Грех не вменяется, если нет закона. Сет
6 октября 2014 г., 11:24
Если свет, который в тебе – тьма, то какова же тогда тьма? Матфей (гл. 6, ст. 23) Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими… Матфей (гл. 7, ст. 13, 14)
— За тебя! Слегка привстав с уютного углового диванчика, юноша небрежным, расслабленным жестом протягивает мне руку с зажатым в ней хрустальным стаканом, наполненным тягучей жидкостью, похожей на расплавленный янтарь. Длинная челка падает на смуглый, совершенно гладкий лоб без единого намека на морщины. Теплые, лучистые глаза чайного цвета в обрамлении длинных ресниц придают его лицу странную, отталкивающую, почти девичью мягкость. Каждый раз, когда он неожиданно поднимает на меня взгляд, я внутренне вздрагиваю, опасаясь увидеть вместо обычных кошачьи вертикальные зрачки. Причудливо ограненный хрусталь смотрится органично в его нервных, изящных пальцах пианиста с ухоженными ногтями, поблескивающими бесцветным лаком, и разбрасывает в разные стороны переливчатые радужные иглы, отражая приглушенный золотистый свет настенного бра и двух горящих на низком столике свечей в резных металлических подсвечниках. — За наш успех, — растягивая губы в фальшивой улыбке, соглашаюсь я и, сощурившись, смотрю на него. Изучающе и проникновенно. Именно так, как ему хочется. Наши стаканы соприкасаются с приятным мелодичным звоном. Мальчик с лицом такой изысканной и утонченной красоты, что в памяти невольно всплывает вычитанное неизвестно когда и неизвестно зачем высокопарно-пафосное слово «лик», порочно улыбается мне, откидываясь на мягкие диванные подушки, прикусывая нижнюю губу белоснежными зубами. Стараясь следить за тем, чтобы на моей физиономии не отражалось ничего, кроме искренней, глубочайшей заинтересованности, призывно скалюсь в ответ. Получается отвратительно. Дрянной из меня актер. На самом деле от этого субъекта у меня волосы топорщатся дыбом на хребте, а звериные инстинкты не позволяют лгать и лицемерить непринужденно и легко, как могут только люди. Мне кажется, я вижу его насквозь. Черви, источившие всё его нутро, уже давно прогрызли себе ходы наружу, и сквозь эти отверстия сочится непрерывно желтовато-белесая, густая жижа — липкий гной разлагающейся души… Мы с ним похожи чем-то. Каждый из нас — гнусная мерзость в красивой, праздничной обертке. За исключением одного, пожалуй. В отличие от этого небесного ангела я так и не научился виртуозно торговать своей душой и телом с увлеченностью прирожденного коммерсанта. Продаюсь, да. Но без должной легкости. Надеюсь, зачтется… Сопляк самодовольно лакает дорогой бренди, платить за который, чувствую, придется мне. Все его немудрящие желания угадываются так легко, словно огромными буквами написаны на приторно-смазливой рожице. Они сконцентрировались сейчас здесь, в этой полутемной вип-комнате закрытого клуба, сошлись в одну точку на мне, сидящем с другой стороны небольшого овального столика. Цепкий, липнущий взгляд чуть раскосых, миндалевидных глаз скользит по моему телу, выхватывая то нарочито непринужденно расстегнутый свободный ворот, то широкий, состоящий из квадратных сегментов, испещренных одному мне понятными рунами, серебряный браслет на запястье левой руки, то начинающийся прямо из-под браслета широкий рваный шрам, уходящий под закатанный рукав белоснежной рубашки. И кажется, что взгляд этот, полный детского восторга и детской же неуемной алчности, оставляет саднящий, ноющий след на внезапно ставшей чувствительной коже. Глядя на него, я подношу стакан к губам, морщась от ядовитого химического привкуса, явственно примешивающегося к собственному терпкому аромату напитка, и делаю медленный глоток. Небольшая порция алкоголя едко обжигает горло и устремляется вниз, прокладывая жгучую дорожку по пищеводу. Жуткое дерьмо. Интересно, каким дешевым пойлом они бодяжат этот якобы выдержанный бренди? Проходимцы. Впрочем, мне-то какая печаль? Если тело и мозги одинаково реагируют, а точнее, вообще не реагируют, ни на двадцатилетней выдержки французский коньяк, ни на самопальный самогон, безбожно разбавленный денатуратом, стоит ли раздражаться из-за того, что даже в дорогих заведениях официанты пытаются подсунуть тебе липу? Всё это шоу под названием «эротичное распитие спиртного» — чистой воды бутафория, рассчитанная только на моего не ожидающего подвоха спутника. Откуда ж ему знать, бедняге, что мне для утраты способности четко соображать нужно замахнуть ведро алкоголя причем разом? Он смотрит, как я пью, пристально