Ты не один

Он совсем не был милым парнем. Правда, отличался могучим здоровьем. Довольно высокий, крепкий, седеющий, он в молодости был очень хорош собой, да и сейчас нравился женщинам. Иногда он позволял себе (конечно, пока не был в спорте) ущипнуть смазливого парня за задницу, и те, случайные мальчики, охотно ему отвечали. Недостатки Берта также были налицо: у ирландца не было чувства меры ни в чем: он яро доказывал свою правоту, казалось бы, в пустяковом споре, был резок, вспыльчив, выпивал (хотя не часто — служба не позволяла) и тогда мог крепко заехать в челюсть, дай только повод. При этом был жутко труслив, как бывают часто трусливы мужчины, не видевшие положительного примера с детства. Отца своего он не знал, мать воспитывала четырех сыновей вдали от родины и сама подняла на ноги мальчиков. Криштиану обо всем этом знал со слов Берта: иногда тот уходил в воспоминания, в которых была жалость к себе, к матери, и ненависть ко всем, кто его окружал в детстве и, по его мнению, был к нему несправедлив. О себе Криштиану не рассказывал никогда. Зачем? Но, если бы кто-то спросил Роналду, как он умудрился связаться с Бертом, он смог бы легко ответить на этот вопрос. Когда ты одинок и жаждешь любых проявлений любви, тебе кажется, что достоинств намного больше. Нет, не в человеке. В самом событии. А это событие — найти любовника в узком кругу знакомых. Того, кому очень выгодно держать язык за зубами. Нигде, как ни в футболе, так не выгодно прятать за семью печатями свои пристрастия. Даже в политике. Сильные мира сего узаконивали свои отношения, уходили в открытое море со своими любовниками, боролись за права гомосексуалистов, придумывали лозунги, целовались у всех на виду. Все это было невозможно в мире большого спорта. Разочарованный в жизни и профессии Берт не всегда был таким. Когда-то он питал надежды на счет своего будущего, мнил себя владельцем частной клиники, где легко и беспрепятственно мог бы принимать именитых спортсменов и грести деньги лопатой, выполняя пустяковые манипуляции, от которых пользы было бы мало, а славы — хоть отбавляй. Это была бы своего рода месть за свое детство и никчемную юность. Однако, найдя свою нишу в именитом клубе, он боялся делать шаг к чему-то новому, и с годами его отношение к жизни менялось. Она становилась скучной, неправильной и окончательно потеряла смысл. Берт чувствовал себя песчинкой в мире, не было сдвигов в профессии, в семье с ним не считались. Тягостное осознание своей никчемности при огромной уверенности в могучести своего духа могут убить кого угодно. Берт это чувтсвовал — конец близок. Но увидев Криштиану впервые на процедурах, в нем шевельнулось глубоко запрятанное, но такое волнительное чувство, такая естественная тяга к красивому и привлекательному телу, что он был согласен на все, лишь бы уложить мальчишку в постель. Поглаживая его шею, чувствительные бедра, ноги, переходя все рамки дозволенного, оставляя спортсмена по пустяковым причинам на процедурной койке, он сходил с ума от желания завладеть им целиком. К счастью, уговаривать или играть в кошки-мышки с молодым футболистом не пришлось. Криштиану понял все сразу и сам не стал медлить. После очередных, мучительных для обоих поглаживаний, футболист просто повис у физиотерапевта на шее. Томительное желание перешло в быстрый секс, которого у обоих не было черт знает сколько месяцев. Это казалось почти счастьем. Но вскоре началась пытка. Очень быстро трусливость Берта взяла верх над похотью. Он не мог понять, как вести себя с Криштиану, чтобы тот окончательно не потерял голову. Ему мерещились ловушки и капризы любовника. В душевых кабинках он крепко зажимал рот любовника, прикусывал соленую смуглую кожу и каждый раз, наклоняя гибкое тело португальца, обещал, что это в последний