На страницах утерянной памяти

Сперва заложило уши, потом зазвенело в голове, перед глазами заплясали черные мушки, а в следующий момент оказалось, что София сидит на земле, привалившись в твердой мужской груди. Макс поглаживал её по волосам, приговаривая: — Ну-ну, надо держаться, надо. И София поняла, что плачет. — Откуда ты знаешь? – прошептала она. — Получил известие из надежного источника, - ответил он так же тихо. Оспаривать это не было смысла, как и обвинять Макса во лжи. Это правда, правда, не совсем же она дурочка, не совсем слепая, она понимала неизбежность случившегося, покидая дом, выезжая за столичные ворота, ночуя в деревенских домах – она знала. — Как? — Не нужны тебе эти подробности, — покачал головой Ребер. — Я и сам их не знаю. Но отец вовремя тебя сплавил, умный он был мужик. — Кто? — Многого ты не знаешь, девочка. Многие совсем ничего не знают, так что ты не думай. И не воображай, что могла помочь, и тебя бы уже не было. — Почему? Она задавала вопросы, а он туманно отвечал, баюкая её голову на своей груди, утирая соленые слезы. В итоге она оттерла лицо посеревшим от дорожной пыли рукавом рубахи и поднялась на ноги. — Рассказывай. Теперь я могу знать. Я должна знать. Что уж им теперь друг другу выкать? Это вчера она была дочь судьи Залемана, богатого и уважаемого человека, а он был ей охранник и проводник, а теперь кто? И кто она? Макс притащил колченогую короткую скамейку из виноградника для Софии, а сам снова устроился на пне. — Не нужно оно тебе. — Нужно! Покачав головой, Макс вперил взгляд в свои истертые ладони и пробормотал: — Как знаешь. Потом пришлось бы всё равно. Что ты знаешь о своем отце, девочка? Что он строгий и равнодушный, что он не читал ей сказок и не учил держаться в седле, что отцовский долг он исполнял, усаживая её рядом, когда читал газету. — Он судья. София сама ужаснулась, и это всё, что она может сказать о своем родителе — назвать его должность?! Лицо Макса перекроила недобрая ухмылка. — Негусто. А что ты знаешь о разведке? Разведка? Что за неуместная чушь? — Отвечай. — Они выходят за стены. Они исследуют гигантов. — Ну, скажем точнее — они позволяют гигантам себя жрать. Залеман был к ним лоялен, весьма. Ты, конечно, этого не знала, это не то, о чем следует распространяться даже в кругу семьи. Скажу больше, он их спонсировал. Твоя мать была в курсе. Уж не знаю против она была или за, но факт остается фактом — разведка многим обязана твоему отцу. Другой вопрос, зачем он это делал? Не знаешь? София отрицательно качнула головой — нет, она и о помощи Легиону не знала, не то, что о её причинах. — И я не знаю. Знаю, что Краус его предупреждал, просил быть осторожнее уже несколько лет, но в твоем роду, по всей видимости, затесалась парочка баранов. Никогда не думала, почему он почти не выезжал из города? Чтобы ты, девочка, однажды не посмотрела вокруг и не поняла, что за вами следят. За ним давно приглядывали. — Кто? Полиция? Зачем Краусу было предупреждать отца и самому же устраивать за ним слежку? Макс одарил её всё той же усмешкой и повторил: — Ты многого не знаешь. И многие не знают. Нет, это не полиция. Я толкался у самой верхушки, но, поверь, и там о них знали немногое. — О них? — Тайное отделение. Говорят… Много чего говорят, никто точно не знает. Сейчас это неважно. Важно, чтобы нас не смогли отследить, поэтому через ворота я тебя не поведу. Всё свалялось плотным комом и застряло на пороге сознания: смерть родителей, слежка, помощь разведке, опасность, где-то здесь был ещё один вопрос. Он царапал и ныл, как больной зуб, пока они шли обратно в дом, пока ели оставленные хозяином хлеб и молоко, пока не смотрели в глаза друг другу. Наконец, уже на пороге, перед самым выходом, София решилась: — Что во второй сумке? Они в дороге не первый день, а та всё так же приторочена к седлу Ребера, а на ночь он забирает её с собой и кладет рядом. — А ты посмотри. Сумка оттянула руку всё той же тяжестью плотно набитых камней, София опустила её на пол и потянула за тесемки. Из холщовых сумерек неприметного дорожного мешка на пасмурный утренний свет явились книги. — Куда мы теперь? Раньше она не задавала вопросов, ехала следом и всё, теперь, наверное, надо как-то озаботиться собственной судьбой. — Куда надо. Будто и не он гладил Софию по волосам и прижимал к себе, утешая. В дороге к Реберу вернулись