следит за каждым движением моего рта. Переводит дух, шумно сглотнув слюну. Облизывает пересохшие губы кончиком языка, одним большим глотком осушает свой стакан и со стуком ставит его на стеклянную столешницу. Глаза его таинственно поблескивают в полумраке, словно покрытые слизью. Зрачки на миг расширяются, полыхнув темным огнем, но он тут же гасит в себе это пламя, пробивающееся наружу с неудержимой силой. От его похотливого взгляда начинает мутить. — Что дальше? — интересуется он немного жеманным тенорком, игриво вскинув бровь. — Записи у тебя, деньги у меня, но, я вдруг подумал, может, мы… Он запинается, начинает краснеть, стряхивая несуществующие пылинки с колен, предоставляя мне самому додумать окончание его невысказанного предложения. Прикусываю губу, чтобы не фыркнуть презрительно и зло. Боже! Он ВДРУГ подумал… За кого он меня держит? За идиота? Да он думал об этом каждую нашу встречу. Так часто и с таким маниакальным рвением, что меня не оставляет навязчивое ощущение, будто между нами все УЖЕ произошло. Сосредоточенно нахмурившись, выдерживаю многозначительную паузу. — Дальше… — задумчиво смотрю на него, поглаживая кончиками пальцев шрам на запястье. Заметив мой жест, он начинает нетерпеливо елозить на месте. — Дальше ты поедешь домой, милый. Прекрасное лицо вытягивается, искажается хмурой разочарованной гримасой, как у ребенка, которому мама неосмотрительно пообещала купить красивую игрушку, но в последний момент передумала. Поднимаюсь с места, он тут же вскакивает вслед за мной, не оставляя безумной надежды на продолжение вечера, которая, как ему кажется, становится всё более призрачной. — Ты уходишь? — растерянно спрашивает он, вглядываясь в мое лицо. — Нет, детка, — тихо произношу я, стараясь улыбнуться как можно обольстительнее. — Уходишь ты. Продолжая медленно поворачивать браслет на запястье, я шагаю к нему навстречу. Качнувшись в мою сторону, он оказывается на расстоянии вытянутой руки. Глаза его судорожно бегают, стараясь высмотреть что-то на моем непроницаемом лице. Превозмогая отвращение, я протягиваю ему руку, за которую он тут же, как по команде, хватается обеими ладонями. Влажность холодной кожи и похотливый торжествующий блеск тигриных глаз вызывают новый прилив дурноты. Проклиная собственные традиционные сексуальные пристрастия и неожиданные прихоти своей сумасшедшей работы, я давлю в себе брезгливость, слегка сжимая его ладони. Юнец воодушевленно льнет ко мне. Близость тела, похожего на мое собственное, терпкий запах его животного желания, порождают в душе чувство инородности, неловкости и разочарования. Он жмется ко мне так тесно, что я начинаю ощущать, насколько сильно он хочет меня. Даже не меня, нет. Моего тела. Вряд ли его интересует что-то еще. Мне нестерпимо хочется отпрянуть, брезгливо вытереть липкие от его влажных прикосновений руки о рубашку и уйти. И зачем я только ввязался в эту авантюру? Не моя это роль, ой, не моя… Мужчины, находящие в подобных отношениях какой-то возвышенный смысл и благородную эстетику, всегда были за рамками моего понимания. Размалеванные как проститутки, разодетые в безвкусные, нелепые тряпки гомики, которыми кишмя кишит после захода солнца любое заведение в этом дьявольском городке, вызывают разве что желание кисло улыбнуться, настолько они похожи на цирковых клоунов. Мальчик, липнущий сейчас ко мне, обвивающий мою талию мягкими, холеными руками, напоминающими ядовитые, прочные побеги плюща, совсем не похож на этих ряженых комедиантов. Кажется, что его постоянно мучает жажда. Неутолимая жажда денег, веселья, развлечений, плотских наслаждений. И за возможность забыть о ней хотя бы на короткое мгновение, он готов будет пойти на любую низость, любую подлость, любое гнусное преступление. Что же, мы схожи и в этой одержимости пагубными страстями. Словно беснующиеся язычники, пляшущие безумные танцы каждый вокруг своего идола. Только мой идол — гнев. А его — похоть. Пресыщение давно уже сделало жизнь этого развращенного до мозга костей существа нестерпимо пресной. Пресыщение не дает ему спать ночами, толкая на поиски всё новых и новых удовольствий. Волею судьбы сегодня именно я буду гвоздем развлекательной программы этого испорченного юнца. И нам действительно предстоит нескучный совместный вечер. Вот только совсем не такой, каким он представляется его распаленному похотью воображению. Потому что не любовником моим суждено ему стать, а жертвой. Улыбаясь своим мыслям, я сильно стискиваю его влажные