Утро в Винчестере

      Позднее, оглядываясь в своих воспоминаниях на праздничный день 5 ноября, Лайт все больше приходил к выводу, что это был самый хороший день в его новой жизни. Именно хороший, а не счастливый. Он знал, что станет счастливым лишь в тот день, когда в роли L встанет на защиту справедливости, как его отец, и еще более могущественным, чем его отец. И хорошим день для Лайта стал именно потому, что он все-таки поехал в Лондон.       Воспитательница миссис Оулд была сопровождающей. Лайт не ожидал, что эта старая бабуля узнает о его горечи и сможет уладить с Чарльзом все вопросы. Более того — она поставила Чарльза на место. Проработав в приюте Вамми всю жизнь, миссис Оулд стала его настоящей хозяйкой.       Лайт был настолько рад, что в поезде все время любовался на проплывающие ландшафты, опьяненный ветром из окна. Он не сразу сообразил, куда первым делом в Лондоне следует отправиться. Миссис Оулд посоветовала съездить на кладбище.       — Неужели ты не навестишь семью?       Лайт одновременно страшился, но чувствовал себя обязанным сделать это…. Так было бы правильней всего.       На окраине города, в тени усталых деревьев он пришел с цветами к тому месту, где покоились самые близкие ему люди. Здесь его мир заканчивался. Три могильные плиты смотрели на его бледное лицо и дрожащие головки цветов. Снова нахлынуло тяжкое чувство необратимости происшедшего, как и много месяцев назад, пытаясь поставить его на колени, смириться с потерей. Он осторожно возложил цветы папе, маме и сестре, и долго молился неизвестному Богу, пока совсем не замерз.       Облик почти всех улиц Лондона изменился до неузнаваемости. Знакомые парки наводнились подростками, которые по старой традиции выпрашивали монетки «для отличного парня Гая», чтобы купить петард. Родной город теперь казался Лайту чужим. Будто в его отсутствие кто-то успел навсегда забрать Лондон себе. И тогда он вспомнил.       — Миссис Оулд. Давайте заедем в одно место… Ненадолго.       Только побывав там, можно было с чистой совестью оставить Лондон и больше туда не возвращаться.       Опавшие листья пробуждались и слабо вспархивали над землей, слева и справа, будто откликаясь на появление гостей. В широком, засыпанном листьями дворе его опустевший дом грелся в лучах осеннего солнышка. Окна заметно светились от проникающего внутрь сияния. Лайт сглотнул. Он попросил воспитательницу подождать снаружи.       Ни разу он не бывал здесь, с того самого полудня, как их машина выехала за ворота. Потеря управления, затем исчезнувшая дорога, разбитое будущее — он повторял столько раз, что не хотел возвращаться домой, раз там больше не было его семьи. Он попросил Карен забрать из своей комнаты необходимые вещи. Путь обратно был навсегда закрыт. Тепло и тихо. Со второго этажа в холл падал свет. Лайт осторожно наклонился, снял обувь. Рядом обнаружились его прежние тапки. Сестренкины валялись неподалеку: один маленький розовый тапочек и второй, перевернутый, подальше от первого. Если оглядеться, можно было заметить легкий беспорядок в комнатах: они тогда собирались в спешке.… А он демонстративно стоял у дверей, уже готовый к выходу, и дулся на всех…. Что-то в сердце Лайта сжалось, и он решил ничего не касаться, оставив все, как есть, как было в тот последний вечер. На кухню он отправился босиком. Там на столе осталась отцовская кружка и пожелтевшая газета. Дата на передней странице «3 мая», главные новости: «5 лет после окончания войны — 5 лет до начала следующей?». Да, его отец хотел дочитать эту статью после того, как вернулся бы. Кругом было так удивительно чисто, казалось, только сегодня его мама готовила у плиты завтрак. Ощущение до боли знакомого присутствия его родителей не уходило, им дышал весь дом. Лайт зачарованно поворачивал голову, бродя по первому этажу; воспоминания вспыхивали перед его внутренним взором, болезненно яркие, живые. Шторы в гостиной подрагивали от незаметного ветра, проникающего сквозь щели в окнах. В углу покоился раскрытый зонтик, давно высохший от дождя. Ничто в стенах этого дома не изменилось, не сдвинулось со своего места.       Какое-то маленькое облачко пролетело снаружи в небе, по очереди затмив проникающие лучи, будто музыкант, по очереди касавшийся пианинных клавиш. В то время как Лайт взбирался вверх по лестнице, прикрыв глаза от солнца, его шаги рассеивались слабым эхом по воздуху. Замерцала иллюзия: его шаги, чьи-то еще шаги, знакомые голоса…. Однажды он замер и взволнованно оглянулся. Вот-вот откуда-то появится сестра, или мама…. Лишь толстый слой пыли под босыми ногами напоминал о том, что этого больше никогда не произойдет.       