раз. Но проходил день-другой, и все повторялось. Иногда он просто был невменяем. — Эта сука мне изменяет, — выплевывает он через каких-то пять минут после секса. Криштиану приподнялся на локте, насмешливо глядя на любовника, не понимая, всерьез он или нет: — Но я знаю твою жену. Не похоже, чтобы она нашла кого-то на стороне. — Нет? Что, думаешь, бабу себе завела? — И заржал, обнажая крупные зубы. «Боже мой», — подумал Криштиану. — Нет. Просто она не похожа на такую… — Много ты понимаешь в женщинах, — брезгливо отмахивается и закуривает, ерзая на кровати. — Похожа–не похожа. Все они суки. Все до одной. — А мы кто? — Тихо говорит Криштиану, и тут же жалеет, потому что крепкие руки смыкаются вокруг шеи. Совсем близко в полумраке комнаты горит кончик сигареты в зубах. — Кто это - мы? Нет никакого «мы», щенок. Ты маленький сопливый португалишка, продукт переработки. Здесь всех берут, используют и выбрасывают. Так что…да, — отпускает, наконец, из адских цепей. — Ты тоже сучонок, согласен. Берт слишком долго не имел постоянного партнера, находя любовников то в подворотнях, то в пабах и всегда - на одну ночь. Неожиданно удачная адаптация Криштиану в «Манчестер Юнайтед» начала пугать его до ужаса. Что, если паренек останется надолго, проговорится кому-то из одногруппников? Берту этого не пережить. Криштиану, чувствуя, что круг смыкается, решил первым положить всему конец. Да, секс с ним был хорош, у него был хороший член, он умел с ним обращаться, но этого было мало. Он знал себя — этого было слишком мало. Из двух зол — Берта-паранойика или псеводоотношений с фригидными девицами из общества, Криштиану выбрал второе. Он не хотел, чтобы его тело однажды нашли в мусорном баке на окраине Манчестера. Дело было не в преимуществе жизни перед смертью. Просто он хотел думать, что все еще впереди. Слишком — впереди. — Это все было грустно, ничего приятного и… я не хочу все рассказывать. Мысли, горячим потоком блуждающие в голове, превращаются в негибкие слова, а потом заглушаются его поцелуями. Это все равно была неправильная правда, она не отражала и половины того, что творилось с тобой. Разве могут фразы, произнесенные на чужом языке, под пыткой стыда и совести, сказать о многом? .. Он улавливает каждое изменение в интонации и когда тебе совсем больно, просто сильно закрывает твой рот рукой. И ты уже не пытаешься говорить, крепко обхватив его ногами, просто прижимаешься еще сильнее. «Ну давай же, давай… Войди, даже если тяжко, мерзко, неудобно, неправильно, как и наши с тобой отношения. Разве нет? Ну да, я забыл: ты просто хочешь моей смерти. С каменной эрекцией, с голой полуправдой, в чужой постели — я лежу под тобой. Я все так же одинок, но чертовски самоуверен. Об этом говорят все вокруг, разве все могут заблуждаться? Не зря тебя называют моим врагом, вечным соперником, бельмом на глазу. Ты — моя противоположность, и жизнь твоя никогда не будет похожа на мою. Ты слышишь? Очередная, неудавшаяся попытка заглянуть в твое сердце просто убьет меня. Отчего оно такое? .. Нет, нет, почему ты прекращаешь эту пытку?! Нет уж, я тебя не отпущу. Еще ближе, на этот раз все так, как нужно. Ты — только мой, для меня, навсегда, сильно. Ну что я говорю? Я переживу. Нет, не выходи из меня. Не уходи. Спасибо…» — Просто человек должен чувствовать кого-то, иногда этот кто-то не достоин тебя, но ты терпишь. До поры до времени. Лео молчит, а потом говорит еле слышно: -Терпеть плохо. — А ты никогда не терпел? Качает головой куда-то в спину: нет. Да, ему не пришлось и это его счастье — жить так просто. Он все распределил правильно, так, чтобы никого не шокировано, что он творит с этой жизнью. И только ты выбиваешься из этой линейки. Но он знает, что встречи с тобой стоят того, чтобы врать. И даже грязные подробности