пальцы. Наверное, слишком сильно, потому что он кривит губы от боли и неожиданности, но не отстраняется и не отнимает руки, завороженно глядя на меня. — Ты поедешь домой, — загадочно шепчу я. В моем приглушенном голосе сквозит мечтательность. — А я приеду к тебе через час-полтора. Думаю, мы должны отметить нашу сделку… Мы это заслужили. Обхватив одной ладонью его шею, склоняюсь к лицу так близко, что мои губы почти касаются его чувственно приоткрытого рта, нежно провожу большим пальцем по высокой скуле и тихо, почти беззвучно, на выдохе, повелительно произношу: — Адрес… Он замирает, тянется ко мне подрагивающими губами и снова шумно сглатывает. Дрожащим от возбуждения голосом называет адрес. Повторив вслед за ним слово в слово название улицы и номер дома, я буквально на мгновение, мимолетно прикасаюсь губами к его губам, даже не целуя, а словно обозначая поцелуй, а затем резко с тайным облегчением отстраняюсь, подталкивая его к двери. — Иди. Через полтора часа буду. Мальчишка почти стонет от разочарования, но подчиняется. — А ты точно придешь? — недоверчиво спрашивает он с порога. Не говоря ни слова, я просто киваю головой и оглядываю его, стараясь вложить в этот взгляд как можно больше страсти. Окрыленный моим кивком, парень грациозно втягивается в полуоткрытую дверь. Через некоторое время шаги его стихают в отдалении. Насмешливо хмыкнув, вытираю рот тыльной стороной ладони, развалившись на диване, вытягиваю ноги и закуриваю, рассматривая неспешно поднимающиеся вверх причудливые завитки сизого дыма и чуть колышущийся от работающего где-то кондиционера подвесной потолок цвета красного дерева. Почему-то мне жаль наивного дурачка, решившего, что у него хватит сил и мозгов, чтобы проворачивать рискованные авантюры и вставлять палки в колеса сильным мира сего. Видимо, красота стала для него ключом к вседозволенности, а вседозволенность усыпляет здоровую подозрительность. Как бы то ни было, он попался. Дверца мышеловки захлопнулась. Назад пути нет. Всего через каких-то полтора часа я обязательно приду на назначенную встречу. Не могу не прийти. Потому что именно мне поручено позаботиться о том, чтобы и пути вперед у этого мальчика тоже не было. Энди Альвареса обнаружили спустя три дня в его собственной квартире, расположенной не в самом фешенебельном районе города. Окончательно и бесповоротно мертвым. По предварительному заключению медицинской экспертизы умер он от передозировки героина. Пошло и банально. Быстро и почти чисто. Если не принимать в расчет того, что перед смертью он заблевал всю кровать, в которой его и нашли. В этом городе ежедневно от передоза отправляются на тот свет десятки наркоманов. Такова статистика, частью которой и стал мой юный похотливый приятель. Ни одна живая душа не захотела вникать в это дело, тратить собственное драгоценное время и ковыряться в темном прошлом покойного. Зачем? Кому нужны подробности существования этого ничтожного муравья? Ну, укололся мальчик какой-то дрянью, ну, не рассчитал количество по неопытности, ну, намешал разных препаратов в поисках новых ощущений. С кем не бывает? Да с кем угодно может случиться! Подумаешь, важность… Ленивый опрос соседей и сомнительных дружков Энди ничего не дал, кроме двух уже известных фактов: покойный был гомосексуалистом и наркоманом, путался с какими-то темными личностями, наверняка такими же гомосексуалистами и наркоманами. Ничего из ряда вон выходящего. Ничего, за что можно было бы зацепиться. Энди был скрытен и о своей личной жизни каждому встречному-поперечному предпочитал не трепаться. Дело закрыли. Если бы хоть кто-нибудь удосужился копнуть глубже, возможно, тонкая, почти неуловимая ниточка взаимодействий и взаимосвязей, кончик которой можно обнаружить в любом, даже самом безнадежном деле, и вывела бы этого удосужившегося в нужном направлении. Но, к сожалению, в полиции города Нью-Йорка только в голливудских боевиках работают умные, проницательные, самоотверженные и заинтересованные в поддержании закона и порядка люди. Суровые, но справедливые, потребляющие безмерное количество виски, непрерывно дымящие, матерящиеся сквозь зубы, спящие с пистолетом под подушкой супермены с чуткими, ранимыми душами. Настоящие мужчины, которым хочется верить. В реальности всё несколько иначе: мало кто хочет портить свой отличный послужной список сомнительной смертью какого-то наркомана, а воскресные семейные барбекю — необходимостью ковыряться в его грязном белье. Досадный инцидент с передозировкой