Утро в Винчестере

Вернувшись к себе поутру, Лайт нашел и вывел из строя все камеры. После бесконечных допросов полицейских и учителей, и постановления врачей о том, что к моменту обнаружения Томми был мертв уже больше четырех часов, и его никак нельзя было вернуть к жизни, Лайт хотел лишь упасть на кровать и отключиться до следующего дня. Ему надо было все это пережить, просто пережить. Он запер за собою дверь и сразу же принялся за поиски. Он знал, чего это может ему стоить. Но тайная слежка в его комнате – его собственной комнате... Иначе Лайт не мог поступить. В приюте Вамми дети проживали гораздо комфортнее, чем в обычных детских домах или школах-пансионах. В распоряжении каждого ученика была большая, комфортная комната, ванная и коридор, где у стены ютились мини-холодильник, плита, чайник и полка с посудой – своеобразный кухонный уголок. Такое жилище можно было бы сравнить разве что с дорогим гостиничным номером. Первая камера нашлась легко - Лайт снял со стены в коридоре живописную картину Винчестерского собора, и тонкие ниточки электродов втянулись обратно в крохотную букашку-глазок. Она использовала картину как расширенный экран. Но стоило Лайту поднять голову, как букашка убежала наверх, спрятавшись в обоях и снимая мальчика уже оттуда. Он догадался, что камера автоматически подчинялась движению его тела, чтобы перемещаться и продолжать снимать с нужного угла. Лайт приманил букашку обратно и прихлопнул энциклопедией по следственному допросу. Ванная комната была снабжена неподвижным глазком в одной из ламп. Лайт разбил ее. Третья камера пряталась в зеркале. Только сейчас Лайт заметил, насколько же ловко зеркало охватывало всю спальню вместе с его рабочим столом. Теперь осколки зеркала рассыпались по полу, а паутинки электродов безжизненно расползлись по его ладони. Лайт сжал камеру в кулак, дрожа от гнева и растерянности. Как Рюдзаки догадался? Черт возьми, комнату снимали, нет, в нее подсматривали на протяжении целых трех месяцев, но только сейчас Рюдзаки удосужился ему об этом сказать. Он с ними заодно. То есть, нет, его же теперь исключают за "плохое" поведение… А что, если в этой комнате есть еще какие-нибудь камеры или подслушивающие устройства: на окнах, в постели, в одежде? Лайт сновал по комнате как одержимый, вытаскивал из шкафа свои вещи, изучал чуть ли не каждый сантиметр, затем, вспомнив о чем-то, несся обратно в коридор или ванную, волоча одежду за собой. Ему вспомнился Уилл, которого исключили когда-то еще в самом начале. Сестра просила у него помощи. А что, если их снимали камеры? Если в комнате Томми и Лайта были камеры, то наверняка и у них тоже были? Все Эловцы под лупой? Лайт схватился за голову. Когда произошел отсев, никто не поинтересовался, как тайна брата и сестры была раскрыта. Да, все так и было, их снимали. Теперь Уилл и Рене - посмешище для Эловцев, и изгои для остальных ребят из приюта; они с тех пор ходят всегда вместе, держась у стенки. Томми не мог умереть по своей воле, ему просто дали умереть. Все это время, пока он был внутри, пока решался и готовился, никто не пришел. И он, Лайт, тоже не пришел. Во всех углах мерещились холодно подслушивающие, подсматривающие за ним камеры... Лайт искал их до полного изнеможения. В какой-то момент он сам не заметил, как уснул, прислонившись к перерытой постели, среди полного разгрома в своей растерзанной комнате. Очнулся он там же. К нему громко, требовательно стучались. Лайт не понимал, что происходит, путал страшный сон с реальностью, но, наконец, поднялся и поспешил к двери, на ходу больно споткнувшись об опрокинутый стул. За дверью оказалась миссис Оулд. – Боже, Аллен, ты ужасно выглядишь. – Извините, - он решил снова закрыть дверь, пока внимание воспитательницы не перенеслось вглубь комнаты, да не тут-то было. – Позволь отвести тебя на завтрак. – Я не хочу есть. – Не устраивай себе голодовку. Пойдем же, твои друзья о тебе беспокоятся. Лайт на мгновение растерялся, не понимая, о ком она говорит. – Я приду. Только сам. – Но… – Сам. Он запер дверь и направился к рабочему столу. Нельзя было оставлять комнату без присмотра. Вырвав из блокнота кусочек бумаги, Лайт сунул его к себе в карман, но сразу же понял, что это пустая затея. Если, скажем, спрятать на время в комнате свою собственную