Утро в Винчестере

Занятие с учителем Томоей завершало учебную неделю. Пятница. Класс L спустился в большую, ярко освещенную столовую. Во внутреннем дворе остальные дети уже давным-давно радовались выходным: мальчики играли в футбол, девочки звонким хором болели за любимую команду. Несмотря на то, что столовая давно опустела, Эловцы (как их прозвали обычные учащиеся) всегда обедали в месте, специально для них отведенном. Они считались элитой. Классная руководительница была уже тут как тут. Лайт меньше всего желал сейчас ее присутствия, но она, немедленно подсев за столик к нему и Томми, и принялась их спрашивать, как прошла первая неделя. Высокая, в строгом зеленом платье и очках с узким ободком, дотошная до невозможности, мисс Террер очевидно намеревалась просидеть с ними весь обед. Лайт снова пожалел о том, что он староста. Рюдзаки не присоединился к остальным. Он разговаривал с одной из кухарок, которая вручила ему коробочку с обедом. Последние два дня он не обедал с остальными, а сразу же после занятий забирал еду и удалялся к себе в комнату 25. Заметив Рюдзаки, Террер вдруг прервала допрос и устремилась к нему. Лайт ожидал, что она заставит Рюдзаки остаться, но вместо этого она лишь одобрительно закивала и ушла вместе с ним. Все девять человек вытянулись вперед, глядя им вслед. – Слава Богу! – демонстративно вздохнул Томми, приложив руку к груди. – Как же с ней тяжело! – Она повела мелкого к себе в офис, – заговорщическим тоном произнес Уилл. – Он со вторника пропускает уроки математики и английского языка. – Откуда ты знаешь? – изумился Томми. – Мой друг учится вместе с ним. Он мне и не такое про мелкого рассказывал. Мелкий пару раз спорил с учителями, и на уроках все время отвлекается. Он еще не дорос до учебы. - Да, он нам точно не ровня, – подхватил двенадцатилетний Эрни, американец. - Молоко на губах не обсохло. – А вы видели, как Рюдзаки решил посоперничать с Алленом? – возбужденно воскликнул Томми. – Вот это было зрелище! – Что!? – теперь все взгляды обратились в сторону Лайта. Тот подавился яблочным соком. – Ничего подобного, – промолвил он холодно. – Рюдзаки просто не согласен с моей точкой зрения на Киру. – Да ладно тебе! – Томми махнул рукой. – Не слушайте его, он просто притворяется. Они с Рюдзаки объявили друг другу настоящую войну! Лайт не поддерживал и не опровергал слова Томми. Но, пока тот в красках описывал преувеличенно важное событие всему спецклассу, он молча продолжал ковырять вилкой салат. «Томми, - мысленно повторял он снова и снова, – скажи спасибо, что я не Кира». *** Это случилось уже в понедельник рано утром, когда начинались обычные занятия. Никто этого не предвидел, никто ничего не знал. Лайт и его одноклассники стихли, услышав тонкий, пронзительный крик, доносящийся с первого этажа. Этот крик тянулся долго-долго, а потом ослаб, прервался, и вслед за тем поднялся настоящий рев. У кого-то была истерика. До начала занятий оставалось десять минут; Лайт невольно поддался остальным, поспешил вниз. На первом этаже уже собралась толпа зевак. Они окружали офис мисс Террер – на почтительном расстоянии, словно опасаясь, будто доносящиеся оттуда вопли опасны для жизни. Откуда не возьмись, выскочил Уилл и храбро залез прямо в офис. Вслед за этим дверь распахнулась, и мисс Террер возвысилась на пороге, грозная, в привычном темно-зеленом костюме. Одной рукой она держала Уилла за шкирку, как непослушного щенка. Ребята отпрянули назад, и в офисе Лайт заметил одну из младших учениц класса L. Та тряслась всем телом, мокрое, красное лицо было перекошено. Сразу не узнать. Рене, сестра Уилла. Мисс Террер вытолкнула Уилла за дверь и приказала всем остальным немедленно разойтись. Поправив очки, она устремила свой взор на Лайта и Томми. – А вам пусть это служит примером! Помните, кто вы есть и зачем вы здесь учитесь! Лайт и Томми в страхе застыли. – Уходите немедленно! Дверь захлопнулась перед самым их