На страницах утерянной памяти

Ветер ударил и вновь встряхнул хлипкие ставни, разбудив Софию. Она прижала замерзшие ступни к теплым икрам Макса и зябко поежилась под двумя тонкими пледами. Уже октябрь наступил, если они собираются зимовать в этой кое-как обустроенной лачуге, надо подумать об одеялах. Деньги у них есть, а вот как их потратить, не привлекая внимания? Через полторы недели после того, как они поселились здесь, Макс оседлал своего коня и уехал. Вернулся через день с двумя мешками крупы, коробкой зубного порошка и пятью большими кусками мыла. — В городе как раз ярмарка, смешался с толпой, никто и внимания не обратил. В деревню ехать опасно, там любой чужак в глаза бросается. Так и питались сухой кашей без масла, дичью, что попадалась в силки, грибами и оставшимися ягодами. Ещё Макс насобирал еловых шишек и иголок и варил как-то горький зеленый отвар. — Витамины. Впрочем, не хочешь — не пей, но не ной, когда облысеешь, и зубы посыплются. Она пила, скривившись и зажмурившись, и почти привыкла долго пережевывать жареное несоленое мясо. Хотя Макс сказал, что вообще-то все так и едят, соль дорогая ужасно. Откуда же ей было об этом знать? Разговаривали они, по-прежнему, мало. Скучать не приходилось, работы хватало на весь день: уход за лошадьми, уборка (Макс соорудил крепкую метлу на длинной ручке, благо в нижнем ящике шкафа нашелся полный набор инструментов), к мясу Макс её не подпускал, но вот варить кашу в котелке пришлось научиться. Дважды крупа почти полностью сгорела, дважды оказалась полусырой, но выбрасывать он не позволял, заставлял давиться тем, что вышло. Поначалу, после первой её нервной, озлобленной помывки, Макс ежевечернее наблюдал, как София ходит по десять раз за водой, как обжигается, переливая её в глубокий таз, а потом он, делая вид, что разглядывает растрескавшиеся деревянные рамы, косился в ту сторону, где она ожесточенно терла себя вехоткой. Вот ведь долбаная аристократка, не грязная же совсем! На вторую неделю плюнул и сам наносил ей воды. Кожа у девчонки была белая, того невнятного оттенка, что в свете называют благородной бледностью. Волосы, думал, не выдержит и обрежет к чертям, но куда там — переводила на свою глупую бабскую голову бесценное мыло, а волосы потом разливались густой золотой рекой до самых её исхудавших бедер. Она заплетала их в толстую косу, а косу перекидывала через плечо. В какой-то вечер он и вид делать не стал, что отвернулся, а она не сказала на это ничего. Ночи становились холоднее, ветер прошивал их лачугу насквозь, свистя в узких щелях. И в одну из этих ночей София повернулась лицом к своему защитнику — что делать, кровать у них пусть широкая, но одна, спать на полу Макс отказался, — и коснулась ладонью его заросшей русой щетиной щеки. Он открыл глаза, ясные и внимательные, будто и не спал вовсе. — Не делай так, девочка. Сколько София не возмущалась, он её так и звал, словно подчеркивая своё над ней превосходство. Она промолчала, ведя напряженными пальцами вверх, касаясь за ухом, соскальзывая на затылок. Молча. И глядя ему в глаза. Но вздрогнула, когда лицо его изуродовала привычная почти кривая усмешка, и отдернула руку назад. Макс оскалился, облизнув пересохшие губы, и руку перехватил, тонкую и совсем неопытную, а потом повел её туда, где столько дней, с самой, кажущейся теперь выдуманной прогулки по Сине, копилось его злобное раздражение. Испуг мелькнул в голубых девчоночьих глазах, и мужчине это понравилось. Бывший лейтенант военной полиции Макс Ребер даже не пытался быть нежным. Наутро, вороша в печи хворост под вскипающим котелком, София сказала, как замерзла ночью. — Что ж мне тебя, по пять раз за ночь греть? — буркнул Макс, поеживаясь под плащом, с утра в хижине было зябко и сыро. — Мы не сможем здесь перезимовать. Макс глянул исподлобья, но промолчал. С неделю уже он её согревает, как и она его. Теперь Макс удивлялся тому, как продержался так долго, неизбежно ведь всё было с самого начала. С того момента, как Краус без обиняков объявил какая перед ним поставлена задача, с тех пор, как девчонка, напуганная