всё те же холодность и отстраненное равнодушие, теперь уже и без напускной вежливости. Действительно, к чему она теперь? К хижине, а вернее сказать покосившемуся сараю, они добрались уже в сумерках. То ли заброшенное жилище лесника, то ли чье-то давнее укрытие. С самого обеда моросил дождь, а мрачный, уже опадающий лес смыкал ветви над измотанными путниками, усугубляя и без того гнетущую атмосферу. В углу София разглядела полуразрушенную печь, у стены деревянную кровать — сгнившие ножки подкосились, и кровать рухнула, едва София положила на неё своё бесценное сокровище. — Нам обязательно ночевать здесь? — Можешь лечь с лошадьми, мне все равно. Сырой хворост никак не хотел разгораться, Макс провозился с ним целый час, первая ветка занялась уже в потемках. В железном котелке, что нашелся в крепком дубовом шкафу, они разогрели отвар шиповника и запили им хлеб с ветчиной. — Пока остановимся здесь, — сказал Макс. — До завтра? — Нет. На сколько сможем. София оглядела хижину в неверном свете костра, что они развели прямо на полу посредине: старая мебель, за исключением шкафа, либо покосилась, либо сгнила, в печи ничего не приготовишь, да и что им готовить, запасов хватит дня на два. — Здесь нельзя жить. Макс смерил её тяжелым взглядом. — Значит так, девочка, либо ты слушаешься меня, как тебе покойный папочка наказал, либо, — он кивнул на безногую теперь кровать, где лежала сумка с книгами, — бери свои манатки и вали куда хочешь. Мне за твою мертвую жопу никто не доплатит. — А за живую? Он хмыкнул по своему обыкновению зло, и София поняла, что усмешка эта его уродует. Рот кривится набок, губа выпячивается, глаза, обычно внимательные и вдумчивые, превращаются в узкие щелочки. «А за живую?». Нет, София не дура, за неё живую его и самого убьют. На другой день Макс возился с печью. Когда София встала, а встала она поздно, в хижине уже появилась груда относительно ровных камней и ведро с глиной, откуда взялись материалы, а тем более ведро, она и понятия не имела, к счастью, Макс отмалчиваться не стал. — Здесь неподалеку заброшенная каменоломня. Отец там работал. — Так это твои края? Он хмыкнул — лица София не видела, по звуку поняла, — и насмешливо протянул: — Не всем же в столице рождаться. Через пару дней печь была готова, и в хижине стало значительно уютнее. В обязанности Софии вменялось набирать хворост. В овраге неподалеку бил родник, она ходила туда несколько раз на день, принося в обеих руках по полному котелку чистой воды. На четвертый день, когда их и без того скромные запасы подошли к концу, в один из расставленных Максом силков попался заяц. — Свежевать ты, как я понимаю, не умеешь? Это отчего-то стыдно было признавать, и София промолчала, тогда Ребер швырнул ей на колени теплую тушку и с полчаса наблюдал, как она, борясь с рвотными позывами, бестолково пачкается в заячьей крови. — Давай сюда, я так до завтра не пообедаю. Вымыв руки и приглушив возмущение пустого желудка стаканом теплой воды, София присела напротив. Молчание, особенно в последние дни, когда сырость ночей и постоянный легкий голод притупили мысли о мертвых родителях, угнетало её. — Это домик лесника? – само название «домик» весьма льстило этому убогому жилищу. — Это хижина моего отца. Сухая щепка громко треснула в печи и девушка вздрогнула. — Отца? А где он сам? — Погиб в каменоломне. — О, прости, я не знала. Соболезную, — вежливость прежде всего, мать была бы ей довольна. — Спасибо, фройляйн, — в голосе Макса прорезался металл, — Вы, без сомнения, знаете каково это — всю жизнь пахать на износ, а потом быть раздавленным глыбой. Что она могла сказать, когда не знала даже, как умер её собственный отец. — Я не хотела сказать ничего дурного, уверена, он был хорошим отцом и тебе не хватает его. София не знала, не хватает ли ей отца и даже мамы теперь, когда сама она не в их столичном доме, а в полусгнившем сарае у черта на рогах. — Хорошим? — резко отозвался Ребер. — О да, главное он успел, меня пристроил. — Пристроил? В очередной раз точно полоснув тонким ножом под заячьей шкурой, Макс дернул кистью и в руке у него осталась кровоточащая освежеванная тушка. — Говорят, ободранные кошки такие же. Ты не знаешь, верно? Не доводилось кошек жрать? Хотя, не буду врать, мне тоже. Хочешь знать, что значит пристроил? Задействуй мозги, девочка, чему-то же тебя учили. Как я