назвали смертью по неосторожности. Что может быть лучше привычной, давно обкатанной формулировки? Впрочем, лично я нахожу ее вполне справедливой. Грязный шантажист и ублюдок Альварес, разжившись одному ему ведомыми путями нелицеприятным компроматом, замахнулся на покой, сон, а, главное, деньги другого, еще более грязного ублюдка, который оказался ему не по зубам. Неосторожно? О, да. Может повлечь смерть? Вполне. Мой старый приятель Мозес Уиллер всегда был скор на расправу, безжалостно, даже с каким-то наслаждением, давя всех, кто смел угрожать его благополучию. Злосчастный, недалекий гомосексуалист Энди не стал исключением. Я убил его. Мне за это заплатили. Правда, разыгранный мною спектакль с нешуточными педерастическими страстями был лишь моей инициативой: мне было любопытно одним глазком взглянуть на запись, которую удалось нарыть Энди. Другого способа раздобыть ее, не вызывая подозрений у жертвы, я просто не придумал. На мое счастье самовлюбленный юнец, мгновенно и безоговорочно поверивший в то, что мог бы меня заинтересовать, восторженно проглотил наживку. Остальное было делом техники. С Мо судьба свела меня несколько лет назад, когда я после воссоединения Эмбри с его семейством еще ошивался в Вашингтоне и пару раз в неделю скуки ради принимал участие в боях без правил. Сейчас уже не имеет значения, что именно привело меня, далеко не в совершенстве владеющего боевыми искусствами, в ряды гладиаторов современности. Скажу только, что терзающая меня непрестанно страсть к саморазрушению сыграла не последнюю роль в моем триумфальном появлении на арене. Жестокие, кровавые драки не на жизнь, а насмерть, в одном из трех случаев заканчивавшиеся для моих спарринг-партнеров тяжелыми увечьями, как и самозабвенное увлечение огнестрельным оружием, были для меня своего рода отдушиной. А для Мо — возможностью хорошо заработать на подпольном тотализаторе. Он был владельцем нескольких сомнительных заведений. Я — одной из его звезд, привлекавших публику. Мне до сих пор снятся те подвалы на окраинах города, заполненные тяжелым, вязким, насквозь пропитанным солоновато-горьким привкусом крови, пота, страха и животного возбуждения неподвижным воздухом, перекошенные пьяные рыла орущей толпы, распаленной близостью чужих страданий, раззявленные в крике слюнявые рты. Вспоминается лишающая рассудка ярость и боль от ударов, заливающая глаза густая липкая кровь и то, как я сплевывал собственные зубы в заляпанный алыми кляксами, испещренный черными пятнами отколовшейся эмали грязный умывальник в раздевалке за залом, где проводились бои. Я выпускал пар, слегка ослабляя цепь, сдерживающую живущего во мне монстра. Мо Уиллер загребал барыши. За полгода я не проиграл ни одного боя. Но всегда находились спятившие от переизбытка стероидов качки, уверенные в том, что им удастся подмочить мою репутацию. И придурки, которые ставили на них, мстительно надеясь, что именно в этот раз я оступлюсь. Подсчитывая доходы, Мо был вне себя от счастья. Ему казалось, что он набрел на золотую жилу. Мне же становилось всё больше и больше не по себе, потому что казалось: еще один бой, и я окончательно утрачу способность сдерживать чудовищную ярость, которая моментально охватывала меня при виде ухмыляющейся морды моего очередного противника. За считанные секунды я терял здравую рассудительность, зверея от вида и запаха крови. Я превращался в ведомую примитивными инстинктами бестию, чудом удерживаясь в человеческом облике. Стены клетки, с таким невероятным трудом выстроенные в моем сознании, той самой клетки, что не позволяла моей животной сущности хозяйски подчинить меня своей воле, рушились на глазах. Возможно, именно это и заставило меня остановиться. Поговаривали, что мой уход с ринга вызвал у Мо приступ бешенства, граничащего с помешательством. Он даже присылал ко мне своих обезьяноподобных шестерок с предложением присоединиться к свите его телохранителей, в ответ на которое я лишь расхохотался, вызвав немую растерянность в рядах стоящей передо мной группки неандертальцев. Мне, жившему тогда по горло в грязи, смертельно не хотелось нырять в нее с головой. Слухи о безбожно протекающей крыше и откровенно садистских наклонностях Мо ходили даже не угрожающие, а просто зловещие: став одним из клевретов Уиллера, я неизбежно стал бы его рабом, превратился бы в точно такую же мразь, как мой полноправный хозяин. Тогда я, наивный идиот, еще верил, что мне удастся избежать этого превращения. Но даже сейчас, по прошествии