Струя гудящей воды прогревала руки: Лайт держал их ковшиком, чтобы вода скапливалась и кружилась вихрем. Потом он оставил кран включенным и поспешил в спальню родителей. Серый полумрак, а также скрип, с которым дверь приоткрылась, вернули память о том дне, когда его прежнее «я» точно также появилось здесь, на этом самом месте, где он стоял. Оно было упрямое. «Папа, мы поедем в Кентербери!» Кентербери…. Кентербери!!! Сегодняшний Лайт сгинул. Ах…. конечно же! Его гениальная идея съездить всей семьей в город, где состоялись финальные военные действия 2037-го. Где вершилась великая история. В день победы. Он уломал всех поехать на праздник в Кентербери. ….Игры в войнушки, сломанные солдатики и новые сетевые стрелялки. В его собственной комнате до сих пор хранятся красочные детские книги по военной истории. Он увидел телевизионную программу о пятилетии со дня завершения войны и примчался сюда, исполненный восторга, в эту спальню, чтобы объявить свое решение. Увидеть Кентербери. Увидеть летающие корабли… Сражение сотни боевых машин…. Подписание мирного договора…. Словно цифровая хроника событий ожила бы и захватила его в свои горящие сети. Жизнь — не любимая игра. Реальность не ограничена стенами этого дома. Избалованный, а вследствие этого жестокий, он жаждал исполнения всех своих каприз. И родители сказали: хорошо, давайте съездим в Кентербери, Лайту и Салли полезно знать современную историю. Они никогда не доехали до Кентербери. Прислонившись спиной к косяку, сжавшись в комочек, схватившись за голову, долго, не шевелясь, он сидел. Где-то в ванной продолжала журчать вода в раковине. Когда миссис Оулд наконец-то решилась зайти, со второго этажа ей послышался треск срываемой бумаги. — Аллен? Она неуверенно поднялась наверх. Где-то в глубине, в одной из детских комнат, слабо отражалась на полу серая тень. Там она и обнаружила Лайта. Он был бледен, как мел, и разглядывал на стене рисунок маленькой, немного корявой лилии. — Аллен… Тот вздрогнул. — А-а… Вы…. Знаете, тут много чего…. — Лайт умолк, его глаза лихорадочно блестели. Он принялся медленно скользить пальцем по контуру рисунка. Любовался. — Вот этот цветок… Она его нарисовала. Именно она. Она нарисовала его для меня. А я… а я заклеил его. У ног Лайта лежали обрывки постера. — Я вижу ее у этого цветка. Со слезами в глазах! — Лайт поник головой, руки печально опустились. — Когда она хотела утешить, я на нее накричал! Знаете, что я ей сказал? Что она замарала мне стену! Я совсем не понимал ее. Сестренку… Он казался ничтожным, жалким на фоне своей огромной комнаты, где могли бы проживать не меньше четырех человек. Постыдные воспоминания, от которых он бежал на протяжении стольких месяцев, наконец, забылись и, обманув сам себя, он вернулся к ним обратно. И ничего нельзя было исправить. Миссис Оулд шагнула ему навстречу, Лайт шарахнулся от нее, как испуганное привидение. Его лицо выражало страх и раскаяние. И тогда миссис Оулд, не спуская с него взгляда, сложила руки на своем старом сердце. Там хранилась магия, согревающая всех детей, чья сломленная судьба волей-неволей приводила их в приют Вамми. — Я все помню, — бормотал Лайт, уже не сдерживая слезы. — Я убил свою семью. Я не хотел сюда возвращаться поэтому. А тогда был полдень, — он видел себя на месте аварии ясно, будто это произошло только что. — Очень хотелось, чтобы тогда ночь была. Я боюсь темноты, но все равно, лучше бы так. Но было светло, и я всё видел… Он никогда и никому прежде об этом не рассказывал. Ни об аварии, ни о своей боли. Однако казалось, что миссис Оулд все-все поймет. Внимательная, серьезная. — Аллен, милый, это был не ты. Тот эгоистичный мальчик, о котором ты говоришь, никогда не стал бы оплакивать свою семью. Он чужой, совсем незнакомый мальчик, и он уже умер. Но даже он не был виноват, ведь наши жизни в божьих руках. Лайт зажмурился.       — Злой мальчик умер именно в тот полдень. И появился ты! Видишь, как здесь хорошо и тепло, Аллен? Ты нашел их. Только здесь по-настоящему живет твоя семья. Они тебя все ждали, и наконец-то ты пришел. Миссис Оулд протянула к нему руки. Лайт подбежал к ней и спрятался в ее объятьях.       В чайнике закипала свежая вода. Они сидели вместе на кухне очень долго, до позднего вечера, Лайт смутно помнил, как пил чай из отцовской кружки и все время говорил, говорил, говорил…. Искрящийся ручей бабушкиных слов смывал его боль и чувство вины. Потом они забрали с собой много всяких хороших вещей, и кружку в том числе. Но уезжать из дома все равно тяжело было. Он мысленно пообещал, что вернется как можно скорее.       Винчестер был виден уже издалека, по вспышкам фейерверков. Когда Лайт и миссис Оулд приблизились к воротам приюта, Лайт изумился, увидев на лужайке множество детей. Для них была организована своя бенгальская ночь. Все Ваммивцы и даже Эловцы собрались вместе и, одинаково задрав головы, восхищались тем, как небо окрашивалось взрывами и дождем искр. Теперь оно напоминало волшебное цветочное поле.       Лайт начал невольно выискивать глазами Рюдзаки, но безуспешно. И только оглянувшись в сторону жилого корпуса, он заметил его, сидящего с довольным видом (и куском торта) прямо на подоконнике. Рюдзаки предпочел созерцать фейерверки с высоты, и если бы воспитатели заметили, ему бы точно досталось.