Ты не один

Когда мама напряжена с самого утра, но при этом тебе уже не 15, она не читала твой дневник (только потому что ты его не ведешь), не рассекретила твои закладки на порно-сайты, и накануне не обнаружила следы преступлений — мятые, наспех засунутые в стиральную машину влажные простыни, ты растерян. Между тем, Жиру уже приготовил твой роскошный автомобиль к выезду, а ты успел постоять на веранде, вдохнуть раннее утро полной грудью, подумать... Надо признать, скука по Англии, которая с каждым годом нарастала, превращалась в самую что ни на есть тоску. Тихую, незамысловатую, но очевидную. Испания была диковата, невежественна, как школьница, отчисленная из пансионата в самом опасном возрасте. Ты и сам такой, не смотря на внешний лоск, поэтому вы неинтересны друг другу. Да, здесь все могло быть «так себе», но только не мадридское утро. Это самая чудесная вещь, придуманная богом. Конечно, если ты живешь в элитном районе, играешь за отличный клуб, у тебя нет травмы, твои любовные раны потихоньку затягиваются. Но диалоги с мамой — это нечто... - Знаешь ли, у них нет бога, - на кухне шумит соковыжималка и мамин португальский. - Эти ненормальные скоро оккупируют весь город, помяни мои слова. Раньше их увольняли отовсюду, а то и на работу не брали. А сейчас... Пожалуйста, на тебе! Еще и извиняться заставят перед ними: простите, мол, что все мы нормальные, а вы — нет. «Начинается», - думаешь ты, понимая, почему мама с утра сама не своя, лихорадочно соображая, как же это может быть связано с тобой? - Тебе-то что? Вечно ты заводишься из-за пустяков. - То есть ты считаешь это нормальным? - Мама явно хочет поговорить, а то и повздорить, поворачиваясь к тебе боком, в руке опасно блестит нож. Наточила с самого утра. - Я здесь не при чем, - пытаешься шутить, поднимая руки вверх, сдаваясь. Гомосексуалистов и правда стало много, мама любит ходить по столице с внуком, видит это безобразие и приносит все впечатления прямиком домой.  Она знает, что о Роналду часто любят говорить в этом ключе - уж больно красив и ухожен, глаза режет, что такой лощеный, а не гей. Дешевая пресса смакует эти догадки и предположения, правда, фактов никак не накопает. - Мама, приятного аппетита. Садись, - указываешь ты матери напортив себя. Она и правда садится, продолжая резать французский батон. Зачем, спрашивается? Почему бы сразу не купить нарезанный. И зачем вставать, пока все спят и идти за ним два квартала пешком, когда для этого есть специальные люди, которых ты лишаешь работы. - Я слышала, что ты сказал тем журналистам. Ты сказал, что любишь Ирину, потому что она красивая. Так не говорят, когда любят человека... За это не любят. Ну все, пошло-поехало. - Мама! Ма-ма. Так говорят, - он прижимается грудью к столу, пытаясь словить ее опущенный и увлеченный приготовлением завтрака, взгляд. - Просто говорят, чтобы сделать приятное девушке. Любимой женщине! Неужели.... - Ты знаешь, о чем я. Так не говорят. Дурацкая, дурацкая привычка — повторять одно и то же, сводя его с ума своим упрямством. - А что говорят? Дай-ка угадаю! "Я люблю свою девушку, потому что она вкусно готовит фасоль". Так говорят там, где ты родилась, - не унимаешься ты, громко отодвигая стул и вставая из-за стола. - Ох, поступай, как знаешь! - Звучит гениальная мамина фраза. - Только я хочу, чтобы у твоего сына была мать. А она... она не мать! Ну как тебе жить? В конце недели у тебя важный матч , а твоя мать заводит разговор о гомосексуалистах, сверкает острием ножа перед твоим носом, портит прекрасное мадридское утро, делится несбыточными мечтами о невестке... Ты выходишь, сделав несколько глотков сока. - И оставь мне Жиру. Он мне нужен, - кричат тебе в след. - Нет, у тебя есть две дочери и сын, - мстишь ты. Она же не была такой раньше или настолько не любит Ирину, что