видеокамеру, может быть, сработает. А бумажку все же стоит засунуть в дверной проем для отвода глаз. По пути в столовую он все время держал руки в карманах и невольно оглядывался по сторонам. Камеры были везде. В этом нет сомнений, что они везде. Он мрачно улыбнулся себе под нос: пусть следят, сколько хотят, теперь благодаря этому, он сможет создать себе алиби. В столовой все повернулись в его сторону. Мэй и Рем вскочили со своих мест и бросились ему навстречу. От звонкого голоса Мэй усилилась головная боль. Лайт привычно сделал вид, что рад их видеть, и, молча, прошел к своему столу. Все Эловцы тоже присутствовали, они ждали его, только вот Рюдзаки не было. Лайт мысленно выругался, но уходить уже не было смысла. Он попался в плен. Вопросы сыпались такие: как он нашел Томми, как выглядел Томми, что сделал Лайт, когда его увидел, и что он об этом думает, и какая физиономия была у Чарльза, когда он об этом узнал. В Лайте вспыхивало отвращение от одного взгляда в их горящие, взволнованные глаза. Только вчера Эловцы были каждый сам по себе, а сегодня, получается, вместе испытывали тайное облегчение оттого, что одним соперником стало меньше. Почему – так!? Лайт даже не помнил, что говорил, кажется нарочно что-то скучное и далекое от правды. Часто он останавливал свой взгляд на Кьене, единственной, кто выглядела искренне подавленной. В последние дни она чаще Лайта общалась с Томми, и она невольно стала к нему ближе, чем кто-либо другой. Когда Лайту стало совсем уже плохо, одна из кухарок попросила остальных не отвлекать его от еды. Лайт к завтраку даже не притронулся. Просто не мог. Тогда кухарка предложила передать ему завтрак с собой и, как только он поднялся из-за стола, Эловцы тут же встали вслед за ним. Гигантский улей в столовой рассыпался, все начали расходиться. Дети отправлялись на улицу. Занятия в этот день отменили. Лайт остался у входа на кухню, рассеянно наблюдая за девушкой. Где-то в отдалении послышался странный смешок. Скосив глаза набок, он заметил в углу кухни Рюдзаки, который сидел прямо на пустом кухонном столе под окном, поджав ноги, как обычно. Читал мангу. От неожиданности Лайт потерял дар речи, затем бросился ему навстречу. Рюдзаки опустил томик, который он придерживал сверху большим и указательным пальцем. – Рюдзаки! – Что ты делаешь здесь, Аллен? – Почему ты прячешься? – Я не прячусь вообще-то. – Здесь есть эти…. сам знаешь…? – Все в порядке. За рабочим персоналом не следят. – Нам надо поговорить! Рюдзаки почесал висок, с недоумением глядя на Лайта. Он указал на место рядом с собой, и тот вскарабкался на стол, свесив ноги. Рюдзаки поставил между ними тарелку с земляничными пирожками. – Не хочу. – Пока не съешь, нам не о чем разговаривать, – Рюдзаки взял пирожок и метко засунул ему в рот. Лайт возмущенно замычал, но принялся жевать. Кухарка хитро оглянулась на них, включила радио и ушла к огромным посудомоечным машинам. Неподалеку сновали еще четыре кухарки, но, в общем, им никто не мешал. – Почему ты мне раньше не сказал о камерах? – сходу атаковал Лайт. – А с какой стати я должен был тебе говорить? – Ты скотина, вот ты кто. – Нет, я такой же, как и ты, – принялся объяснять Рюдзаки участливым тоном, словно беседуя со слабоумным. - Мы соперники. В группе L каждый сам по себе, каждый сам борется за свое существование. Такова система. – Неправда! Ты должен был сказать. Никто не имеет права вести за нами слежку, это незаконно. Ты на их стороне, не так ли? Рюдзаки меланхолично подобрал с тарелки новый пирожок. – Честно говоря, я ни на чьей стороне. – Так нельзя. – Это еще вопрос, – он теперь сидел, низко опустив голову, очень серьезный, как и вчера ночью. Лайт склонился к нему, понимая, что тот недоговаривает. – Скажи правду. Какую сторону ты выбрал? – Я против всех. Какой еще выбор? Лайт уставился на него. В черном взгляде Рюдзаки он прочел свои же мысли об Эловцах и руководителях приюта. Хоть кто-то видел этот мир также. Хоть один человек. Измятый пирожок в руках. По радио играет какая-то старая песня, ей, наверное, лет сто, не меньше. Они немного посидели вместе молча. Иногда, взаимопонимание лучшее утешение. – Томми можно было спасти, – наконец, произнес Лайт. – Ты знаешь что-нибудь… почему он это сделал? – Не знаю. Никогда не обращал на него