нескольких лет, не смея отрицать, что эта метаморфоза стала свершившимся фактом, я ни секунды не сожалею о том отказе. Скорее всего, меня уже давно бы пристрелили, как шелудивого пса. Это не так сложно сделать, как кажется. Людская молва, наделяющая нас сверхъестественной живучестью, несколько привирает. Для того, чтобы убить оборотня, даже не нужно тратиться на серебряные пули. Обычных вполне достаточно, если хорошенько прицелиться в голову. Уезжая в Нью-Йорк вслед за поступившей в колледж Эрикой, я втайне вздохнул с облегчением, надеясь, что наши с Уиллером дорожки окончательно разошлись. Каково же было мое удивление, когда на одной из закрытых вечеринок Карла я столкнулся нос к носу с Мо, облепленным с двух сторон какими-то полупьяными, развязными шлюхами. Он меня вспомнил, конечно. Мы возобновили знакомство на горе зарвавшегося наркомана Энди Альвареса. Компрометирующая Уиллера запись, к слову, стала очередным подтверждением, что за прошедшие годы нрав Мо нисколько не смягчился. Скорее наоборот. Энди каким-то чудом удалось снять на видео, как Уиллер зверски избивал свою любовницу, которая по официальной версии умерла пару дней спустя в реанимации от полученных в автомобильной аварии травм. Мо не пожалел даже дорогущей машины, которую он сам же и презентовал покойной незадолго до этого неприятного инцидента. Мо вообще чурался бережливости, если требовалось прикрыть собственные грешки. В сравнении с тачкой, которую для достоверности пришлось превратить в груду металлолома, Энди стоил ничтожно мало. Так мало, что решение о его устранении созрело у Мо примерно за полторы секунды. Карл, не желавший портить отношения с Уиллером, помогавшим ему в решении каких-то щекотливых проблем, попросил меня стать исполнителем. Я озвучил цену. Мо, не размышляя долго, согласился: ему не хотелось впутывать в это своих людей. Злополучный Энди был обречен. А между нами воцарилось блаженное состояние худого мира, который, как известно, лучше доброй ссоры. Именно этому добрейшей души человеку и умудрился задолжать придурок Сантьяго. Именно к нему в офис я и направлялся, прекрасно зная, что после нашей последней авантюры он не посмеет мне отказать. Тем более, что я не собирался просить о многом. Холеная секретарша, насквозь искусственная платиновая блондинка со стеклянными глазами, облаченная в невероятно узкий костюмчик с головокружительным декольте, оглядывает меня с головы до ног рентгеновским, непроницаемым взглядом профессиональной суки. От одного ее вида у меня начинается аллергия: терпеть не могу крашеных блядей, мнящих себя холодными классическими стервами. Забывающих, что профессиональный макияж и дорогущие тряпки нисколько не маскируют их дешевую сущность и манеры обычной уличной потаскухи. Услышав мою фамилию, она растягивает накрашенные кровавого цвета помадой силиконовые губы в дружелюбный оскал. Демонстрирует белоснежные акульи клыки, такие же ненатуральные, как вываливающаяся из почти непристойного выреза грудь, и делает приглашающий жест в сторону небольшого офисного диванчика, стоящего как раз рядом с тяжелой дубовой дверью, ведущей, как я понимаю, в кабинет самого Уиллера. — Присядьте, пожалуйста, мистер Стейтон. Я сообщу о вашем визите. — Спасибо, — отвечаю я как можно любезнее, — я постою. — Как вам будет угодно, — пожимает плечами белобрысая. Тычет тонким, заканчивающимся заостренным алым когтем пальчиком в кнопку надетого на ухо селектора и вежливо пищит приторным голоском, звук которого вызывает у меня непонятный прилив раздражения: — Мистер Уиллер, к вам мистер Стейтон. Пригласить? До меня доносится почти неразличимый бубнеж. Секретарша впадает в анабиоз, как засыпающая на зиму муха, внимая указаниям босса. Молча кивает головой, неподвижно уставившись в пространство прямо перед собой. Затем выходит из ступора и, всё также слащаво скалясь, щебечет: — Проходите, мистер Стейтон. Босс ждет вас. Надеюсь, вы нас извините, но придется вас обыскать. Таков порядок, — смерив меня ледяным взглядом небесно-голубых глаз, в которых не читается даже тени вины, она делает знак маячащему перед дверью дюжему детине. Здоровенный амбал с окаменевшим от постоянной скуки и осознания собственной важности лицом на минуту оживляется. Похлопывает меня ладонями по всему телу в поисках хитроумно припрятанного ствола или еще какой-нибудь гадости. Тщательно обшаривает сумку, удивленно присвистнув при виде ее содержимого. Не найдя ничего, что могло бы угрожать бесценной жизни и здоровью