Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

Неб-Амон уже давно чувствовал недомогание, в котором никому не признавался – его изможденный вид приписывали только скорби. Его часто одолевала слабость и сонливость – и именно тогда, когда это было просто недопустимо. Во время обрядов или бесед с его величеством или важными господами, о важнейших делах государства. Только стойкость, воспитанная всею жизнью верховного жреца, позволяла не выказывать этого, как и болей, которые временами пронзали его тело; хотя того, как он бледнеет и истекает потом даже в прохладе, люди не могли не замечать. Однажды его близкий друг Тотмес, третий хему нечер и скорбящий по единственной дочери отец, позволил себе обтереть платком влажную шею своего господина и друга и сказал, что восхищается выдержкой Неб-Амона – ведь тому, должно быть, уже тяжело справляться со своими священными обязанностями… Неб-Амон посмотрел Тотмесу в глаза и прочитал то, чего и ожидал. Тотмес хотел, чтобы Неб-Амона низложили - чтобы самому занять его почетнейшее место, пока этого не сделает сын великого ясновидца. И Тотмес так и не простил Неб-Амону, что благочестивейшая Неферу-Ра, его единственное дитя, умерла от брака с его сыном… Неб-Амон всегда знал, что окружен хищными зверями, которые только и ждут его слабости; но перенести удар от Тотмеса было особенно тяжело. Но он перенес. Улыбнувшись, верховный жрец поблагодарил друга за заботу и покинул храм, всерьез задумавшись о своей болезни – он догадывался, что это такое. Это были те же демоны, что убили его жену, прекрасную Ка-Нейт, и теперь они перекинулись и на него. Может быть, он заразился еще много лет назад, только до сих пор боги и крепкое здоровье помогали Неб-Амону оставаться сильным. Но сейчас ему шестьдесят лет. Он знал и прежде, что ему осталось уже недолго, но теперь… теперь… Впервые этот могущественный человек почувствовал, что значит быть обреченным. Он слишком хорошо знал, что от болезни, которая поразила его, нет средств – он боролся с этой болезнью, гнездившейся в теле его возлюбленной, многие годы, и тогда он был сильнее, чем сейчас. И Ка-Нейт была намного моложе, чем он теперь: ведь ей было только тридцать четыре года, когда она умерла. Неб-Амон уже не так любил жизнь, как в молодости – нет, в нем уже давно, со смертью жены, угасли желания, и остались только скорбь и долг. И скорбь его все умножалась – вместо утешения его единственный сын преподнес отцу позор, вынудил поселить в доме мерзкую преступницу, и... и Неб-Амон догадывался, что Аменемхет грешит с ней. Он знал молодых людей, и помнил самого себя в возрасте Аменемхета. Как горячи были его страсти, и сколько сил требовалось, чтобы их смирять… Юность Неб-Амона была чиста – великий ясновидец знал, что этим могут похвалиться немногие господа. Но он и не хвалился. Он знал, что таков долг жреца, который хочет быть достойным своего имени. У Неб-Амона действительно никогда не было женщин, кроме суровой Мут-Неджем, на которой он женился в семнадцатилетнем возрасте, и последней, самой любимой. Той, которую он считал своей единственной. Аменемхет оказался другим. Может быть, Неб-Амона просто уберегла судьба – он не встретил в самые горячие годы такой соблазнительной женщины, как эта. Аменемхет же встретил испытание себе не по силам. Неб-Амон надеялся, что женитьбой на хорошей женщине сможет отвлечь сына, вернуть его на праведный путь; но знал не хуже Аменемхета, что до конца тот не освободится и не очистится никогда. Ребенок и наследник – не пустяк. Первая любовница – не пустяк, хотя для многих знатных людей все иначе, они не считают своих любовниц и не так внимательны к последствиям своей любви. Но Неб-Амон и его дети – другое дело. Предстояние богам налагает особые обязательства, самые трудные из всех. В этот день великий ясновидец вернулся домой раньше обычного, на носилках – хотя очень не хотел дряхлеть; однако сейчас вынужден был смириться. Путешествие на носилках показалось ему не почетным, как всегда, а послаблением, сделанным больному… Неб-Амон вошел и рассеянно принял заботы слуг. Они его любили, почитали и боялись. Он опасался, что скоро все это кончится – когда люди дома поймут, что делается с их господином. Вымывшись и сменив церемониальное платье на широкое белое домашнее