внимания, – Рюдзаки задумчиво сунул палец в рот. – Как-то на днях мы немного поцапались, его не устроило мое второе место в рейтинге. Ты сам не знаешь ничего? Вы разве не были приятелями? – Были… Рюдзаки закивал: – Мои глубокие соболезнования. – Перестань. Он издевается? Да, он точно издевается, напоминая Лайту о собственном лицемерии. Лайт тайно боролся с угрызениями совести по поводу того, что не получалось искренне горевать по человеку, который был привязан к тебе больше, чем ты к нему. И который ушел теперь безвозвратно на тот свет отчасти по твоей вине. – Знаешь, Аллен, посмотри на это с другой стороны. Томми держался на втором месте за сентябрь, и на третьем за октябрь. Он был опасным соперником, и тебе следует радоваться его решению покончить с собой. Лайт встрепенулся. Такая ужасная идея все-таки пришла в голову Рюдзаки. – Я так и знал. Ты такой же, как остальные. Ты добьешься своего любой ценой, даже если это будет стоить чьей-то жизни. – Лайт спрыгнул со стола. - Да, знаешь, мне было плевать на Томми. И на его проблемы тоже. Но я за справедливость, черт возьми, я верю в справедливость, и хочу ее защищать. Ты обязан был видеть эти злые рожи, когда я пришел сюда, да они бы и сами его повесили…! – Лайт прервал монолог, пытаясь отдышаться. – А может они так сделали все вместе, просто я не знаю. Может, и ты там был! – Меня не было. – Да уже без разницы! Я помню теперь, как ему тяжело приходилось, что он воспринимал все слишком близко к сердцу и ввязывался в каждую чертову переделку, и ведь никто не помогал, а я – а мне было опять же безразлично. …Когда объявили результаты за второй месяц, Томми неподвижно остался стоять у списков с рейтингами, поникший духом. Лайт вспомнил, как решил оставить его наедине с собой…. В библиотеке Томми часто сидел круглыми сутками, строчил, как ненормальный, казалось, он был даже счастлив, а наутро засыпал, и Эловцы рвали его домашнюю работу. Оценки начинали зависеть от уровня самозащиты. Лайт, как староста и подопечный Чарльза Рувье, считался неприкосновенным, а Рюдзаки всегда был начеку – хладнокровный и насмешливый. Томми же помешался на учебе и соперничестве, он бросался во все тяжкие и от этого еще больше проигрывал остальным. Близился декабрь, а его положение никак не улучшалось. Он все больше отдалялся, превращался в одинокого, ожесточенного фанатика L и часто пропадал в кабинете мисс Террер, к которой меньше всего следовало обращаться за советами… – Но и остальным тоже было безразлично, – продолжил Лайт. - Кира тоже убивал легко, потому что ему было безразлично. Чтобы стать могущественней, он ходил по трупам, и мы делаем так же, как Кира. Женщины стояли рядом с раскаленными противнями, обернувшись в сторону ребят. Лайт наблюдал, будто в замедленной съемке, как зрачки у Рюдзаки расширились, по тонким губам электрической нитью скользнула тень улыбки. Он вытянулся вперед, будто хищная птица. - Нет, Томми тебе совсем не безразличен. Теперь уже нет. У тебя все еще есть... сердце. Лайт потерял дар речи. Но в пристальном взгляде не было ни капли насмешки. Рюдзаки продолжил: – Что предлагаешь делать? – Я?.. Что-нибудь да сделаю! – с вызовом ответил ему Лайт. – Вот как, однако. Признаться, я тоже от такой жизни сильно устал, – Рюдзаки слез со стола и встал рядом с Лайтом, сунув руки в карманы джинсов. – Нам нужен план. – План? – Не смотри на меня так. Ты предлагаешь революцию, гони план. – Рюдзаки, так сходу план не придумать. – Ты у нас староста. Ну хорошо, я помогу. – Это должен быть гениальный план. – Так мы же гении. – Да… Мы лучшие гении в приюте. – Тогда мы его придумаем. И сформируем третью сторону. - Аллен, ты где прячешься? - раздался в отдалении знакомый, пронзительный голос мисс Террер. Лайт обернулся было к выходу, чтобы откликнуться, но тут же ему заткнули рот, схватили и оттащили резко назад, куда-то в угол кухни. Лайт возмущенно задергался, но Рюдзаки держал его цепко. Позади них громыхнул шкаф с посудой. – Утихни сейчас же, – прозвенел у его уха резкий шепот. – Или нас накажут. Лайт принялся вырываться. Рюдзаки осторожно отпустил его. Где-то по столовой сновала в своем ядовито-зеленом платье их классная руководительница. – Вчера я сглупил, теперь нельзя ни с кем общаться, – прошептал Рюдзаки. Нашел камеры? Лайт