все смешивает в одну кучу - геев, его несостоявшуюся личную жизнь... В семье считали, что из всех домашних поворчать больше любил отец. Он, бедняга, еще и пил в придачу. Пил и чертыхался, жаловался, что все отбились от рук, и его никто не любит. Ты стараешься не вспоминать это время, сохраняя в памяти все самое хорошее, а хорошего было намного больше. С другой стороны, мать всегда любила причитать, может, между маминым ворчанием и папиным алкоголизмом есть связь? Да нет, все это вздор, ты просто раздражен, потому что твоя мать чувствует больше, чем ей положено чувствовать. Ты и вправду ее не любишь - это ясно как день. А она тебя. И ее красота перестала быть для тебя подарком, перестала быть украшением твоей жизни. В последнее время вы вообще легко обходитесь друг без друга, хотя при встрече общаетесь откровенно, честно, прямо. Маму, напротив, ваш стиль отношений раздражает. Он унижает многовековую зависимость между мужчиной и женщиной. Нет никакой податливости со стороны Ирины, нет прессинга со стороны Криштиану. Видела бы она как ты общался с Лео, как вы грызли и изводили друг друга. Интересно, простила бы она тебе твою больную любовь, увидев, что она и только она была самой что ни на есть настоящей. - Приятно видеть вас, сеньор, таким бодрым, - говорит Жиру, садясь за руль. - Странно, что я выгляжу бодрым. Моя мать высосала из меня все соки, - тем не менее улыбаешься ты. - Она желает вам добра. - Знаю. Они живут совсем близко от центра тренировок, но ездят на машине. Привычка.Жизнь налаживается, думаешь ты. Давно пора и вдруг... - Он вам звонил. Раза два. Смысл сказанных слов доходит до тебя как будто бы с опозданием. Ты моментально оказываешься на глубине и над тобой тонны воды. - Когда? – Спрашиваешь тихо, даже не глядя на Жиру. - Два дня, как прошло. - Почему ты не говорил? - Это не к добру, сеньор, все, что между вами происходит… - Кто ты такой, чтобы решать, что к добру, а что нет? Вы что, сговорились все?! - Кричишь ты уже в не себя от ярости. - Держите, - он протягивает телефон. – Позвоните. И выходите. Мы приехали. - Жиру... - ты пытаешься извиниться, но не получается. - Вы опоздаете. Нехорошо. Вы настоящий чемпион, - говорит он, жалко улыбаясь. - Я позвоню со своего. - Не получится. С моего. А свой дайте мне. Будем на связи. Роналду протягивает свой телефон, выходит из машины, не забыв захватить рюкзак. - Жиру, я хочу, чтобы ты услышал меня - сейчас, - он все-таки должен объяснить. - Ты все знаешь больше других, знаешь все. Я люблю его. Это плохо, но это так. - Я вас не осуждаю. Я боюсь за вас. Он никогда не будет с вами. Он вас, может, даже не любит. Уж простите за откровенность, - он говорит твердо, не боясь гнева хозяина. Все потому что верит в то, что говорит правду. - Пусть. Я люблю, - говорит Криштиану и захлопывает дверь. К нему вернулся тот день, в Филиппинах, который он хотел стереть из памяти и после которого тот, которого он хотел до физических страданий, исчез из его жизни. И вот, только он начал забывать или хотя бы запрещать себе думать о нем, он позвонил. *** - Мы заблудились... Говорю тебе, заблудились! Тормози... Тормози! - Вы бежали долго, он задыхается, наклоняется, держится за коленки. Ты впереди, он - за тобой, думая, что ты знаешь, куда бежишь. Лео еще не до конца понял, насколько ты можешь быть отчаянным рядом с ним. - У тебя дыхалка ни к черту. Значит, правду говорят, что ты куришь, - смеешься ты, падаешь на скользкую траву, не сумев удержаться на ногах. - А ты - чертов ублюдок, я думал, ты знаешь, куда мы... - не успевает договорить, как ты подползаешь к нему, опускаешь его на колени напротив себя. Вы в самой чаще высокого леса, трава здесь не растет вверх, а стелется под ноги, измученная под напором дождя. Ты целуешь быстро, жадно, снимая с него футболку. Вы