носом, будто пасть капкана. Плач снова стал приглушенным. Уилл одиноко стоял в коридоре, не желая оставлять младшую сестру на растерзание классной руководительнице. Когда Лайт сворачивал за угол, он заметил, как Уилл не удержался и тоже заплакал, только неслышно. Вот так этим утром произошел первый отсев. Рене вылетела из класса L за то, что попросила Уилла помочь ей с домашней работой. Она нарушила запрет учиться самостоятельно. – Для всех нас – для Чарльза, для меня и, разумеется, для L это огромное разочарование. L возлагал на эту ученицу высокие надежды. О-очень высокие. Увы…. Девочка была способна, однако не понимала, кто она и зачем она здесь находилась. Вы ведь уже совсем взрослые, умные ребята, вы не будете бегать и верещать: «сделай мне то, сделай мне это!» – голос у мисс Террер поднялся почти до писка. – Напоминаю… Вы стали взрослыми раньше, чем дети вашего возраста, которые живут за стенами приюта. Вы не такие как они. Помните об этом! Мисс Террер в красках расписывала происшествие уже пол-урока, но Лайту все меньше хотелось ее слушать. Лайт сам верил, что он не такой как все, и что он умней непутевой Рене. Но некий страх все не давал ему покоя: страх знания более глубокой правды. На словах все звучало хорошо, однако зрелище, представшее перед ним утром, было похоже скорее на кошмар, чем на нечто поучительное. Лайт помнил только ее страшный взгляд сквозь сверкающие стекла очков. И зареванную Рене. Мисс Террер решила пошутить. Это оказалась оскорбительная шутка, но все самодовольно засмеялись, кроме Рюдзаки, очевидно равнодушного ко всему, и Уилла, который едва сдерживал слезы. Лайт ответил на шутку осторожной улыбкой и слегка покосился в его сторону, боясь, что тот увидит. Но Уилл видел перед собою только мисс Террер и терпел молча. Через двадцать минут после начала урока мисс Террер, наконец, решила начать новую тему. Она вывела ее на экране, и урок продолжился дальше, будто ничего такого и не произошло. Лайт добавлял в тетрадь строчку за строчкой, стараясь, чтобы рука не дрожала. Уилл ничего не записывал. Вскоре Уилл что-то произнес. Никто не мог разобрать сказанного. Мисс Террер напомнила, чтобы он поднимал руку, прежде чем говорить, и не мямлил себе под нос, как ребенок. Уилл судорожно дышал, пытаясь собраться с силами, но, когда его губы зашевелились, заиграл звонок. – Так что там у тебя? – Н…н-ничего. – Как это ничего? Уилл передернулся, и вдруг на глазах Лайта обратился в саму ярость. - НИЧЕГО! Совсем ничего! Вы просто ужасный человек и отвратительный учитель! Если быть L значит.… Если L одобряет вашу политику, я не хочу становиться L! Я ухожу! Сам! Миссис Террер сразу же кивнула в знак согласия. – Разумеется, ты свободен. Раз мои слова для тебя впустую, можешь последовать за сестрой уже сегодня. Но я надеюсь, что ты принял это решение, заботясь именно о своем, а не о ее будущем. После урока я отведу тебя в свой кабинет. Лайт приспосабливался к одновременному обучению в основном классе и на отдельных дополнительных уроках для Эловцев. После окончания обычных занятий в первой половине дня он выбегал после обеда на улицу, накинув пальто. Он разглядывал небо и морально готовился к началу второй части программы – гонок за выживание. С тех самых пор… никто не хотел проигрывать. Никто не помогал никому. И не предлагал свою дружбу. В классе всегда царила почти осязаемая агрессия. Одна ошибка, одно неправильное суждение – и по тебе ядовитыми змеями уже ползали хищные взгляды. Соперник горел желанием продемонстрировать, что он умней и знает самый правильный ответ. Только я лучший - таков был образ мыслей каждого. Все учителя закрывали глаза на происходящее. Некоторые, в частности мисс Террер, даже поощряли разгорающиеся военные действия и подливали масла в огонь. Они могли при всех унизить ученика а позже не вмешивались в стычки после урока. Они считали, что дух соперничества очень полезен. А меж тем одноклассники