланяться публике, сморкающейся в белоснежные платочки от умиления и просветления, а самой настоящей, реальной смерти, в которой нет иных перспектив, кроме сырой, холодной ямы, заставила ее понять, что игры окончены. Дальше придется либо жить по-настоящему, без театральной показухи, и научиться не только требовать, но и просить. Либо по-настоящему умереть. — Прости меня, Сет, — шепчет она обессиленно, срывающимся от хриплых рыданий голосом, — прости меня… Я так виновата. Я была такой дурой… Зажав в руке дрожащую маленькую ладошку, я легонько целую ее пальцы, чувствуя неуверенное ответное пожатие. Подвинув стул еще ближе к кровати, одной рукой нежно стираю с ее виска соленую влагу, и, осторожно держа ее за подбородок, заставляю повернуть ко мне залитое слезами лицо. Хочется, отчаянно хочется видеть ее глаза. Мне до сих пор кажется, что всё это происходит не со мной. Что я вот-вот проснусь в своей постели, открою глаза навстречу еще одному безнадежно горькому, наполненному ледяным одиночеством дню и продолжу свое движение по запутанному лабиринту, заранее зная, что выхода из него нет. Но вполне осязаемая узкая ладонь в моей руке, прохладная влага слез на кончиках пальцев и эти потрясающего цвета глаза, обведенные черными кругами кровоподтеков, лишний раз убеждают меня в том, что всё происходящее — не сон. Эрика надолго умолкает, судорожно вздыхая, и смотрит на меня так, будто видит впервые. — У нас еще будет время покаяться друг перед другом, Эр, — тихо говорю я, прижимая ее ладонь к своей щеке. — А сейчас я должен задать тебе один вопрос. Думаю, ты догадываешься, какой именно… — Это Сантьяго, — хрипло шепчет она и снова отворачивается к окну. — Почему я не удивлен? — я только пожимаю плечами, поражаясь собственному спокойствию. — За что? Эрика закрывает глаза, снова судорожно переводит дух, шумно сглатывая застрявший в горле комок. — Мы должны денег одному… — она подавленно умолкает, словно размышляя, стоит ли мне называть имя кредитора, — одному человеку… — Много? — Сто пятьдесят тысяч. — Мда… — озадаченно хмыкаю я. Не скажу, чтобы сумма показалась мне астрономической, но на каждом углу такие деньги не валяются. — Немало. Только я не вижу логики, Эр. Какого черта было избивать тебя до полусмерти? — Те люди угрожали ему, что убьют, если он не вернет долг. Он хотел, чтобы я стащила эти деньги у… Эмбри. Я же знаю код от его домашнего сейфа. Я отказалась, и он… Губы ее снова кривятся, и она зажмуривается и прижимает руку к горлу, стараясь унять подступающие рыдания. — Ясно, — киваю я, — дальше можешь не продолжать. Кто дал вам денег? — Мо Уиллер, — бессильно шепчет она. Закусив губу, я только молча киваю головой, задумчиво глядя на светлый прямоугольник окна. К моему огромному сожалению, мне отлично известно, кто такой Мо Уиллер. Более колоритного экземпляра в моей коллекции человеческих помоев, пожалуй, не сыскать. Впрочем, несмотря на то, что Мо — отмороженный ублюдок и садист с окончательно и бесповоротно съехавшей крышей, у меня лично с ним никогда не возникало принципиальных разногласий. Дурак дурака, как говорится… Бросив беглый взгляд на часы, решительно поднимаюсь с места, морщась от резкой боли в ноге. Эрика испуганно вздрагивает, судорожно вцепляясь в мою руку. — Значит так, душа моя, — произношу я будничным тоном, — мне надо уладить это деликатное дельце. Деньги серьезные, всё-таки. Не хватало еще, чтобы сюда притащились отморозки толстяка Мо. Эрика в ужасе смотрит на меня, отрицательно качая головой. — Нет, Сет, пожалуйста… Не уходи. Я не хочу здесь… одна… Мне страшно, — растерянно и бессвязно шепчет она. В ее голосе отчетливо слышится паника. — С тобой посидит сестра Харриетт, сегодня как раз ее дежурство. А я вернусь через пару часов, ближе к вечеру. Склонившись к ее лицу, я осторожно прижимаюсь щекой к ее щеке. Мы часто делали так, когда она была совсем маленькой. Левой, свободной от капельницы рукой, она, всхлипнув, моментально обхватывает мою шею, цепляясь за меня отчаянно, как утопающий за соломинку. — Не глупи, девочка моя, — нежно шепчу я ей и огромным усилием воли заставляю себя оторваться от ее теплой щеки, — со мной всё будет в порядке. Обещаю. Надеваю висящее на спинке стула пальто и, уже направляясь к дверям, отыскиваю в кармане мобильный телефон. Мо будет чрезвычайно рад меня слышать. Он мне должен услугу за одну его небольшую проблемку, улаженную мной совершенно безвозмездно. Думаю, самое время расплатиться. — Я буду ждать тебя, — тихо говорит мне вслед Эрика. Выхожу из палаты, не оглядываясь. Иду по длинному коридору, на ходу набирая номер Мо. После третьего гудка он снимает трубку: — Чего тебе, Стейтон? — доносится до меня знакомый, гнусавый голос. — Сам знаешь. Надо встретиться. Не телефонный разговор, приятель. — Так в чем же дело? — хохотнув, развязно вопрошает он. — Я в офисе, приезжай. — Буду минут через сорок, — отвечаю я, — надеюсь, ты никуда не смоешься за это время. — Обижаешь, — гнусавит трубка. — Я ж помру от любопытства, если не узнаю, какого черта ты решил ко мне явиться, Алекс. — Тогда до встречи, — усмехаюсь я, прерывая звонок. Ну, что же, Сантьяго, мой юный друг. Ты, конечно, полный кретин, раз связался со мной, да при этом еще и умудрился взять взаймы у Мо, не имея возможности вернуть должок. Ты, приятель, вляпался в очень-очень-очень скверную историю. Одно радует. Скоро я окончательно с тобой разделаюсь. Теперь-то я имею на это полное моральное право. Думаю, ты придешь в полный восторг от того, что я для тебя придумал, мразь. Уверен, в конце концов, ты будешь просто мечтать о том, чтобы быстрее подохнуть. Вот только подохнуть тебе никто не даст. Я не убиваю малолеток. Такой уж у меня принцип. Так что — извини.