тех лет, о которых ты рассказывал в отеле, над которым шли дожди, в темноте, боясь пошевельнуться или сорваться прочь — все это имело слишком большое значение, настолько большое, что он не смог от тебя отказаться раз и навсегда. Зная, что ты принадлежал ситуациям, в которых не было ни капли любви, а лишь пьяное отчаянье, он все глотал. Он слышал, как ты говорил то об одном, то о другом любовнике: сколько, когда, как это происходило, с кем тебе было хорошо, а кто был просто игрушкой, а для кого-то ты был таким. Он молчал и смотрел на луну в окне, которая настырно лезла в вашу комнату. Иногда его дыхание становилось шумным, иногда он закрывал лицо руками. А позже, уже под утро, вы занимались любовью. И это правда была любовь. Это позже он пропал, а ты связал это с ужасным откровением, к которому Лео был не готов. Молчание, от которого ты болел физически, куда вернее разрывало твою душу. Но со временем, с пустотой, с которой, как ни странно, ты смирился, играть стало легче: сердце не подскакивало куда-то к горлу, ты контролировал каждую мышцу в теле, а ведь совсем недавно ты был измотан и разит. Но теперь — как бы ни так. Ты снова любил себя. Вот он, зверь, которого Лео парализовал своей волей, вырвался наружу. Но только ты начал выздоравливать, и снова он — из ниоткуда, из темноты, из своей привычной жизни, с опущенными плечами, усталый, разбитый — пришел к тебе. Из той незнакомой и чужой Барселоны, из другого мира. — Я не думал об этом. И ты не смей, — говорит Лео, чуть улыбаясь. В своем стиле — никогда нельзя угадать истинный ход мыслей форварда, но ты веришь ему. Великая утопическая вещь — вера. Все знают, что не во что верить уже давно, и никто не поможет, не пожалеет, но все верят. — А о чем ты думал все это время? Он рассказал, что уже не такой, какой был еще два месяца назад. Злой и нетерпеливый — он не ждал чуда от того, что происходило в его жизни. Это было связано с игрой, с травмами, с Тито, с налоговыми неудачами, которые начали всплывать так некстати, с атмосферой в клубе, в котором нарастал кризис. Так бывает, когда люди устают даже от присутствия друг друга. «Это пройдет, — тут же говорит Лео. — Все проходит. Мы снова будем сильны, вот увидишь. Мы будем побеждать». «Вот увидишь», — эхом отдается в сердце. Утешения были ни к месту, оставались лишь прикосновения, какие-то особенно жадные, страстные, совсем не такие, какие были раньше. Глубина этих чувств завораживала. Когда человек, к которому ты еще не привык физически, сидит напротив тебя, и источая ни на что не похожий запах, приближает свое лицо к твоему, еле-еле касается твоих губ, а потом, минутой позже — прижимается к тебе сильно, до хруста — хочется умереть. — Я хочу тебя уничтожить. Хочу, чтоб тебя не было. И хочу, чтоб ты был вечно, — говорит он в темноту, тихо и мягко, нависая над тобой. Уже после всепрощающего секса, когда, казалось бы, все сказано. Ты смеешься. — Странное желание. И часто это у тебя? — Нет, только в этот раз, — и смеется тоже. — Знаешь, с детства я думал о том, что для счастья нужно немного. Если честно, не заморачивался. Хотел играть. Свой дом. Бассейн. Сына. Я хотел, чтобы рядом была красивая девочка. Хотел, чтобы мама не работала. А теперь у меня есть все, и я хочу больше. Я связываю счастье совсем не с тем, с чем надо. В тишине слышно лишь шуршание простынь. — А я счастлив, — пожимаешь плечами. — Ты правда счастлив? – Он, кажется, удивлен. — Меня не устраивают эти случайные-неслучайные отели, отсутствие завтрака, спешка… Но я счастлив. Да, определенно, я счастлив. И он смеётся, а ты молишься неизвестно какому богу, чтобы это продолжалось вечно. И ночь, и его тихий смех, и то, что многие побоялись бы назвать любовью. Они не знают. Они не видят, но это не значит, что этого нет.