менялись: из них теперь «вылезало» самое страшное, самое худшее, что только они могли прятать в своей душе…. Лайт раньше верил, что кроме него все люди, что снаружи, что внутри одинаковые. Он понял, как опасно заблуждался. Лайту был возмущен до глубины души. Какими бы не были методы обучения наследников L, он не мог с ними полностью примириться. Лайту претила атмосфера раздора между людьми, которые будто только вчера сидели вместе во время обеда. Теперь же каждый пользовался тем, что на десятерых Эловцев полагалось десять столов, и принимался за свой ленч в гордом одиночестве. Лишь Томми и Кьена не оставляли Лайта. Было очевидно еще с самого начала, что Эловцы вместе хороводы водить не будут. Это было хотя бы естественно. Но к отношениям внутри класса прикладывали руку учителя, а это абсолютно всё меняло. Реальность терялась, обращалась в циничную фальшь. Он вспомнил…. На своем первом занятии учитель Томоя словно хотел намекнуть классу о том, что им предстоит. Думать своей головой…. Самостоятельность…. Отсев…. И пускай Томоя игнорировал вражду в классе, он один относился к ученикам крайне уважительно. Томоя был также еще одним человеком, который, помимо классной руководительницы, объяснял им правила игры в борьбе за титул L. Но учитель действовал совсем не так, как мисс Террер. Та лишь расхваливала нынешнего L, приравнивала его к символу Справедливости, обещала, что его наследник получит власть и неслыханные блага. Даже показала на своем первом занятии какой-то пафосный фильм про работу всех L на протяжении всех лет. Но сразу за этим учитель Томоя вернул класс обратно с небес на землю, сосредоточив внимание на обратной стороне медали. Он объяснил, что быть L означало в первую очередь серьезный труд и большую ответственность. Никакая власть и деньги не помогли бы справедливости восторжествовать, если бы не логика. Самостоятельность. Умение думать своей головой. И использовать истину во благо других. Эловцы, тем не менее, презрительно относились к профессору Томое. Хотя вначале он произвел большое впечатление на класс, оказалось, что ему не хватало харизматичности и красноречия мисс Террер. Чувством юмора Томоя тоже не блистал, он вел уроки слишком скучно, «по-взрослому». И хотя его тихий голос заставлял детей вести себя послушно, они воспринимали Томою только как живое средство передачи учебного материала. Не более. Готовясь ко второму занятию по делу Киры, Лайт с трудом мог заставить себя пересмотреть документальный фильм, который вводил его в неприятный гипноз. Он часто нажимал на паузу, после чего заходил в соседнюю комнату к Томми, который отвлекал его разговорами на другие темы. Всех Эловцев поселили на одном этаже, скорее всего для того, чтобы ощущение гонки сохранялось и в свободное время после занятий и просачивалось сквозь стены. Когда до отъезда в приют Лайт нашел в апартаментах Чарльза профили будущих учащихся класса L, он сделал копию файла. Сейчас флешка с тайной информацией лежала в его комнате, бережно спрятанная на самом дне сумки. Он даже не вытаскивал ее: легко смог запомнить все наизусть и даже собрал новые факты, которые сам разузнал. На протяжении первого месяца Лайт мысленно возвращался к этим профилям, ему казалось важным понять, отличаются ли Эловцы от остальных приютских детей только лишь умом, или же было что-то еще. Единственной незнакомой переменной оставался младший ученик Рюдзаки. И не только потому, что данные о нем оказались в руках Чарльза уже после того, как Лайт смог бы до них добраться: Рюдзаки сам по себе был загадкой. Он бродил по приюту, как привидение, вечно молчаливый и далекий ото всех – но неизбежно привлекающий внимание. На уроках он ничем не отличался от остальных, все так же отравлял жизнь одноклассников ядовитыми словами, да светился чувством собственного превосходства. Но Рюдзаки ни в ком не видел соперника, кроме Лайта. И когда Лайт выступал с ответами или же ошибался (что случалось крайне редко), Рюдзаки бросался в атаку первым, прежде чем кто-либо успевал открыть рот. Лайт не сомневался, что Рюдзаки смышленый. Казалось, его тщедушность и физическая слабость были от того, что вся энергия тела уходила в мозг. Но это не помогало Рюдзаки в учебе. Хотя такие сложные темы как высшая математика и Дело Киры являлись его коньком, Рюдзаки, как самому младшему, видимо, не хватало опыта в самом процессе обучения, и это влияло на успеваемость. Он не умел слушать то, что ему было неинтересно, неправильно делал домашнюю работу, а чаще не делал ее вообще, если уже знал материал. Изъяснялся Рюдзаки нескладно, будто прежде общался только с книжками. А еще у него были детские привычки: совать палец в рот, сидеть на стуле на корточках, и грызть сладкое, которое он всегда хранил в карманах джинсов. Судя по тому, как нападки Эловцев здесь не имели эффекта, эти привычки были неискоренимы. К концу первого месяца Лайт привык. Он обезопасил себя тем, что прекрасно учился и, несмотря ни на что, проявлял ко всем неизменную доброжелательность. Придраться к нему было трудно, оставалось только завидовать. Лайт все равно верил, что войдет в первую пятерку. Для него соперников не существовало. Однако, к своему удивлению, он начал уставать. И «двойная» учеба и тяжелая обстановка в классе L незаметно его выматывали. Лайт внешне легко справлялся с трудностями, но каждый прожитый день откладывался в его душе тяжелым грузом. Он все больше разочаровывался. «Мои одноклассники воображают себя непонятно кем, и верят, будто все решают сами и их не провоцируют», – размышлял он. – Живу среди идиотов». Рюдзаки тем временем скатывался на грань вылета. Лайт ведал, что Рюдзаки, несмотря ни на что, дополнительно пошел в секцию каких-то боевых искусств и взялся за японский язык, будто французского трижды в неделю ему было мало. Теперь Рюдзаки уставал больше всех после окончания учебного дня а на недавних занятиях то впадал в дрему, то делал глупые ошибки. Лайт понимал его ситуацию, но послаблений все равно не делал. Последняя неделя сентября. За окнами расцветала нежными красками осень, в классе учителя Томои экран демонстрировал шесть фотографий с мертвыми японскими преступниками. Головы детей поворачивались вслед за указкой. – ….Первый выбрался из камеры в уборную. Второй порезал пальцы и нарисовал на стене пентаграмму. Поведение других трех не отклонялось от нормы. Шестой оставил предсмертную записку. Лайт поспешил высказаться. – Возможно, Кира также мог управлять людьми. – Точнее, – подхватил Рюдзаки, – раз Кира мог контролировать время смерти, значит, он, возможно, был способен управлять действиями жертв перед смертью. Лайт признавал: только занятие по делу Киры доставляло ему удовольствие. Вместе с Рюдзаки они не просто обменивались выпадами, но и создавали теории, и никто – никто – не мог встрять. Не обгоняли их двоих по скорости догадок. Лайт возразил: – Тогда если эти поступки были приказом Киры, что же они могут значить? Нет ничего странного в том, что Яданака оставил записку, а Кейдзю нарисовал символ. Йеда захотел сбегать в уборную потому, что, наверное, его раньше не пускали… – Кира проводил какие-то тесты. И он надеялся получить результаты через прессу, или кого-то из отдела полиции. – Тогда смысл этих тестов заключался в том, что Кира хотел проверить, насколько он может контролировать действия жертв перед смертью. – Скорее всего, – продолжил Рюдзаки. – И возможно, за этим желанием скрывался какой-то план. – План убийства особо важной жертвы. – Я предполагаю, ФБР-овца. – Вряд ли, ведь Кира убивал только преступников. – А как же «детектив» Линд Тейлор? Учитель Томоя поспешил остановить их: до конца урока оставалось всего три минуты. – Взгляните все, пожалуйста, на предсмертную записку Янадаки. Что вы могли бы отметить? Лайт и Рюдзаки стихли. На экране вспыхнул измятый кусок бумаги, исписанный неровным почерком. Первая