одеяние – похожее на то, что когда-то носила в болезни Ка-Нейт - жрец прошел к себе и лег на свое давно одинокое ложе. Он почему-то ждал детей. Нет, не ждал. Меритамон вернулась домой к мужу, как все хотели от нее, а Аменемхет… Он только рад не видеть отца и ничего не знать о нем. Прелюбодей. Он радуется сейчас, но потом пожнет плоды своего нечестия. Хотя Неб-Амон и не хотел, чтобы дети видели его – обессиленного болезнью. Свою опору, своего родителя, которого они считали неподвластным никаким враждебным силам. Великий ясновидец уснул, и увидел смеющееся, торжествующее лицо своей бывшей служанки – Тамит, дочери семдет Ахетху. Женщина была обнажена. В одной руке Тамит держала его собственное сердце, а в другой – сердце его единственного сына. Вот она стиснула оба сердца в кулаке, и из них побежала кровь. Тамит воздела окровавленные руки – как жрец после жертвоприношения – и захохотала, запрокинув голову, а Неб-Амон закричал, хватаясь за дыру в своей груди… Он с криком сел в постели, провел руками по своей мокрой от пота груди – почти удивившись тому, что она цела. Голову охватила боль, и от стона, вырвавшегося у него, стало еще больнее. - Иб-Вер, - позвал он слугу. – Иб-Вер! Слуга, постаревший вместе с ним – тот, который раньше спал за дверью, но сейчас ночевал в одной комнате с господином – тут же появился рядом. - Великий ясновидец? Неб-Амон понял, что слуга проснулся еще раньше – от его крика. А он был так занят своею болезнью, что даже не услышал его приближения. Верховному жрецу стало страшно. - Иб-Вер, принеси мне воды – обмыться и выпить, - приказал он. Слуга торопливо поклонился и ушел. Неб-Амон снова лег и застонал, теперь можно было это делать. Как утомительна, жестока и несправедлива его болезнь. И жена терпела ее – о бедная. Но ей хотя бы не приходилось нести такую ношу, как ему… Иб-Вер вернулся и шепотом попросил господина сесть. Видно, он понял, как мучительны для него громкие звуки. Неб-Амон сел и, закрыв глаза, с благодарностью подставил слуге свое лицо и тело. Он чувствовал, что Иб-Вер искренне любит его и предан ему. Что ж, он достоин любви и преклонения своих людей. Был до сих пор. Слуга бережно осушил полотенцем стареющее тело, все еще напоминающее о былой красоте и мощи. Неб-Амон морщился, но стонать себе уже не позволял. Он принял из рук Иб-Вера чашу прохладной воды, краем глаза следя за ним – слуга не уходил. Неб-Амон поднял голову и взглянул на него – тот сидел на корточках и как будто чего-то ждал. - Иди спать, - сказал Неб-Амон. - Господин… - произнес Иб-Вер. – Господин, позволено ли будет мне спросить… Неб-Амон поднял брови. - Что? Голова снова раскалывалась – эта голова, которая до сих пор выдерживала и сильнейший зной, и бдение, и долгие обряды, и многочасовые переговоры, и допросы преступников… - Ты нездоров, великий ясновидец? – шепотом спросил верный слуга. Неб-Амон улыбнулся. Вот слова, которые никак нельзя было сочетать – божественный титул и нездоровье. - Иди спать, - повторил он. Слуга вздохнул, деликатно поднялся и ушел – должно быть, не поверил. Конечно, нет. Неб-Амон не сможет лгать своим людям намного дольше, чем себе. Он с тяжелым вздохом лег и попытался уснуть. Завтра ему с утра отправляться в храм, нужно хотя бы попытаться собрать хотя бы немного сил для видимости здоровья. Но утром его охватила такая слабость, что он просто не смог подняться с постели – жрец не знал, когда подкралась эта слабость: должно быть, во сне, когда всякий человек беззащитен. Страдая больше от своего позора, чем от болезни, он отрядил слугу в Опет Амона, чтобы тот сказал, что господин болен и не может явиться. А ведь сегодня он должен был встретиться с фараоном. Но Неб-Амон знал, какая опасность больше – лучше он будет валяться без сил вдали от очей Рамсеса, который и так не любил его, чем явится к Рамсесу таким, как есть. Лежачим больным, который ни на что не годен. Слуга вернулся через час – должно быть, его задержали для допроса младшие жрецы или кто-нибудь поважнее. Так и было. Неб-Амону передали пожелание скорейшего выздоровления от его величества… Великий ясновидец почувствовал привкус царственной досады в почтительном и испуганном докладе вестника. Он резким жестом отослал его прочь, испугав слугу еще больше выражением боли, продернувшейся