стал адъютантом начальника столичной полиции? — Наверное, — она замялась, вспоминая, что слышала в разговорах гостей в их роскошной гостиной, — ты был лучшим на своем курсе, потому тебя заметили и… Её неуверенный лепет прервал раскатистый злой смех. — Я сын рабочего, девочка, и в кадеты подался, чтобы меня одевали и обували на халяву, а в своем выпуске я был тридцать шестым. Патрульный на стене — вот пик карьеры, который мне светил. Отец всю жизнь копил свои гроши, чтобы я пристроился поближе к сытной кормушке. Штаб военной полиции — это тебе не что-нибудь. Но ближе к Краусу я пробился благодаря мозгам, тут ты угадала, да. София замерла, пытаясь осмыслить его слова. Что он сказал? Он купил место в полиции? Да как же так? Но к чему ему врать, тем более здесь, тем более теперь? — Только теперь это всё псу под хвост. И папашины старания, и мои. А знаешь почему? Из-за тебя, девочка, из-за тебя. С тех пор они не разговаривали. Через два дня Макс пришел с мокрыми волосами и в целом посвежевший, и София, которая вся уже чесалась и была сама себе противна, решилась нарушить их безмолвное сосуществование. — Ты купался? Он словно и не заметил, что она молчала целых два дня. — Да. Здесь в получасе ходьбы речка. — Отведешь меня? Он пожал плечами — отчего бы и нет. Тропинки толком не было, но надо было свернуть у пня, потом пересечь маленькую поляну, перейти ручей, а потом держаться ряда сосен. Речка оказалась узкой, но полноводной. София скинула сапоги и смущенно потупилась. — Ты что, смотреть будешь? Он цокнул языком — не льсти себе, и сел на бревно спиной к воде. Девушка краснела от смущения, раздеваясь в такой близости от, по сути, едва знакомого мужчины, и от легкой обиды — неужто в ней и посмотреть не на что. Скинув грязную рубаху, она оглядела себя: худые руки, ноги не слишком ровные, грудки слишком маленькие для её лет, впалый живот — как она исхудала за недолгое их путешествие и на скудной пище, что удавалось раздобыть поблизости их убогого укрытия. В самом деле, не на что. А в какой-то момент оказалось, что оглядывает она вовсе не себя, а его — широкие плечи, сильная, развитая спина, как ходили мышцы под кожей, когда он рубил притащенное к хижине бревно на дрова, а ещё руки и взгляд, и злая его, некрасивая ухмылка. — Ты мыться идешь или голой пришла постоять? Веточки на прогретой бледным сентябрьским солнцем земле хрустели под босыми ногами. Где-то там, далеко отсюда, стоит мраморная ванная, куда слуги натаскивали горячую воду из кухни и подливали её по желанию, с книгой там можно было весь вечер провести, пока мать, ужасаясь её сморщившейся в воде кожей, не выгонит в спальню. София вдохнула и решила, что вода, наверное, холодная, лучше сразу нырнуть. Макс подскочил от пронзительного девичьего визга. Девчонка неслась к бревну, как ошпаренная, позабыв обо всем на свете, особенно о неприкрытой наготе. Да уж, он ведь не сказал, вода не холодная — ледяная. Рядом горы, речка оттуда течет. После мгновения в воде у неё зуб на зуб не попадал, и вдолбленное едва ли не с младенчества воспитание тоже как будто смылось. — С-с-сволочь… С-с-скотина… Х-х-холодно же. Он хохотал, неприкрыто разглядывая её вмиг посиневшее тельце, не детское — оформившееся, притягательное. Она рычала, заворачиваясь в грязную рубашку и крыла его на чем свет стоит до самой хижины. — Что, так и будешь вонять, как прокисшее молоко? Девчонка сверкнула злобно голубыми своими глазищами и тряхнула слипшимися сальными патлами. — Помоюсь здесь, — где-то она видела жестяной таз, надо только отскрести его от налипшей пыли. — Принеси воды. Макс упал на отремонтированную собственноручно кровать и вытянул длинные ноги. — Вот уж нет, девочка. Это там у себя ты была госпожа, а тут ты мной не командуешь. Не хочешь вонять, а речки боишься — решай эти проблемы сама. А потом полвечера наблюдал, как она ходит туда-сюда с двумя небольшими котелками и греет их на печи, а потом, сквозь зубы попросив его отвернуться, плещется в еле теплой водице, смывая с себя и грязь, и обиды, и приглушенное, придавленное необходимостью горе. Перед сном Макс, чувствуя несвойственное ему желание кого-то приободрить, сказал ей: — Ну, молодец, девочка. А она пригладила щеткой мокрые волосы, что стали вдруг цвета насыщенного, не припыленного дорогами золота, и гордо вскинула голову: — София. Меня зовут София.