оба дрожите. Не может быть, чтобы от холода, вы столько бежали и было нестерпимо жарко. Это другое. Его язык — самый сладкий, плевать, курит он или нет, плевать, кто он такой в обычной жизни и что, возможно, через полчаса, вы просто отвернетесь друг от друга, стесняясь своего сумасшествия. - Это значит, ты готов? - говорит Лео, отрываясь от твоего рта, грубо просовывая руку в твои шорты и тут же, со стоном, находя твой твердый член. - Я укладывал тебя в теплую постель, а ты хочешь трахаться здесь, как животное, какое ты есть. Киваешь, смеешься, падая на него, но он тут же меняет позицию, усаживаясь к тебе на колени, сильно сжимая твои бедра, точно мстя за что-то, не забывая дрочить, чувствуя в руке твою эрекцию. Ты снимаешь с него шорты вместе с бельем, заставляя его отпустить твои бедра, царапаешь ягодицы и спину. Сука, разве можно так прикипеть к телу? Это всего лишь тело, оно горит и остывает, от него, в конце концов, ничего не остается... - Я очень тебя хочу, поэтому будет больно,- извиняется заранее Лео, ища твой взгляд, который ты старательно отводишь. - Потерпи меня, пожалуйста... - Лео, я не девочка, чтобы меня утешать. Хочешь трахаться — приступай, - ты злишься, понимая, что он прав и все будет так, как он сказал. Он целует твои соски очень влажно, долго играясь с ними, кусает и посасывает их. От его прикосновений жарко, как всегда. Хочется прижаться теснее, слиться с ним, но и не хочется ему мешать. Вот так страх принадлежать оказался сильнее страха потерять его навсегда. Вся неправильность ситуации кажется правильной и естественной. Ты сползаешь вниз, увлажняешь его член, сосешь его глубоко, но не долго, проводишь рукой, потом просто ложишься на живот, приподнимаясь, подготавливая себя сам — у него на глазах. Твои пальцы хорошо знают, как и когда тебе хорошо. Потом он делает это сам, терпеливо, насколько это возможно. Его язык также хорош, и в этот раз ты не сбежишь от этих жарких проникновений, а лишь бесстыдно будешь подставлять себя для него. Целиком. Но когда он входит, адски больно. - Больно...- говоришь ты отчего-то очевидную вещь. - Я знаю. Знаю... Останавливается, но ненадолго. Ты терпишь, в конце концов сменяя крик на низкий стон. Еще движения, тугие, медленные, во время которых ты замираешь — иначе нельзя. Он целует тебя в шею, в плечо, шепчет на другом, каком-то чужом испанском слова, которые ты не слышал ни от кого больше. Ты знаешь их значение и хочешь их, молясь, чтобы от боли не пропала эрекция, но все напрасно. В какой-то момент боль становится невыносимой, и он находит твои губы, пытаясь облегчить твои страдания. Пока он вбивается в тебя, ты сам стараешься смягчить ощущения, но только сжимаешь его сильнее, от чего он кончает в тебя с протяжным стоном. Ты чувствуешь, как ему хорошо, и как ты устал.   Если считать, что тело — это чаша, наполненная грехом, то ничего в голове не ломается. Ты пускаешь зло в самое зло, чтобы получить наслаждение — минус на минус дают плюс. Тело все видят, им любуются, его хотят, оно, может, для этого и создано. И плевать, что говорят люди, презирающие разного рода отступления от нормы. Ты заслужил право выбора - ты им пользуешься. Но тихо, не на показ. Как эмигрант, получающий приличное пособие, ни хрена не делая при этом, но не путающийся со всякой дрянью; как домохозяйка, вытянувшая счастливый билет - вполне себе приличного парня-трудягу для тихой семейной жизни; как старая дева, нежданно-негаданно нашедшая рыхлого, но нормального мужчину средних лет, чтобы скрасить свое одиночество; как средняя актриса, которой не нужно спать с каждым агентом, потому что у нее появился постоянный любовник-продюсер, подкидывающий ей кое-какие роли. То есть ты вроде счастлив, но не до конца. Потому что понимаешь — ты идешь на компромисс. Иначе у тебя отнимут