через лицо, как нитка. Снова улегшись на спину и закрыв глаза, Неб-Амон вдруг ощутил сильнейший порыв позвать сына и попросить его любви и сочувствия. Но он подавил свой порыв. Пока еще верховный жрец это мог. - Иб-Вер, врача ко мне, - приказал он, не открывая глаз и не двигаясь, чтобы беречь силы. Уну он все расскажет – тот никогда не вынесет его тайн за порог этой комнаты, и не из страха, а из верности и любви. Таких людей мало, о, как мало… Ка-Нейт была такой – и она покинула его. Мерит-Хатхор была такой – и она покинула его. Сын был таким – но и он покинул отца, у него теперь другая душа. За что все это? За какие страшные грехи? Уну пришел, даже не делая вид, что ожидает лучшего. Иб-Вер ему, как видно, уже рассказал все, что наблюдал, и умный и опытный врач догадался, что это за болезнь. - Сядь, господин, я осмотрю тебя, - почтительно и очень серьезно велел врач. – Я сделаю для тебя все, что могу. Уну поднял глаза, должно быть, почувствовав взгляд господина – и оба прочли в глазах друг друга одно и то же. Потом Неб-Амон улыбнулся. Его врач тоже. Это был верный друг и помощник. - Приступай, - негромко приказал великий ясновидец. – Я выполню все, что ты мне скажешь. *** Аменемхет сам понял, что отец болен, в очень скором времени. Неб-Амон, благодаря помощи врача и собственной сильнейшей воле, вернулся к прежним обязанностям через два дня после первого приступа, уронившего его в глазах фараона. Но через неделю приступ повторился. Какой бы дух ни жил в этом теле, тело восторжествовало над ним – большое тело, наполнившееся такой же большой слабостью и болью, невидимыми цепями привязавшими верховного жреца к кровати. Он видел сейчас только своего личного слугу, Иб-Вера, и врача, закрывшись от всего дома. Но знал, что этим домом сейчас полностью руководит сын – Аменемхет уже стал в нем господином, сместившим настоящего властителя: никто не говорил об этом вслух, но все это чувствовали. Но властвовать домом – хотя и нужное, но не редкое умение. Этому обучается каждый, и высокий, и низкий человек. А на дела, которые вел Неб-Амон вне дома, был способен далеко не каждый. Его сын – не был способен. Не сейчас. К должности первого пророка Амона сам великий ясновидец стал готов только ближе к сорока годам: и только потому, что избежал опасных искушений молодости. А что ждет Аменемхета? Неб-Амон тем больше боялся за него, чем больше понимал, что скоро предоставит этого молодого человека самому себе. Однако понять, что отец плох, Аменемхет оказался способен почти сразу, как это случилось – несмотря на всю свою развращенность. Молодой жрец вошел к больному без предупреждения. Иб-Вер, конечно, пропустил его без вопросов… Неб-Амону почему-то снова стало страшно. Следует ли верить сыну так, как ему следует верить? Аменемхет сел рядом, с состраданием в глазах. Неб-Амон испытал страннейшее и тревожнейшее чувство – как будто это он сам, молодой, красивый, блещущий здоровьем и силой, пришел пожалеть себя в старости… Сын взял его за руку и поцеловал эту руку, и на глазах его появились слезы. Неб-Амон болезненно улыбнулся. Его сейчас мучило все, даже эти любящие прикосновения; он уже оказался неспособен определять, тревожит его настоящая опасность или мнимая. Настало для него время, когда он должен опереться на плечи сына. Самое время. - Ты болен, дорогой отец? – спросил Аменемхет. - Да, - сказал Неб-Амон. Он хотел прибавить: я опасаюсь, что не проживу долго, но почему-то не сказал этого. Хотя он уже знал – почему, и ему было гадко, стыдно и больно от терзаний его души, как от терзаний тела. Но мысли его путались: он уже не мог отделить душевных мук от телесных. Он видел перед собой наружно красивого и подающего большие надежды человека, а что скрывало это участливое лицо и опустившиеся от огорчения плечи, оставалось только гадать. Как бы я хотел верить, что ты мой сын, а не раб потаскухи, чуть не сказал верховный жрец. - Это то же, что и с матерью? – вдруг спросил Аменемхет. Неб-Амон слабо кивнул и закрыл глаза, чтобы не увидеть, как в глазах его наследника мелькнет радость. Я хочу к тебе, моя единственная, моя возлюбленная, подумал он, я хочу в твои объятия – подальше от этого изменщика. Как хорошо ты сделала, что подпустила ко мне своих демонов. Эти демоны лучше тех, что окружают