хозяина, сразу же теряет ко мне интерес. Лицо его каменеет. Прижав палец к уху, точно так же, как белобрысая за стойкой три минуты назад, он бормочет в пространство бесцветным голосом: — Всё чисто. Мне становится весело. Так весело, что я не могу сдержать злорадной усмешки. Интересно, стал бы он так безапелляционно заявлять, что всё чисто, если бы знал, что за считанные мгновения я могу уделать его хозяина голыми руками так, что они всей своей гнилой конторой задолбаются оттирать ошметки мяса и кровавые потеки со стен и потолка? Все эти железки, конечно, подчас незаменимый, но вовсе не обязательный атрибут убийства. При желании я могу обойтись и без них. Я сам — оружие. Не хуже того, что изобрели за всю историю существования человечества изощренные мозги лучших его представителей. К счастью ничего не подозревающего амбала, в мои планы не входит устраивать Мо кровавую баню. В данный момент он меня меньше всего интересует в качестве хладного трупа. Пусть живет пока. Рано или поздно этого подонка всё равно кто-нибудь пристукнет, слишком много народу точит на него зуб за все его многочисленные бесчинства. Но это уж без меня. Увольте. Игриво подмигнув бесстрастному амбалу, я не спеша прохожу в кабинет и прикрываю за собой тяжелую дверь. Мо сидит в дальнем углу за невероятных размеров полированным письменным столом, изукрашенным ручной резьбой. Бочкообразное туловище его, обтянутое шелковой рубашкой психоделической расцветки, едва помещается в роскошное кожаное кресло. Пламенеет огненно-рыжая шевелюра, похожая на всполохи огня над багровой толстощекой физиономией. Поросячьи, блеклые глазки под набрякшими веками прикованы к стоящему прямо перед ним на столе монитору. Вся его монументальная фигура выражает невероятную сосредоточенность, как будто Мо прямо сейчас, сию секунду, вершит судьбы мира. Наверняка этот извращенец любуется на бесстыдно вывернутые прелести голых шлюх на каком-нибудь клубничном сайте или смотрит очередную гейскую порнушку, до которой, как поговаривают злые языки, он большой охотник. Ну что же. У каждого свои слабости. И не мне его за это осуждать. Услышав стук закрывающейся двери и мои шаги, он выныривает из бездонных глубин всемирной паутины, подслеповато щурясь в мою сторону. Толстые губы расплываются в искренней, сладчайшей улыбке. Само очарование, черт побери. Не знай я этого паскудника так хорошо, наверняка решил бы, что он действительно рад меня видеть. Вот только не рад он. Совсем не рад. Настороженный, опасливый блеск бесцветных глазок выдает его с головой. — Алекс! — восклицает Мо, привставая с кресла, чтобы протянуть мне руку. — Ты как всегда пунктуален. Ну, здравствуй, дружище! Поморщившись от этого фамильярного словечка, я, скрепя сердце, пожимаю его широкую, но неожиданно вялую, как гнилая рыба, ладонь с толстыми, мясистыми пальцами, фаланги которых заросли длинными рыжими волосками. Не спрашивая разрешения, плюхаюсь в предназначенное для посетителей кресло. Швырнув на пол сумку, вытягиваю нестерпимо ноющую ногу, морщась от боли. — Приветствую, Мо. — Болит, да? — сочувственно интересуется мой собеседник. Какая забота. Прямо отец родной. — Как обычно, — я равнодушно пожимаю плечами. — Уж сколько лет одно и то же. — Выпьешь чего-нибудь? — весело интересуется Уиллер. — А наливай! — так же весело отвечаю я. — Отчего бы не выпить с хорошим человеком? Коротко хохотнув, Мо тычет пальцем в селектор. — Аннабель, тащи коньяк. И закуску какую-нибудь организуй. Да поживее. Белобрысая с тяжелым серебряным подносом в руках материализуется в дверях спустя две минуты. Поспешно составив на стол початую бутылку, бокалы и изящное хрустальное блюдце с шоколадными конфетами, она исчезает, оставив после себя приторный, тяжелый шлейф какого-то аромата, от которого у меня моментально начинает щипать в носу. Дождавшись, пока за ней закроется дверь, Мо разливает по бокалам коньяк из запыленной бутылки темного стекла. — Салют! — провозглашает он и, не чокаясь со мной, залпом запрокидывает изрядную порцию напитка себе в глотку. Запихнув в рот кусок шоколада, он со вкусом чавкает и испытующе посматривает на меня. — А теперь выкладывай, зачем явился. Не томи. У меня мало времени. Глотнув коньяка, я задумчиво верчу в руках пузатый бокал на тонкой ножке, рассматривая, как причудливо переливается прозрачная, золотистая жидкость на самом его донышке. Мо нетерпеливо покряхтывает, раздосадованный затянувшейся паузой. — До меня дошли слухи, — наконец, произношу я, — что некий