Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

Тамит не сразу поняла, что все пути к ней отрезаны – тогда, когда ветер донес до нее разговор стражников под стеной. Она попыталась подкрасться к дверям гарема изнутри, но ее грубо завернули назад, так грубо, что она растерялась и оскорбилась. Ей уже давно не напоминали, что она только рабыня. Она догадывалась, что в доме что-то неладно – но какое именно несчастье случилось, женщина не успела узнать. Аменемхета перестали к ней пускать, и только он приносил ей вести о своих домашних. Хотя Тамит знала, что его сестра уехала к мужу. Соблазнить глупенькую девочку было легко, но воспользоваться этим Тамит не успела, Меритамон отослали… Неб-Амон! Он разгадал ее хитрости и предупредил ее атаку! Тамит сходила с ума. Может быть, ее наконец собрались убить? Она знала, с какой легкостью это можно сделать… Тамит стала присматриваться к своей еде – ее носила все та же безмолвная служанка, что была приставлена к ней несколько лет назад. Женщина казалась ей каменной – с одинаковым лицом, с одинаковыми жестами и одинаковыми фразами, которыми она отвечала на вопросы. Тамит скоро поняла, что определить, когда еду отравят, по самим плодам, хлебу или напиткам она не сможет – Неб-Амон не настолько глуп, чтобы добавить яд, имеющий вкус или запах. Оставалось следить за подательницей. Но она, должно быть, слишком хорошо владела собой, ни разу Тамит не заметила ничего подозрительного. Она положилась на свои чувства. Тамит знала, что сердце может узнать об опасности, даже если ее не видят глаза, не слышат уши и нос. И как-то вечером, когда прислужница принесла ей воду, блюдо фруктов и хлеб, поднос вдруг покачнулся в ее руках. Такое могло быть и бывало и раньше. Но Тамит подняла глаза на женщину и увидела, что та упорно смотрит в землю и бледнее обычного. Следующие несколько мгновений были мгновениями сильнейшего ужаса – ей захотелось закричать о несправедливости и жестокости, о том, что они убийцы, просто завизжать и опрокинуть посуду... Тамит очнулась от своего порыва, когда служанка ушла. Женщина мелко дрожала, по всему телу выступили капельки пота. Разжав кулаки, Тамит увидела на ладонях глубокие красные полумесяцы, оставленные ногтями. Потом она глубоко вздохнула и поглядела на еду. Что из этого отравлено? Скорее всего, вода – люди пьют быстрее, чем едят, и даже если Тамит заподозрит что-нибудь, она успеет отравиться насмерть. Сморщившись, женщина сунула нос в кубок и понюхала. Чем-то пахнет. А может, и нет. Непонятно. Женщина еще раз поглядела на еду – и вдруг, еще сама не понимая зачем, сделала три глотка из своего кубка: ей показалось, что отдает горечью, но, может, опять только показалось. Потом легла, всхлипывая без слез от страха и возбуждения. Тамит стала ждать, что с ней будет. Она заснула, несмотря на голод, а через какое-то время проснулась от странного недомогания, похожего на лихорадку – ее бросило в жар, стало подташнивать и начались странные фантазии. Они затмевали все вокруг, хотя женщина не спала и сознавала это. Она стонала, металась в ужасе, но никто не приходил к ней. Она заплакала, проклиная подлых убийц и желая в агонии, чтобы они умерли такой же смертью… Потом все кончилось. Она умерла? Нет – задремала. Проснулась, и приступ повторился, но уже слабее. Тамит плакала от облегчения и страха, страха другого рода. Теперь она знала, что ее пытались убить и не смогли – сейчас она выживет. Это значит, что вскорости ее попытаются убить снова – более грубым способом: кинжалом или удавкой. От такого никакая хитрость не спасет, у Неб-Амона на службе опытные и безжалостные убийцы… У нее сводило внутренности от страха, несчастная рабыня скулила и ломала руки, мокрые от пота простыни под ней сбились в кучу. Потом на нее нашло оцепенение, и Тамит уснула, хотя, казалось, это было невозможно. Просто ее тело и душа устали бояться. Она проснулась - живой. Кубок с ядом все еще стоял рядом, и Тамит почему-то вскочила и схватила его, будто оружие. А потом зачем-то отставила на столик в глубине спальни, за занавеской, как тайное оружие… Какая дура… Сейчас ее заколют, а она делает такие глупости! А потом вдруг Тамит схватила кубок и, взболтав его, вылила содержимое в пустую вазу для цветов. Пусть думают, что она выпила яд, ни о чем не догадавшись. Хотя зачем? Когда увидят, что она не умерла, все равно повторят попытку. Чувствуя себя запуганной, глупой, беспомощной, Тамит снова бросилась на постель и заплакала, кусая подушку и молотя по ней кулаками – эти корчи должны были означать плач по остаткам ее жизни, но на самом деле Тамит уже не знала, хочет жить или умереть. Иногда