до смерти, тихонько плакала в ремесленном квартале столицы, привалившись к каменной стене, когда он впервые почувствовал её от него зависимость. Её — этой юной представительницы того сословия, что он — полунищий и презираемый по рождению, ненавидел люто и яростно. Всех этих господ в одеждах стоимостью в его годовое жалованье, этих почтенных горожан, высокопоставленных чиновников и их высокомерных тупых жен — всех бы их с особой жестокостью перетрахал. С девчонкой, правда, до жестокости не доходило. Хотелось порой врезать ей по отощавшей заднице, когда драл её, ткнув лицом в подушку, да рука не поднималась. Не поднималась, и хоть умри. Зато остальное — по три раза на день. И удивлялся, как она отвечала на его порывы со всей отдачей едва распустившейся молодости. Уметь она ничего не умела, но искренностью своей и внезапно открытым норовом восполняла это с лихвой. София тем временем осторожно подхватила котелок и разлила кипяток по кружкам. Они завтракали остатками пойманного накануне мелкого кролика, жареного с белыми грибами. Наблюдая, как Макс пережевывает жестковатое мясо, София вспоминала минувшую ночь. Как проснулась от холода, как прижалась к его груди, как во сне он обхватил её руками, едва ребра не хрустнули. Ласковым он не был, впрочем, она этого и не ждала, суровые мужчины превращались в чутких и трепетных любовников лишь на страницах бульварных романов. Он бережет её, он её защищает, он её спас. И тело, отощавшее, не слишком красивое, вот всё, чем она может его отблагодарить. К тому же больно он ей не делал, по крайней мере намеренно, а то, что ноет грудь и бедра в синяках, можно и потерпеть. Что скрывать, довольно скоро ей стало нравиться. К тому же к насилию Макс ни разу не прибегнул, так или иначе она давала своё согласие, хотя бы полным несопротивлением. — Ладно, — расправившись с заячьей лапой, сказал Ребер. — Далеко не уходи, напои коней. Я съезжу в деревню, попробую купить одеяла и заодно пожрать. Если через два дня не вернусь, уезжай куда глаза глядят. — Не вернешься? — бросить её решил, что ли. — Мало ли. Бывает всякое. Но к вечеру он вернулся, с мешком пшена, свиным окороком и тремя толстыми одеялами. — А третье зачем? — Чтоб рот тебе заткнуть. Ночь была непривычно теплой. В какой-то момент даже жаркой, когда Макс яростно двинул бедрами последний раз, София почувствовала, что и сама содрогается, вцепившись руками в подушку, а внутри неё, вслед за горячей густой струей, разливается сладкая обволакивающая истома. Она чувствовала это заранее, нутром, каким-то седьмым чувством, каким дикие звери чуют надвигающуюся опасность. Не могла оформить чувство в слова, но тревога эта не отпускала ни на минуту, щекотала в горле, холодила легкие, сжималась в животе. Макс рубил дрова за хижиной, а София мела земляной пол, когда снаружи заржала лошадь, а затем дверь распахнулась, и на пороге возник человек. Невысокий, широкоплечий, весь закутанный в черный плащ с глубоким капюшоном. Бежать было некуда. София перехватила поудобнее метлу, прикидывая, сможет ли выбить из руки нападающего нож. Ой, вряд ли. Внутренне дрожа, она сделала выпад длинным древком, а человек издал глухой смешок. Что ж, хоть позабавила кого-то перед смертью. Отчего-то вспомнился отец. Как он хотел спасти её — родную дочь, и свои бесценные книги. Пожертвовал и собой, и женой, и кто знает, чем ещё, чтобы она жила. А она умрет вот так вот, в отсыревшем сарае, зарезанная агентом тайной полиции, и дикие звери обглодают её кости. Надо было хоть книги закопать, чтоб чужим не достались. Человек размеренно двигался вперед, без ужимок, слов и промедления, но время в хижине словно загустело и потекло липкой патокой, сквозь которую было не пробраться. Даже звуки заглохли, будто она зажала уши ладонями или оказалась под водой, и каждый отзвук внешнего мира теперь долетал с опозданием. Вот с каждым шагом человека колышутся складки его плаща, вот сверкнул на лезвии солнечный луч, чудом пробившийся в окошко, вот в проеме возник Макс — высокий, обросший, в рубахе с окровавленным правым рукавом, вот он взмахнул