даже то, что есть. - У меня отнимут Лео Месси, - говоришь ты себе под нос, но он ловит каждое твое слово, прислушивается. Потому что первее пришел в себя. Успел отдышаться. Как же здесь мокро, теперь ты ощущаешь это в полной мере, лежа не животе, который горит от мокрой жесткой травы. Но хуже всего коленям, которые несчастно начинают ныть. - Никто у тебя его не отнимет. Этот Лео Месси всегда будет твоим, - вы оба поворачиваетесь друг к другу лицом, сцепляете кисти рук, почему-то стараясь не касаться друг друга. - А какой лучше — тот или этот? Конечно, тот. Глупо сравнивать лучшего футболиста с моим мокрым, маленьким Лео, - горько шепчешь ты близко к уху, все же подвигаясь ближе. Он молчит, потом отстраняется, смотрит в глаза. - Не знал, что ты считаешь меня лучшим. Во-вторых, сын есть у обоих Лео. Во-третьих, ты жадный и эгоистичный. Еще... пошли отсюда, здесь холодно. Но вы не шевелитесь еще минуту, только молчите, изучая лица друг друга. - Тебе было плохо, не отрицай, - наконец говорит Лео. - Я должен привыкнуть. Это сложный процесс, знаешь ли, - ухмыляешься ты. - Не хочу, чтобы ты привыкал к боли... Я исправлюсь. Обещаю. - Нет, это я избавлюсь от привычки заводить такие разговоры после секса, - смеешься ты и встаешь, чтобы он не видел твоего выражение лица. «Ты знаешь, как я ненавижу того Месси? Я скажу тебе как: всем нутром. Я ненавижу его за то, что он есть и что у него есть девушка и сын... И что он постоянно виноват за каждую минуту, проведенную не с ними. Но я полюбил именно его, тогда, на том вечере, будь он неладен. Его, его! Но в чем его можно упрекнуть? За то, что есть только он, и он лучше всех мне подходит, и я знаю, что еще чуть-чуть и это станет очевидным. Когда я впущу его к себе в сердце, чтобы потом вырвать с корнем, потому что рано или поздно он уйдет. Даже после такого быстрого секса, когда у меня внутри все болит, я хочу продолжения. Хочу, чтобы мы пришли, и он любил мое тело, ковырялся в моей душе, хочу, чтобы он, наконец, сделал мне хорошо... Хочу, чтобы он сделал мне минет, который я больше не хочу ни от одной женщины. Хочу, чтобы он делал со мной все, что хочет в эту ночь, не откладывая. Боже, я найду тысячи причин его ненавидеть», - вот что ты хотел сказать, но сдержался, потому что мысли, живущие в голове, перестают быть понятны другим, когда их произносишь. Поэтому больно ранят. Он резко поворачивается к тебе, надевая футболку. В его взгляде читается, что он все знает, слова ни к чему. И ему тоже от этого больно. - Я хочу, чтобы ты знал: и тот, и другой тебя любят. Когда ты перестанешь обвинять себя во всем? Ты же сам мне говорил, чтобы я не мучился от этого дерьма как чувство вины. В том, что ты переспал со мной, не чувствуя удовольствия - это не твоя вина. После всего, что произошло...это звучит глупо и я не привык так много говорить о чувствах, но я люблю тебя целиком. Я люблю тебя любого. И хочу, чтобы это было взаимно. Ты мне доверился. Ты. Мне. Доверился. - Жестко и медленно повторяет он. Ты не отвечаешь, изучая свои стертые колени, как будто это сейчас самая важная вещь на свете. Месси вдруг улыбается, его глаза насмешливо блестят: - Ты точно понимаешь испанский? - Нет, блядь, я животное и недоумок, - говоришь ты быстро, злясь от его нелепой шутки. Или на себя за то, что он сказал эти слова лишь потому что разгадал твое потерянное состояние. Да, снова впору расплакаться, но ты сдерживаешься и первым выходишь на дорогу, ведущую из леса. Черт его знает, правильно ты идешь или нет, но ты уходишь, не оборачиваясь. Ты привязал его с себе только привязавшись сам. Иначе ты не умеешь. - И еще, - слышишь ты за спиной. - Что еще? - Ты сегодня все расскажешь. Все, как есть. Все, как было. - Хорошо, - обещаешь ты, не поворачивая головы. - Побежали. Только бы не упасть вновь...