меня, притворяясь друзьями… Сын бережно уложил его руку рядом на постель – как мертвецу. Потом склонился над ним и поцеловал в лоб. - Я буду заботиться о тебе как могу, - сдавленным голосом сказал Аменемхет. – Бедный отец. - Спасибо, - сказал Неб-Амон. Некоторое время сын молчал, словно собираясь с духом – как будто все еще боялся отца, который был сейчас слабее ребенка. Но этот страх ненадолго. - Я буду полностью руководить домом, - сказал Аменемхет. – Ты согласен, отец? Даже если бы он сказал, что не согласен, что бы это изменило? Приняв неподвижность и молчание отца за согласие, молодой человек встал и, стараясь не шуметь, покинул спальню. За дверью ждал врач, который, как и слуга, вышел, чтобы не мешать разговору своих господ. Аменемхет хотел пройти мимо, но вдруг остановился и спросил Уну: - Долго ли он проживет? Как ты думаешь? Врач посмотрел на него с таким горьким презрением, что молодой жрец почувствовал, как это презрение наполняет его самого, как вонючая болотная вода. - Думаю, что недолго, - ответил Уну, не потрудившись прибавить к ответу слово "господин". И, не потрудившись попрощаться, ушел. Аменемхет закусил губу, сдерживая ярость. Ну ничего. Он уже господин здесь, хочет этого Уну или нет, а в скором времени приобретет всю полноту власти в доме. И тогда… Аменемхет улыбнулся, и глаза его засверкали. Он представил себе все то, что получит в скором времени – вожделенную женщину, власть, богатство. Он будет совсем еще молод… как прекрасно! Молодой человек пошел туда, куда стремился еще сидя у ложа отца. К Тамит. Порадовать ее. Но натолкнулся на неожиданное препятствие – под стеной в саду была выставлена стража, которую он, к счастью, заметил достаточно рано, чтобы придать себе вид гуляющего или занятого другим делом. Не осквернением чужого гарема. Отец!.. Неб-Амон, как болен ни был, еще раньше понял стремления сына. В то время, как Аменемхет исходил яростью, Неб-Амон, сидя в постели, спокойно разговаривал со своим старшим писцом. Он уже чувствовал себя достаточно сносно, чтобы сделать то, что было совершенно необходимо. - Второй экземпляр моего завещания лежит в Обители жизни – изыми его, - сказал он. – Эти исправления должны быть сделаны в тайне. Мой сын и его дети лишаются наследства. Моими наследниками остаются моя дочь, Меритамон, и ее дети от господина Менкауптаха. Писец взметнул глаза на господина, его накрашенные брови дрогнули, нижняя губа тоже. Но он был слишком хорошо вышколенным и преданным слугой, чтобы задавать вопросы. Неб-Амон сделал паузу, борясь с болью в сердце, голове и душевной мукой. Аменемхет сделал себе это сам. Это даже не наказание – мера предосторожности, чтобы вредоносное потомство злодейки, которая поработила его наследника, не завладело его богатством и не погубило окончательно кровь Неб-Амона и Ка-Нейт. Эта кровь, благородная и неоскверненная, текла сейчас только в жилах Меритамон – Аменемхет погубил себя, и уже неспособен был выбрать достойную супругу с таким состоянием ума, как сейчас. Неб-Амон перестал рассчитывать на него во всем, что касалось будущего. - Сказать ли об этом господину Аменемхету? – спросил писец. Он побледнел – конечно, понимал, как Аменемхет воспримет отцовскую волю. - Нет, - помолчав, сказал Неб-Амон. Это может подвигнуть его сына на самое мерзкое, несмываемое преступление. Неб-Амон не так боялся насильственной смерти, как боялся за душу Аменемхета, которая еще, быть может, не совсем больна. Он прямо сейчас приказал бы умертвить причину всех несчастий – Тамит; но это тоже могло бы подвигнуть сына на отцеубийство. И Неб-Амон не был уверен, что в таком болезненном состоянии сможет заткнуть рты всем причастным и спрятать все концы. Убийство есть убийство, даже такой твари, как эта. А запятнать свой дом кровью Неб-Амону никак нельзя – это дом его детей. - Позови сюда Иб-Вера, - приказал он писцу, когда тот приготовился уйти. Иб-Веру верховный жрец поручил отправить вестника в дом Меритамон, он хотел немедленно видеть Менкауптаха, мужа дочери. Необходимо, чтобы в доме Меритамон узнали волю Неб-Амона – чтобы дочь и ее семья приготовились вступить в свои права и приготовились оборонять их. А это потребуется. Дочери Неб-Амон тоже ничего не скажет – Меритамон слишком любит брата, чтобы быть надежной; она, конечно, возмутится