персонаж с дурацким именем Сантьяго задолжал тебе энную сумму. И, как бы это поточнее сказать… Не очень-то горит желанием вернуть ее законному владельцу. Оторвавшись от созерцания жидкости в бокале, бросаю исподлобья беглый взгляд на своего собеседника. На лоснящемся лице его отчетливо проступает нескрываемое облегчение, настороженный блеск поросячьих глазок сменяется пытливым, почти ребяческим любопытством. Понятия не имею, чего Уиллер ожидал от моего визита, но, очевидно, что готовился он к гораздо более зловещим пакостям, нежели чем безобидные разговоры о его должниках. — Допустим, — расслабившись, благостно щерится Мо. От выпитого коньяка физиономия его пылает, как начищенный медный таз. Сейчас он как никогда напоминает раскормленную, сытую хавронью, развалившуюся в грязной луже под лучами ласкового солнышка. — Есть такой. А тебе какая печаль, Алекс? — Это я тебе позже объясню, Мо, — отвечаю я, рассматривая свои ногти. — Скажи мне, что ты планируешь с ним сделать? Мо откидывается в натужно скрипнувшем кресле, сцепляя пальцы в замок на необъятном животе. Щурясь как довольный кот, обожравшийся сметаны, лукаво смотрит на меня. Наш обмен хитрыми, многозначительными взглядами начинает меня бесить. — Стейтон, ты меня пугаешь, — похабно хихикает он. — С каких это пор тебя интересуют мальчики? — Мальчики меня мало волнуют, — лениво цежу я, пропуская скабрезность мимо ушей. — А если и волнуют, то не твое это дело. Ты что, решил блюсти мою нравственность, Мо? И всё-таки…Что будешь делать? — А ты как думаешь? — глумливо вопрошает он. — Для начала я, конечно, попытаюсь получить назад мои деньги. Если не отдаст, тут уж без церемоний, сам понимаешь. Видишь ли, в чем дело… — Мо на мгновение умолкает, подбирая слова, — у этого Сантьяго девка имеется, деньги они занимали вместе. Не отдаст он, придется потревожить ее. — Ясно, — я сдержанно киваю. От упоминания Эрики и совершенно недвусмысленной угрозы в ее адрес болезненно сжимается сердце. Подняв с пола небрежно брошенную сумку, я одну за другой достаю из нее перетянутые банковской бумажной опояской плотные кирпичики банкнот и складываю их на стол перед носом остолбеневшего Мо. Пятнадцать ровных кирпичиков. Сто пятьдесят тысяч долларов стодолларовыми купюрами. — Что это? — изумленно спрашивает он. — Это деньги, — усмехаясь, отвечаю я, — не признал что ли? Сто пятьдесят тысяч. Эти двое должны тебе именно такую сумму? — Ты поразительно хорошо осведомлен, Стейтон, — Мо подозрительно покачивает головой, с вожделением посматривая на бело-зеленые пачки. — Но я всё равно не догоняю, причем тут ты. Какого хрена тебе рассчитываться с долгами этого недоноска? — А я не с его долгами рассчитываюсь, друг мой, — злобно оскалившись, отвечаю я, — а с ее. Та девка, как ты очаровательно выразился, моя сестра. А это, — тут я демонстративно тычу пальцем в лежащие на столе деньги, — моя плата за то, чтобы твои отморозки оставили ее в покое. Раз и навсегда. Я доходчиво изъясняюсь? — Вполне, — удовлетворенно кивает он, жуя собственную губу. — Сестра, говоришь… Плохо ты следишь за своей сестрицей, Алекс. Баба дома должна сидеть, а не по игровым заведениям таскаться и чужое бабло разбазаривать. Толстяк задумывается, похлопывая себя мясистыми ладонями по отвислому брюху, которое от его прикосновений колышется, как жидкий студень. Шлепает губами. Потом одним хищным, почти изящным движением сгребает пачки в верхний ящик стола. — Заметано! — радостно заявляет он. — Чего не сделаешь для старого друга? Считай, что мы в расчете. Я сейчас же отзову людей. Сухо кивнув, я достаю из сумки еще пять одинаковых пачек и медленно двигаю их в его сторону тыльной стороной ладони по гладкой полированной поверхности стола. — А это за что? Проценты что ли? — безразмерная туша Уиллера колышется от смеха. — Так я с тебя процентов не возьму, Стейтон. Обижаешь. — Спасибо на добром слове, — отвечаю я, — но это не проценты. Это аванс, Мо, за одну услугу, которую оказать мне можешь только ты. Ты в курсе, где сейчас находится этот Сантьяго? — Разумеется, в курсе. Мои парни звонили недавно, доложили, что эта сука прячется в мотеле на выезде из города. Неужели ты думаешь, что я просто так отпущу человека, который мне должен? Зачем тебе этот червяк? — Дело в том, Мо, что парень меня оскорбил. Почти смертельно. Я таких вещей не прощаю, я же не мать Тереза. Перед глазами вновь возникает изуродованное лицо Эрики с окруженными багровыми кровоподтеками, заплывшими от побоев