крепкой, поросшей густым светлым волосом рукой, и остро наточенное лезвие топора опустилось на голову незнакомца. Звуки вернулись в мир, когда на лицо брызнула чужая кровь и липкие мозги, и София услышала собственный крик. Макс вытащил тело с раскроенной надвое башкой во двор, набрал в горсть холодной воды и плеснул Софии в лицо. — Ну всё, хорош. Помер он, бояться нечего. Вещи Макс собирал в спешке, одеяла привязал позади седел, сумки приторочил к седлу и вернулся в хижину за девчонкой. — Поехали. Она помотала головой, как оглушенная, что-то невнятно промычав. Крепкая была девчонка, но у всякой крепости свой предел, не хватало, чтобы теперь умом повредилась. Макс встряхнул её за плечи. — София, послушай меня, мы должны уехать отсюда, чем скорее, тем лучше. Я не знаю, было их всего двое или где-то поблизости есть ещё. Соберись. Дал ей выпить холодной воды, наблюдая, как девчонка пытается взять себя в руки. Откуда в ней, избалованной столичной аристократке, такая сила духа? Впрочем, удивляться можно и потом, а ехать надо сейчас. Макс силой вывел её во двор и усадил на лошадь. Кажется, вполне способна держаться. Зима наступила лютая. Снежная и ветреная. София буквально молилась на их добротную дровяную печь. Дров в округе хватало, и заготовлено впрок достаточно, если весна будет ранней, то хватит. Стараясь не привлекать особого внимания, они прибыли в эту деревню под самой стеной Розой, как можно дальше от Сины, на северной территории. Денег судьи Залемана им хватило бы, чтобы приобрести всю эту деревеньку, но они купили домик на самой окраине, маленький, но крепкий, каменный. Когда топилась печка, в двух небольших комнатах становилось тепло и даже уютно. Из спальной мебели здесь были кровать и широкая лавка, но спать они зачем-то всё равно ложились вместе, накрываясь только одним из новых своих одеял. Однажды утром, когда облака кучными серыми стражами сновали по небу, готовясь вот-вот рассыпаться тучей крупных резных снежинок, София поставила чугунный чайник на жарко натопленную печь и сказала Максу: — Почему ты не вернешься в столицу? Он взглянул на неё исподлобья и выгнул широкую бровь. — В самом деле, — продолжила София, — никто не может знать, жива я или нет. Оставь мне те документы, что предъявлял главе деревни и возвращайся к Краусу. Продолжишь свою карьеру, разве не к этому ты стремился раньше? Она говорила ещё что-то о том, что вполне способна выжить сама, что уже освоилась в этом доме, что, может отдать ему большую часть того состояния, что дал ей в дорогу отец. Макс крутил в пальцах деревянную ложку, прикидывая, действительно ли они не вызвали у деревенского главы ни капли подозрений. Заявившись сюда в начале ноября, он выложил хмурому седому старику, который назвался здесь главным и сказал, что они смогут приобрести хороший дом, что приехали они с территории Марии, что женаты три месяца, что не имеют родных и хотят обустроиться на новом месте, подальше от шумных городов. Документы предъявил на фамилию Бенар, те самые, по каким они должны были пересечь ворота стены Розы. — Довольно, — Макс оборвал девчонку резким жестом, едва не выпустив ложку из рук. — Я никуда не поеду. — Почему? — недоумевала она. — Я не маленькая. Тебе заплатили за то, чтобы ты сопроводил меня в безопасное место. Я в безопасности, ты свою миссию выполнил. Макс посмотрел на неё своими мрачными серыми глазами и сказал, выговаривая раздельно каждое слово: — Я вас не брошу. София растерялась, как давно уже они не на «вы». — Меня? Он хмыкнул, София, казалось, привыкла уже к этой его уродливой, гадкой усмешке. — Ты даже не заметила, девочка, но скоро заметишь — ты ждешь ребенка. Она замерла на полпути, занеся руку над вскипевшим чайником. — Так вот, может я и не тот, о ком ты там мечтала в своем роскошном доме под крылом богатого папочки, и ты можешь считать меня кем угодно, но своего ребенка я не брошу. Ещё неделю София убеждала себя, что он не прав, пока не признала, что её чаще одолевает сонливость, что часто тошнит по утрам, и не от нервного потрясения второй месяц не идет в срок кровь.