этот страх, всеобщая ненависть и одиночество заставляли ее желать смерти как выздоровления после болезни… Бей, думала она. Коли меня ножом, убийца! Прекрати все это, наконец!.. Она обессилела скорее, чем в первый раз, и соскользнула в полный кошмаров сон, в котором ее убивали. Женщина вскрикивала и просыпалась, не сознавая окружающего, и снова засыпала, и ее снова убивали… Она проснулась, когда настало утро – измученной, больной, с жалко свалявшимися от пота волосами и застывшей на лице гримасой страха. Но живой. Почему? Тамит не знала. Но она, повинуясь какому-то побуждению, не вставала со своей растерзанной постели и не пыталась привести себя в порядок. Вскоре к ней вошли. Это была та же самая служанка, и в руках у нее был поднос с едой! Тамит вскрикнула, и женщина вздрогнула и тоже вскрикнула. Подхватила рукой покачнувшийся кубок с вином. Не поднимая глаз, поставила завтрак на столик. - Где посуда? – спросила она, неверным голосом. - Здесь… Вон, - простонала Тамит. Она ничего не понимала, только понимала, что надо притворяться. – Ох… Я заболела, кажется, - пожаловалась она, держась за живот. – Меня тошнит! - Таз! – выкрикнула она, словно не владея собой, сгибаясь пополам. Женщина вылетела из комнаты, словно ее выбросили пинком. Тамит, повинуясь не разуму, а только чувству, схватила прядь своих смоляных волос и сунула ее в горло; и когда служанка притащила тазик, наложницу вырвало. Поморщившись, она упала в свою грязную постель и начала снова стонать. - Живот болит. Позови ко мне врача, - плакала Тамит. – Скорее! Ох, я умираю! Умираю! Служанка взглянула на нее – быстрый, как бросок змеи, взгляд, со сжатыми губами и блестящими глазами – потом, не обращая на жертву больше внимания, побежала собирать вчерашнюю нетронутую еду. Главное было найти кубок. Она его нашла и с облегчением поставила на поднос, потом взяла фрукты, по которым уже ползали мухи, и, забыв хлеб, убежала. Значит, в хлебе яда не было, усмехаясь, подумала Тамит. Она немного еще постонала, но ее никто больше не слушал. Тамит замерла, размышляя. Что все это значит? Почему ее не добили? Что значит этот завтрак? А вдруг это не господин приказал ее убить?.. Кто-то, думала Тамит, кто хочет сохранить ее убийство в тайне, кто покусился осторожно и не повторит своей попытки. Может быть, врач, который наверняка искусно разбирается в ядах? Ответом на ее вопросы послужило полное безразличие к ней целый день – не являлась ни служанка, ни врач; люди как будто выжидали. Тамит тоже выжидала. Убийцы ждали ее смерти, а она – подтверждения своих догадок… Вечером к ней пришла та же служанка, но с пустыми руками. Сказала ей подняться, переменила белье, потом унесла нетронутую испортившуюся за день еду. Тамит почувствовала, что очень близка к истине, когда ей принесли ужин. От которого она отказалась, хотя уже сильно хотела есть. Но чувствовала, что должна сохранять больной вид. Слабость и муки голода еще усилили впечатление отравления. Она была уже грязна, под мышками кололись отросшие волосы, несмытая краска размазалась по лицу и очень уродовала ее. Но нельзя было ничего делать, нельзя… Только на другое утро она, со стонами и корчами, попросила служанку проводить ее в купальню. Это было выполнено. Стоя под струями воды, которой ее поливала неудавшаяся убийца, Тамит была почти счастлива – и очень горда своим умом, разгадавшим такой тонкий замысел. А потом она вдруг вспомнила о яде, оставшемся в вазе на столике. Тамит едва дождалась, пока служанка уйдет, и подскочила к вазе – и обнаружила, что вода наполовину высохла, а стенки алебастрового сосуда покрывает засохший осадок. Женщина, нахмурившись, долго рассматривала его – а потом вдруг быстро отставила вазу. Она тяжело дышала, ошеломленная мыслью, которая посетила ее. Она сохранит этот яд. Она высушит его до конца и пересыплет в пустую плотно закрывающуюся посуду или тряпицу… Хитрецы сами себя перемудрили, они дали Тамит в руки оружие, которым она непременно воспользуется. На всякий случай Тамит съела только половину завтрака, хотя это потребовало от изголодавшейся женщины огромного усилия воли. Яд она прибрала через сутки, когда в вазе высохла вся вода. *** Старания Менкауптаха вскоре увенчались успехом. Меритамон была совершенно здорова и совершенно готова к тому, чтобы рождать детей – и несмотря на все свое нежелание, забеременела через две недели после того, как муж увеличил свои притязания на нее. Она не могла бы сказать, что Менкауптах противен ей или груб. Он старался быть ласковым мужем, а она – послушной женой… но для этого ей приходилось всякий раз с Менкауптахом или не думать совсем, или