строчка была длинной, вторая почти сразу же обрывалась и заканчивалась ниже. Преступник по неясным причинам разбивал предложения на части, хотя все послание могло уместиться на пяти строках вместо восьми. – Яданака мог знать, что его убьют. Он был как-то связан с Кирой, знать его лично. – Отозвался Томми. – Все так и было. – Отчеканила Кьена. – Зная, кто такой Кира, он, вероятно, оставил предостережение для человечества. – Вовсе нет. – Пробормотал Рюдзаки с нескрываемым торжеством. – Эта записка не для человечества. – Она для L! – Воскликнул Лайт удивленно. Теперь он тоже разглядел скрытую «шестую» строку. - «L, запомни!» – А что он должен был запомнить? – любопытствовал Рюдзаки. – Если, скажем, Кира советовал L запомнить эксперименты... Потому что они были началом чего-то большего, что L должен был предвидеть и предотвратить? – Наверное, Кира отправит еще записки, – предложил Лайт. – Так он будет переписываться с L. После окончания занятий Лайт сказал Томми и Кьене, что придет на обед немного позже. Когда все уже ушли, один только Рюдзаки сидел в коридоре, прислонившись к стене. Он делал передышку и был заметно вымотан. Лайт стоял рядом с ним, глядя на его большую, опущенную голову. Была не была. – Рюдзаки… Я, как староста, предлагаю тебе не изводиться. Лица Рюдзаки не видно. И реакции тоже. – Я считаю, что ты умный, что ты можешь многого добиться. Но ты слишком много на себя берешь. Так ты будешь еще больше отставать. В этом семестре сейчас главное не попасть на последнее место, а позже ты подрастешь и сможешь поправить успеваемость, чтобы конкурировать со мной. Рюдзаки едва заметно дрогнул. – Я знаю, почему ты не обедаешь с остальными, – продолжил Лайт. – Ты забираешь обед у кухарок и уходишь в свою комнату, чтобы одновременно есть и делать домашнюю работу. Я вижу свет в твоей комнате по ночам. Ты почти не спишь. Я не хочу, чтобы наше соперничество усугубляло положение дел. Я предлагаю мир. Лайт протянул ему руку. Рюдзаки сидел-сидел, а потом медленно поднялся, и на лице его была злая улыбка. Он даже не взглянул на Лайта и его открытую ладонь, просто подобрал свою сумку с учебниками и побрел к лестнице. Лайт смотрел ему вслед. Его вдруг охватило возмущение. – Рюдзаки, ты совсем дурак, что ли? Всем сейчас нелегко! Рюдзаки помедлил. – Нелегко, да? Твоя надменность говорит об обратном, Аллен. Он вяло оглянулся на Лайта, его темные глаза ничего не выражали. *** – Ты будешь Кирой! – Я? – А мы – твои жертвы. Лови! Мэй, Рем, Кьена и Томми рассыпаются в разные стороны. Лайт мчится вслед за Рем, жухлая трава под его ногами скрипит, а в воздухе, среди старых деревьев порхают, будто бабочки, желтые листья. Они играли в уютном осеннем царстве полутонов. Он замечает, как за деревом прячется Мэй. Она, наверное, хочет, чтобы он поймал ее. Лайт подкрадывается к стволу поближе, застывает, будто хищник, затем резко бросается вперед. Как только его пальцы касаются ее плеча, Мэй громко взвизгивает, под пальтишком ее нежно-розовая юбка кружится, загорается искорками. – Ах! Одну руку Мэй кладет себе на сердце, вторую красиво закидывает над головой, будто балерина. Ее тельце сгибается в легкую дугу, и она падает прямо в кучу кленовых листьев. Сердечный приступ. – Аа-ал, давай, лови меня! – раздается позади подбадривающий крик Томми. Мэй уселась, поправляя оборки, и подбросила вверх охапку листьев. – Смотрите! Она смеялась, а листья сыпались прямо на ее золотистую головку. Лайт обернулся к Томми, который сидел в ближайших кустах вместе с Кьеной. Даже они, изучающие дело Киры, не вдумывались в ее содержание. Просто старались выучить все факты на «отлично». Лайт притворился скучающим: – Давайте сыграем во что-нибудь другое. *** – Воспринимай это как игру. – Чарльз вращался в своем кожаном кресле налево и направо, нервно щелкая авторучкой. – Все, что от тебя здесь нужно, так это победить. Правила просты, понимаешь, они очень просты. Чай в