глазами. — Ну, так замочи его, и дело с концом, — Мо сыто ухмыляется. Мне кажется, что еще чуть-чуть, и он начнет облизываться от удовольствия. — Фи, как пошло, — фыркаю я. — Зачем сразу мочить? У меня есть другие соображения на этот счет. Скажи, ты всё еще в дружеских отношениях с Юргеном? Сложив ладони шатром, Мо недоуменно взирает на меня. Пальцы его мерзко шевелятся, словно живут отдельной от остального тела жизнью. Постепенно его жирная физиономия озаряется проблеском догадки. Он начинает сипло хохотать, задыхаясь и повизгивая. У него даже слезы выступают на глазах от неожиданного приступа веселья. — Алекс, ты серьезно? — спрашивает он, всё еще всхлипывая, похрюкивая и утираясь. — Ты хочешь, чтобы я отдал его Юргену? — Да, — отвечаю я устало, — я хочу, чтобы ты отловил этого недоноска и отдал его Юргену. В вечное пользование, — на слове «вечное» я делаю особенно ощутимый акцент. — Отлично! — деловито произносит он, радостно потирая руки. — Такого даже я бы не придумал. Бедный мальчик. Лучше бы ты просто замочил его. Я тебе уже говорил, Стейтон, что ты отморозок? — Неоднократно, — я улыбаюсь только краешками губ. — Сделаешь? — Сделаю. Вот прямо сейчас и сделаю. Мо сгребает своей лапищей со стола мобильный телефон, набирает номер, коротко, рублеными фразами отдает указания своим шестеркам, которые, очевидно, в данный момент пасут Сантьяго. Одновременно прячет в стол честно заработанную наличность. Нажимает на кнопку отбоя и молодцевато, но с известной долей издевки рапортует: — Готово. Юргену я сам позвоню. Так уж и быть. Проглотив остатки коньяка, я поднимаюсь с места и протягиваю ему руку. — Спасибо за выпивку. У меня всё, Мо. Не смею больше задерживать. Надеюсь, предмет нашей беседы останется между нами. — Даже не сомневайся, друг мой, — с трудом оторвав обширную задницу от кресла, Уиллер по-прежнему вяло пожимает мою ладонь и тут же плюхается обратно, — даже не сомневайся. Я — могила, — он опять похабно хихикает, укоризненно покачивая огромной рыжей головой. И добавляет с неподдельным восхищением: — А ты всё-таки отморозок… Выйдя на улицу, я полной грудью вдыхаю ледяной осенний воздух, который, даже пропитанный едкими выхлопами текущих непрерывным потоком разноцветных машин, кажется мне кристально чистым после чудовищной какофонии ароматов, витающих в офисе Уиллера. Кружится голова. Сев за руль своей машины, я откидываюсь на подголовник, устало закрывая глаза. Пытаюсь отыскать в своей душе хотя бы тень раскаяния, но не нахожу. Пусто. Пусто… Говорят, прощение способно озарить заблудшую душу нездешним светом. Говорят, прощающий подобен богу, а месть, какой бы сладкой она ни была, никогда не приносит долгожданного облегчения, добавляя лишний груз и без того отягощенной непосильным бременем ненависти душе. Пусть так. Пусть я не умею прощать. Пусть для того, что я сделал, нет и не может быть искупления. Я готов ответить. За все, что совершил сегодня. За кровь еще одного человечка, обагрившую мои руки. За его пока еще непролитые слезы. И я буду держать ответ. Перед богом, если он есть. Не перед людьми. Люди — пешки. Они не поймут. Знаю, что Мо сдержит слово и отдаст Сантьяго в цепкие лапы старого извращенца и шовиниста Юргена — хозяина нескольких подпольных борделей для богатеньких, изнывающих от скуки гомосексуалистов, скрывающих от любопытных зевак и желтой прессы свои пагубные пристрастия. Долго парнишка там не протянет. Сначала его посадят на иглу, а потом, может быть, пару лет спустя, когда он потеряет товарный вид и остатки мозгов, выбросят на улицу погибать. Мне всё равно. Боже, ну почему мне всё равно? Открываю глаза, бездумно следя за торопливо бегущими куда-то людьми по ту сторону затемненного стекла. Одинаково хмурые лица, сосредоточенные движения, суетливое мельтешение толпы. Поворачиваю ключ в зажигании, и машина тут же отзывается заглушаемым звукоизоляцией послушным, утробным урчанием двигателя. Где-то там, за упорядоченным нагромождением металла, бетона и стекла, в непролазных дебрях раскинувшегося на многие километры ненавистного города, ждет меня одинокая, испуганная девочка. Моя судьба. Наверное, я лгал самому себе, утверждая, что совсем не умею прощать. Пока есть хотя бы один человек, которому я согласен простить что угодно — ложь, предательство, невыносимые муки — я не безнадежен. И, возможно, нестерпимо яркий, но не обжигающий, живительный луч осветит когда-то и мою зачумленную душу. Ведь если любовь, что живет во мне — не свет, что же тогда свет?