кивнул, показал пальцами цифру три и прошептал в ответ: – Могут быть еще? Рюдзаки отрицательно покачал головой. Затем он потянул Лайта за запястье, чтобы тот наклонился ближе. – Так ты согласен? – Подожди, дай подумать! Усмехнувшись его внезапной осторожности, Рюдзаки толкнул Лайта в спину, и тот чуть не свалился в объятия ближайшей кухарки. – Аллен, твой бенто готов! Ему торжественно вручили коробку с завтраком и выпроводили обратно в столовую. Мисс Террер поправила очки в тонкой золотой оправе. – Джейн, – обратилась она к кухарке. – Что такое бенто? Джейн вежливо склонила голову. – Так Рюдзаки называет еду, которую я даю ему с собой. Прошу прощения, – она мигом ускользнула на кухню. Лайт понял, что остался один на растерзание. – Ты еще успеешь позавтракать, Аллен, дорогой, – отчеканила она, смерив его приторным взором. - Зайдем ко мне в кабинет сначала, выпьем чаю. Он довольно усмехался. Стоя у приоткрытого окна, он вспоминал прошедший разговор с классной руководительницей. В комнате снова был наведен идеальный порядок. Только идеальный порядок мог обеспечить Лайту – и Аллену – полное душевное спокойствие. Вместе они обсуждали Рюдзаки целый час. Террер сообщила, что ему больше нельзя ни с кем общаться, по той причине, что он разглашает информацию, препятствующую успешному процессу обучения. Камеры являются необходимым дополнительным инструментом для наблюдения за развитием каждого ученика: как они себя чувствуют, что им нравится, что им нужно, и как они работают. Если они выполняют задания не самостоятельно, это непростительное нарушение правил, за которое они несут суровую ответственность. Лайту как бесспорному отличнику и послушному ученику разрешалось жить без камер – при условии, что он не будет никому об этом рассказывать. Рюдзаки же был наказан за то, что не понимал всей важности видеонаблюдения. И он крайне грубо вел себя с Чарльзом. Его не исключили лишь потому, что за него заступился Томоя, а Томою некогда назначил сам L. Увы, Лайт пока не сможет избавиться от своего единственного соперника… И так далее и тому подобное. Лайт мирно соглашался. Он выразил восхищение идеей слежки, надменно расстроился, что Рюдзаки не исключили. Он играл уверенно, с той красотой, которую дарит ледяная ненависть. Террер глупа. Она видит Лайта не глубже, чем он позволяет увидеть другим людям, она доверяет его правильности. В очередной раз он убедился в том, что она не станет для него помехой. Больше не было страха. Скорей бы дать Рюдзаки свое согласие! В дверь дважды постучались. Он устало моргнул. Потрясающе, он всем сегодня нужен. – Кто там? – Лайт выглянул в коридор. Там стоял Рюдзаки, одна рука в кармане, другой он протягивал булочку. «Ну, наконец-то», – мысленно протянул Лайт и произнес: – Рюдзаки? Что это значит? Тот не двигался с места. Лишь опустил взгляд, отвернулся… – Не можешь говорить? Какая жалость. Теперь тебя смогут без труда пинать все, кому не лень. Дай-ка я угадаю, что это, – он демонстративно коснулся пальцами лба, словно озадаченный сложным вопросом. – Подарок? Усилием воли Рюдзаки покорно кивнул и еще больше отвернулся, протянув Лайту булку под самый нос. – Как трогательно. Тоже сочувствуешь по поводу смерти друга? Но боюсь, ты меня с кем-то путаешь. Я не люблю сладости. А вот Томми был бы так рад, будь он сейчас с нами в этот вечер…. – на мгновение он вскинул отрешенный взор наверх, забылся, задумался. Потом продолжил: – Я приму этот подарок ради него, - он грубо выхватил булку. – Да, кстати: ты меня достал. Я не встречал более назойливых и самонадеянных придурков, чем ты. Полагаю, на уроках тебе все еще можно разговаривать, Рюдзаки? Используй этот шанс и болтай все, что хочешь. Все равно ты меня не догонишь ни через месяц, ни через год, никогда. Поверь, тебе стало бы легче, если бы тебя исключили уже сегодня. Ума не приложу, за что к тебе такая благосклонность. Не уважаешь учителей, Чарльза, даже мисс Террер, которая всецело отдана своему делу ради нашего класса. Молчать заставили, ха, да тебе просто повезло. Я бы приказал тебе язык отрезать. Спокойной ночи, Рю-юдзаки. Он с довольным видом захлопнул дверь и прислонился к ней со вздохом. Улыбнулся булочке и разломил ее пополам. В пористой мякоти покоилась свернутая в трубочку записка. Молодец, Рюдзаки.