фарфоровой чашке Лайта был слишком крепкий. Почти непрозрачный. – Я говорю совсем о другом. – Мальчик мой, ты получил высший балл за сентябрь. Я вижу, как ты уже взрослеешь, как у тебя все получается. Я очень горжусь тобой. – Послушай, Чарльз… – Я уверен, ты еще просто не привык. Не капризничай. Не ты ли рассказывал родителям, как тебе скучно в школе, что тебя окружают глупцы и бездельники? Разве ты наконец не получил то, чего всегда желал? Теперь ты действительно лучший ученик. Ты обошел настоящих соперников. В условиях максимальной нагрузки можно развить свой потенциал до самого предела…. Лайт понимал, что Чарльз увиливал от ответа. Чарльз, его единственный наставник и опекун. Впрочем, разве он не прав? Лайт ведь остался лучшим учеником, предметы были интересными, а те проблемы, о которых он беспокоился, по сути его не касались. У него было все, что нужно. Он сжал обеими руками теплый фарфор. *** Покидать постель по утрам невозможно. В октябре рассветает позже, квадрат комнаты наполнен мраком. Хочется спать потому, что одна мысль о предстоящем дне отнимает всякую охоту вставать и продолжать бесконечное кручение по спирали. Лайт лежит, повернув голову набок, изучает мутное зеркало на противоположной стене. Он сам себя уже не узнает. В последнее время его чувства притупились. И мысли тоже. Мокрая асфальтовая дорожка покрыта мертвыми листьями, сквозь их узоры можно разглядеть темное отражение неба. Лайт ступал по небу у себя под ногами. Дорожка привела его на пустую детскую площадку. Там в одиночестве раскачивалась на качелях Мэй. Она могла радоваться жизни в любую погоду. Лайт не понимал, зачем дальше продолжать дружить с Кьеной и Томми. В глубине души он никогда не считал их настоящими друзьями, но раньше с ними было легко, они помогали избавиться от одиночества и ненадолго забывать прошлое после переезда в приют. А еще Томми и Кьена не доставляли хлопот. Сейчас же, спустя полтора месяца на военном поле спецкласса, от их прежних характеров мало чего осталось. Но Мэй не изменилась, и в эту холодную октябрьскую минуту ее душевная простота и доброта казались даром Божьим. Он наблюдал за тем, как ее светлые волосы покрывали ее спину, ее лицо при полете назад, а затем, когда она неслась вперед, они струились по ветру…. Он не успел поддался порыву заговорить с ней по душам. Невдалеке возник мрачный, высокий силуэт Рем. Медленно но верно девочка подошла и замерла напротив качелей. Она казалась старше своих лет, сутулая и тощая. Лайт спрятался за деревом. – Мия, – сказала Рем. Она знает настоящее имя Мэй? Даже так? – Приве-ет! – Мия, уже холодно. Ты заболеешь. Пошли в дом. – Вовсе нет! Я качаюсь. Смотри, как покраснели мои щеки! – А если бы... – Рэм сгробилась чуточку сильнее, – если бы Аллен сказал тебе пойти в дом, ты бы пошла? Мэй засмеялась легко и искренне, будто не было в мире печали. – Хватит уже ревновать. Аллен просто Аллен, таких много. А ты у меня одна. Она взлетела на качелях в воздух и спрыгнула в сторону Рэм. Золотистые волосы и яркая одежда заискрились на солнце, будто Мэй была скоплением хрусталиков в калейдоскопе. Железные цепи на качелях зазвенели. Ножки неслышно коснулись земли, как у птицы, а белые руки крепко обняли скорбную фигуру. – Ты единственная на целом свете! Ты всегда была со мной, ты никогда меня не предавала. - Она зашептала: - А если кто-нибудь посмеет захотеть украсть и разбить твое сердце, представь себе, что оно надёжно спрятано в моей собственной груди, как в сейфе. Потому что я никогда не дам тебя в обиду! Ты мне дороже всех. Давай, пойдем! Лайт держался тихо, ничем не выдавая своего присутствия, и долго смотрел вслед уходящей парочке. Он убрал замерзшие руки в карманы и пошел обратно. На опустевшей площадке остался только ветер. *** Жестокий триумф. Лайт стоит в кабинете Чарльза, у самой двери, и вдыхает сигаретный дым. Вся комната полна дымом. – Да-да, я рад за тебя! Не сомневался, что