против того, что кажется ей бесчестным. А Менкауптах не так дружен с Аменемхетом – и предпочтет свою выгоду его выгоде, Неб-Амон уже узнал этого молодого человека. Он будет больше всех заинтересован в том, чтобы выполнить волю своего могущественного тестя, потому что это обернется к наибольшему благу именно ему… Менкауптах был занят в храме – но доставили его так быстро, как смогли. Никакие дела не могли быть важнее призыва первого из посвященных. Зять преклонил перед ним колени и поцеловал ему руку. Он смотрел на Неб-Амона насупившись – может быть, так пытался скрыть тревогу или жалость. - Менкауптах, то, что я скажу тебе, не должно стать известным никому, кроме тебя, до моей смерти, - произнес Неб-Амон. Менкауптах кивнул, вытянувшись и вытянув шею от усердия. Неб-Амон усмехнулся, а потом поманил его пальцем к себе и тихо сказал: - Мой сын лишается своей доли наследства. Все наследство получает моя дочь и ее потомство от тебя. Причины для тебя не важны. Менкауптах чуть не упал на него от неожиданности; потом отпрянул и непристойно плюхнулся задом на пол, глядя на тестя с разинутым ртом. - Все наследство получает моя жена? – переспросил он. "Моя дочь", - с неудовольствием подумал верховный жрец. - Да, Меритамон. Но тебе запрещается говорить об этом ей, как и своим родственникам – кому бы то ни было. И прежде всего Аменемхету. Ты понимаешь, почему? Менкауптах несколько мгновений моргал, глядя на него, а Неб-Амон ощутил страх. Что, если этот мальчишка действительно туп? Кому он вверяет свое потомство?.. Потом молодой человек сглотнул и кивнул. - Да, господин. Я понимаю, я никому не скажу. Неб-Амон вздохнул, прикрыв глаза – они опять воспалились от света. Потом снова поманил к себе зятя и спросил, еще тише: - Меритамон еще не беременна? Менкауптах отпрянул и ужасно смутился. Хороший юноша. Но сейчас не время стесняться. - Я не знаю… Кажется, нет, господин, - ответил он. - Вы часто разделяете ложе? – спросил Неб-Амон. – Сколько раз в неделю? Менкауптаху захотелось выскочить из комнаты. Ну уж нет. За свою награду тебе придется потерпеть, подумал Неб-Амон, хладнокровно взиравший на это. - Два… - выговорил Менкауптах. – Кажется… - Мало, - сказал великий ясновидец. – Она отказывает тебе? Менкауптах мотнул головой – он был красен до самой бритой макушки. - Нет, господин. Просто не… Я не… - Она не хочет. Настаивай. Приказывай, - сказал Неб-Амон. – Ты ее господин, и ты должен как можно скорее дать жизнь хотя бы одному, а лучше нескольким сыновьям. Ты понял, почему я говорю с тобой об этом? - Нет, господин, - ответил Менкауптах, и Неб-Амону захотелось ударить его. - Потому что после моей смерти лучшим обеспечением моей воли останутся ваши дети, - тем не менее, терпеливо пояснил он. – Аменемхет может попытаться отобрать у своей сестры то, что отойдет ей – и если у Меритамон не будет детей, она окажется в большой опасности. Как и ты. Ты понял? Теперь Менкауптах все понял и испугался. - Господин, а почему… - Этого тебе не следует знать. Но это очень веская причина, - ответил Неб-Амон. – Ты понял все мои слова? Менкауптах кивнул. - Ты понял мой приказ насчет моей дочери? Менкауптах покраснел, но опять кивнул. - Прекрасно. Иди. И будь нем, - приказал Неб-Амон. Менкауптах припал к полу – от почтительности и благодарности – и вышел, пятясь. Этим вечером Меритамон снова хотела ускользнуть от объятий мужа – она не отказывала ему прямо, но Менкауптах замечал, как она охладела в последнее время. Он не знал причины. Но помнил приказ, который получил. - Я хочу спать, - пробормотала Меритамон, когда он осторожно тронул жену за плечо. Менкауптах открыл рот, чтобы приказать ей, но промолчал. Он не хотел быть грубым и сердить ее. Просто перевернул жену на спину и, неловко взгромоздившись на нее, попытался ее поцеловать. Она не размыкала губ и не отвечала на поцелуй, но и не сопротивлялась; и впустила его руку между бедер. Он хотел, чтобы Меритамон было приятно. Кажется, ей и было приятно – но у него возникло чувство, что пока он овладевает ее телом, ее душа далеко и холодна... Потом он спросил, не больна ли она, может, что-нибудь случилось… Меритамон улыбнулась, быстро взглянув на него и тут же отвернувшись. – Все хорошо, - сказала она, но ее улыбка при этих словах истаяла.