Утро в Винчестере

      Лайт проснулся несколько часов спустя, все такой же утомленный и встревоженный. Тетрадь все так же лежала рядом на горизонтальной поверхности стола. Она была настоящая, раскрытая и продолжала ждать его действий. Круг рассуждений заметно сузился: Лайт больше не стоял перед выбором, сделать запись или нет. Кого можно убить?       Человек, заслуживающий смерти, какой-нибудь преступник - идеальный вариант, хотя Лайту совсем не хотелось подражать Кире. Некоторое время он листал свежую криминальную хронику, однако никак не мог определиться. Насмотревшись на угрюмые морды самых отпетых садистов, террористов и маньяков, он сдался и выключил компьютер. Не хотелось иметь к ним никакого отношения. И главное, если кого-нибудь из них записать в тетрадь, Лайт вряд ли узнает об их смерти в течение этого вечера. А он нуждался в немедленном ответе.       Один образ вращался в уголке его сознания, приближаясь все ближе, становясь все ярче. Лайт пытался отмахнуться, но воспаленный разум зацепился и за эту идею. Чарльз. Не раз Лайт просыпался ночью, чувствуя себя снова преследуемым. Если бы Чарльз умер, стало бы спокойнее жить. И он продолжает оставаться где-то в сумасшедшем доме, дикий, параноидальный, требующий вернуть свою тетрадь….       Лайт опустил воротник. В зеркале он видел синяки, которые уже почти зажили. Скоро он сможет снять надоевшую кофту. Но пока синяки остаются, он словно проклят.       На самом деле руки уже давно так и чешутся записать Чарльза. Нельзя убивать кого-либо из своего окружения. Но если вместо сердечного приступа указать другую причину смерти, то может быть никто и не заподозрит. Чарльз мог быть Кирой, и тогда он заслуживает смерти, к тому же он все равно теперь не сможет вернуться к нормальной жизни. Он бесполезен, все равно, что мертв. Он опасен. Он уже другой человек, не тот, кого Лайт знал.       Лайт больше не мог этого вынести. Стиснув зубы, он достал ручку и медленно, аккуратными буквами начал выводить имя в тетради. Боязнь смешивалась с сомнением, уговорами, самоиронией. Тетрадь может не сработать. А даже если сработает, то запись можно уничтожить. Обязательно сжечь. Нет, всё это чья-то шутка. Чарльз не может умереть, если вывести его имя здесь и сейчас. Но если получится... Чарльз больше не будет страдать. Лучше умереть, чем жить так… Если у тетрадей есть срок годности, запись наверняка не сработает, особенно если вырвано столько бумаги. Это обычная тетрадь. Просто чья-то шутка.       “Charles Ruvie 22:30 несчастный случай”       Тут же резко перечеркнув запись, Лайт вскочил со стула, вырвал страничку, скомкал и отшвырнул cо всей силы. Вяло ударившись об стену, комок приземлился на его кровать и замер. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, будто на самом деле покушались на его, а не чужое биение.       Затем постепенно Лайт успокоился, но это было скорее холодное, возбужденное ожидание чего-то невероятного. Может быть, не стоило пробовать. Но другого выхода не было.       22:30 вечера. Стрелка часов переползла указанное время. Лайт сидел на полу, прислонившись к двери. В коридоре раздавалось приглушенное цоканье туфелек. Мэй прошла за стенами, и дальше, туда, где находилась комната 25. Пауза. Цоканье за спиной Лайта возобновилось, на этот раз более взволнованное и энергичное. Мэй пробежала коридор, остановилась и зашла в одну из комнат на том же этаже. Из всех Эловцев она могла зайти только к нему или к Кьене. Лайт закрыл глаза. Мэй и Рем и Кьена втроем строят свои глупые планы.… Они отвлекают его.       Телефон лежал рядышком, молчаливый и невозмутимый. Рядом с телефоном покоилось длинное, черное перо, некогда найденное Рюдзаки. Чем больше проходило времени, тем больше слеп рассудок. Больше ничто не имело значения. Больше не нужно было оправданий. Только звонок. Звонок. На худой конец Бог Смерти - тоже выход.       Лайт закрыл глаза. Ему вдруг захотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда. В последний раз он разговаривал с Рюдзаки по телефону и, если бы не тетрадь, он сидел бы сейчас в двадцать пятой комнате. А может быть, это и к лучшему. Попади тетрадь в другие руки, страшно подумать, что бы могло случиться. Хорошо, что он сам ее нашел. Нет, не так – только он мог ее подобрать. Что будет дальше? Лайт старался не думать о том, что с ним станется, если тетрадь окажется настоящей. Начнет ли он и дальше ее использовать? Или все бросит? Каким-то образом Лайт мучительно осознавал только одно: выбор будет сделан после звонка. Тогда он полностью поймет самого себя.       Это было самое невыносимое ожидание в его жизни. В какой-то момент Лайт начал вспоминать о Рюдзаки с тоской. «Знал бы ты, во что я ввязался, – мысленно произносил он. – Мне одиноко. Знаешь, я могу стать Кирой, и, кажется, я этого хочу. Тогда мы окажемся по разную сторону баррикад. Прости, я не хотел с тобой советоваться. Так получилось, Рюдзаки».       Звонит телефон. Лайт сразу же отвечает на звонок, хотя язык уже не повинуется. Учитель Томоя на том конце.       – Аллен, я могу сейчас поговорить с тобой?..       – Да.       – Это будет для тебя тяжелый удар, но ты должен знать.       – Да.       – Твой опекун Чарльз скончался в психиатрической лечебнице. Лайт молчал. В таких случаях молчание – самая убедительная ложь.       – Мои соболезнования.       – Как он умер?       – Чарльз не смог справиться с очередным приступом галлюцинаций. Вообще-то совсем не так давно Чарльз немного успокоился, когда ему дали фальшивую тетрадь смерти. Он больше не мог записывать в нее имена после нанесенного самому себе увечья - ожоги обеих ладоней - но все-таки его состояние улучшалось потихоньку. Единственное, что его по-настоящему угнетало, это опять же некоторые видения. Он думал, что убил тебя, и испытывал раскаяние по этому поводу.       – Мне кажется, что его убили.       – Чарльз погиб при свидетелях. Его пытались утихомирить, но он смог сбежать. Потом упал с лестницы.       – Когда он умер?       – Где-то около часа назад…. В 22:30.       Спустя пятнадцать минут Лайт завязал ботинки. Сложенную вчетверо страничку с именем Чарльза он убрал в тетрадь, а тетрадь спрятал под куртку. Подойдя к столу, он покопался в переднем ящике. Вытащил отцовскую зажигалку и сунул в карман. Он сверился с часами: 23:50. Можно выходить.