ты останешься первым. – Завтра 5 ноября, день Гая Фокса. Мисс Террер сказала, что мы поедем праздновать в город. Это здорово. Я давно хотел увидеть Винчестер, ведь я живу здесь так давно. Ненавистно давно. Лицо Чарльза плохо видно, к тому же он беспрестанно бегает по офису. Лайт говорит вежливо, но твердо. Он тот, кто заслужил право на завтрашний день как никто иной. – Но я хочу попросить тебя об одолжении. – Прости, сейчас я ничего не могу для тебя сделать, я очень занят! Иди… и хорошенько отдохни завтра. – Я хочу в Лондон, Чарльз. – Зачем? – Завтра выходной, и все поедут в Винчестер. А я поеду в Лондон. – Нет, это исключено! – Ты ведь тоже едешь в Лондон. Я не стану для тебя обузой. Чарльз замотал головой, будто пытаясь сбросить с себя навязчивое бремя. Его усики нервно передернулись. – Так мы едем? Чарльз подбежал к Лайту и замахал руками: – Хватит нести околесицу! Представь себе: ты едешь в Лондон, и на следующий же день об этом знает весь приют! Так же несправедливо, что все дети едут в Винчестер, а ты куда-либо еще. – Это справедливо. Я лучший ученик. – Нет, это не имеет никакого значения! Меня будут осаждать, а ты станешь всеобщим изгоем! – Никто об этом не узнает! Я никому не скажу! – Ты замечательно отпразднуешь и в Винчестере, со своими одноклассниками! – Я не хочу праздновать! – Отдохнешь и здесь! – Я не хочу отдыхать! Я хочу с тобой в Лондон! – Аллен, тьфу, Лайт, ты никуда – со мной – не едешь! – Тут Чарльз совсем рассвирепел, даже охрип от крика. –Уходи уже и перестань меня злить! Вон, вон! Лайт испуганно съежился и в следующий момент сам не заметил, как оказался за дверью. Он развернулся и принялся барабанить по двери кулаками, наплевав на все. – Впусти меня, слышишь! Я имею право ехать! Я никуда не буду следовать за тобой, мне это не нужно! Оставь со мной шофера, да хоть одного брось, я поеду туда, где мои родители! Я имею право! Я имею право! «Это все, что у меня осталось». Дверь распахнулась, отметя Лайта в сторону. Чарльз больше не был похож на себя, ни капли прежней мягкости и любезности не отображались на его искаженном лице. – Еще одно слово и ты вылетишь в обычный приют. Дверь захлопнулась обратно. – Чарльз? – ошарашено прошептал Лайт. – Ты…чего? Он не мог поверить в то, что услышал. Не может быть…. Бред какой-то… Долго, очень долго, стоял он в коридоре, не желая уходить. Лайту казалось, будто все это ночной кошмар – и предательство Чарльза, и сегодняшнее утро. И если сдаться, отступить, то кошмар осуществится, отравит реальность, и завтра станет вчера. Прожитые дни будут повторяться дальше. Он же имел право. Он был самый умный, гениальный, самый успевающий. Он не просил подарков или привилегий. Всего один день вне Винчестера. Разве это много? Прошло 15 минут. Возможно, больше. Внутри этих опостылевших стен время измерялось исключительно по расписанию занятий. Лайт больше не знал, куда ему идти. Только не в свою комнату, ни за что. На улице…. На улице снова эти надоедливые, чужие люди. После того, как он весь оставшийся октябрь надеялся поехать в Лондон и жил этой надеждой…. Больше ничего не осталось. Неужели можно только закрыть глаза, чтобы не видеть окружающей его тюрьмы?! Будь он проклят, этот Чарльз. Все, все будьте прокляты. Он медленно направился в сторону столовой. Коридоры были пусты: занятия в самом разгаре. Со своего урока Лайт отпросился, чтобы успеть поговорить с Чарльзом: в последнее время с Чарльзом было сложно встретиться из-за большой занятости. Кстати об уроке. Лайт остановился. Одна мысль о том, чтобы вернуться, вызвала в нем тошноту. Этот урок он пропустит, все равно это сойдет ему с рук. К тому же сейчас утро, а занятия Эловцев начинаются после обеда. Коридор слева вел к лестнице, куда Лайт и двинулся. Широкие пласты бледного осеннего света падали наискосок, выхватывая парящую пыль. За окнами клубился холодный туман. Он поставил ногу на первую ступеньку, но понял, что не может подняться выше. Тогда Лайт уселся на ступеньке и безмолвно застыл, постепенно впадая во мрак своих мыслей, забываясь… Вскоре из-за угла появился Рюдзаки. Одну руку он держал в кармане джинсов, другой подкидывал яблоко. Он был, очевидно, в приподнятом настроении. Лайт сердито отвернулся, всем видом показывая, что не хочет никого видеть. Рюдзаки недоуменно склонил голову набок и чуть ли не вплотную прочесал мимо. Лайт слушал, как тот, не спеша, поднимался по ступенькам, все выше и дальше, шаги отдавались в коридоре ленивым эхом. Потом они прервались. Нет, он не уйдет. Лайт чувствовал у себя на спине взгляд круглых глаз. Он не оборачивался, однако в его воображении нарисовался Рюдзаки, который катился к нему вниз, будто мячик. И вот он сидит рядом, как бы ни при чем. Они немного помолчали. – Как дела. – А-а… – рассеянно протянул Рюдзаки. – Да вот, ходил поживиться чем-нибудь. На кухне кто-то ворует яблоки. Меня попросили помочь с расследованием. – Зверек. Голодный. – Тогда уж не зверек, а зверище. В зверька столько яблок не влезет. В мешке одно осталось, и это все что я нашел. Хочешь? – Нет, спасибо. Рюдзаки спрятал единственный оставшийся в живых алый фрукт и снова уставился перед собой. Его неподвижная сутулая поза и немигающие, задумчиво выпученные глаза казались… смешными. Рюдзаки словно пытался своим присутствием его утешить. Странно, что не нужно было отвечать на его расспросы, разговаривать, или выслушивать избитые сочувственные фразы. Ладно, пусть уж сидит. Снаружи здания на небе появились облака. Свечение в коридоре мягко угасало, и затем снова рождалось, еще ярче, чем прежде. Они вместе наблюдали за этими переливами, пока Лайт вдруг не вспомнил: – Как ты так быстро поднялся на второе место за прошлый месяц? – Не знаю. Так получилось. – Быстро учишься. – Первый месяц я осматривался. А потом уже решил, что делать. Пора тебе начать воспринимать меня всерьез, не то сам не заметишь, как проиграешь мне. – Не дождешься. А почему ты прогуливаешь урок? – Меня освободили от математики и английского языка. Я знаю всю школьную программу. – Правда? – Выучил когда-то. Зато теперь появилось свободное время, это здорово помогает. Лайт прикрыл глаза. Не удержался от старой привычки демонстрировать свое превосходство. – Тебе все равно не догнать меня. – Догоню, – просто ответил Рюдзаки. – А вообще… всё достало. «Всё». Он не уточнил, что конкретно, но Лайт интуитивно понял. Ну надо же, этот назойливый младший Эловец думал то же самое. Лайт осторожно покосился на Рюдзаки, сдержался и не стал соглашаться. – Почему? Прошло всего два месяца. – Все равно достало. Хочу уехать, хотя бы на денек. Наступила пауза. – А… куда бы ты уехал? – как бы невзначай поинтересовался Лайт. – Подальше отсюда. – У тебя нет места, куда бы ты хотел вернуться? – Вообще-то есть. А у тебя? – Нет. Лайт понял, что попался в ловушку: его «Нет» прозвучало как будто «теперь уже нет». Рюдзаки почесал коленку. – Жаль. Тех детей, которым некуда вернуться, хоронят на кладбище нашего приюта. – Чего!? Я этого не позволю! – Мертвецов не спрашивают. – Я не собираюсь умирать! – Да и я не тороплюсь. – Рюдзаки повернулся к Лайту. – Ты едешь завтра на праздник? Оказавшись на свету, его большие глаза вдруг стали тепло-карими. Глаза обычного человека. Лайт решил промолчать. – Мне кажется, тебе там нечего делать, Аллен. – Да. Я не собираюсь туда ехать. Глаза расширились. – Тогда желаю тебе провести время там, где тебе хочется. Ну, мне пора. Шаги позади Лайта удалялись. Как только отзвучала последняя ступенька, Лайт произнес: – Используй яблоко как приманку для зверя. Тогда увидишь, кто он. – Спасибо. Лайт обернулся. Наверху мелькнула белая рубашка и скрылась из виду. – Ей! А как тебе этот приют? Шаги замедлились, словно Рюдзаки раздумывал, стоит ли отвечать на столь рискованный вопрос. Лайт ждал на своей первой ступеньке. Уже издалека, эхо донесло до него: - Сумасшедший дом.