заставлять себя думать о нем. Вымученная и постыдная супружеская любовь – приносившая скромное, пристойное, вымученное удовлетворение. Все ее чувства к мужу были насилием над собой. Сейчас, когда она поняла, какой может быть любовь от богов… Но думать об этом было невозможно – не просто преступно и опасно, а и очень грешно; Меритамон было стыдно перед мужем, который оказался добрым человеком, старавшимся угодить ей, и в то же время она злилась на него. За то, что он себя не принуждает, а действительно радуется жизни с ней. Хотя скоро ее смирение превратилось в привычку, а тот уголок сердца, где еще теплились воспоминания о Хепри, был запечатан для всех, и прежде всего для нее самой. Меритамон превратилась в довольную жену. И ее сердце не плакало и не страдало – оно привыкло любить то, что ему следовало любить, хотя эта любовь была как пиво для простолюдинов после господского вина. Но Меритамон не позволяла себе роптать. Она знала, что многим в жизни приходится гораздо хуже. О мать, как редко было твое счастье… Только иногда Меритамон думала, что добрейшая Ка-Нейт была и счастлива как редкая женщина. Но потом она заставляла себя вспоминать, как мучилась ее мать много лет после той короткой высочайшей радости. Наверное, это справедливо. Большинство людей испытывают намного больше горя, чем счастья. Нельзя, чтобы одни были только счастливы, в то время, как мучаются их ближние. Ка-Нейт согласилась бы с дочерью, если бы могла слышать ее мысли сейчас. Другие ее мысли и стремления очень огорчили бы мать. Меритамон старалась даже избегать отцовского дома после того, как объяснилась там с Хепри. В доме Неб-Амона жила мать юноши, которого она любила – одной мысли о Тамит было достаточно, чтобы вернулась вся боль, непозволительная для богатой госпожи в ее положении, для дочери верховного жреца, выданной замуж и ждущей ребенка от знатного и благочестивого господина. Может быть, и родители Менкауптаха жили так же, как она, думала Меритамон. Может быть, они тоже не любили друг друга, а любили других людей… Разве это имеет значение? Она полюбит то, что имеет. Она уже любит этих хороших людей. Такова Маат. Вскоре после того, как Меритамон почувствовала себя беременной и со скромной, но самой лучшей, непреходящей радостью сообщила об этом мужу, за ней прислали из дома отца. Он срочно требовал дочь к себе. Меритамон догадывалась, в чем дело, еще когда, мучаясь от жары и духоты, покачивалась в плотно зашторенных носилках. Отец, должно быть, нездоров – ведь он уже стар. Ей стало очень стыдно, что она могла забавляться своей любовью, когда случилась действительно серьезная беда. Ее страхи подтвердились – все оказалось намного хуже, чем она думала. Отец был не просто болен, он был при смерти. Меритамон поняла это по лицу домашнего врача, который встретил ее у покоев господина и шепнул, чтобы она не волновала его. Она поняла это по испуганной, горестной тишине, царившей в доме – в доме верховного жреца давно уже не было веселья, но таким гнетущим настроение не было даже в дни траура по Неферу-Ра. Даже в дни траура по Мерит-Хатхор. Даже в дни траура по Ка-Нейт. Сейчас умирала сила и защита этого дома. Без женщин дом мог обойтись, как их ни любили; но смерть Неб-Амона означала, что семья и ее будущее… самые устои распадутся, как мертвое тело, лишенное своевременной заботы жрецов. Да. Эта семья давно уже разложилась как мертвец, думала Меритамон, с осторожностью и страхом раздвигая занавески, за которыми ее ждал отец. Когда это случилось? Кто это сделал – убил их семью?.. Она ожидала тяжелого запаха пота, запаха болезни, но почувствовала только аромат курений. Ложе отца было пустым. Он сидел в кресле, задрапированный в широкое белое одеяние, и улыбался ей. Меритамон подбежала к великому ясновидцу и упала на колени, целуя его руку; потом уткнулась лбом в его колени. Он погладил дочь по волосам. - Моя прекрасная Меритамон, - ласково сказал отец. – Мне передавали, что на твою семью снизошло благословение. Ты носишь ребенка. Меритамон немного устыдилась, но вдруг ощутила потребность посмотреть отцу в глаза. Как будто это была последняя возможность поговорить с ним от сердца. Да ведь они никогда и не говорили так, вдруг поняла молодая женщина, никогда – она боготворила отца вместе со всей страной, он никогда не приближал к себе никого, кроме матушки… - Сядь рядом, - сказал Неб-Амон. – Вот сюда, в это кресло. Он подал знак слуге, безмолвно стоявшему в углу – Меритамон даже не заметила его; но ведь слуги и в самом деле что-то вроде мебели. Иб-Вер придвинул второе кресло к креслу великого ясновидца, и с поклоном отступил. - Оставь нас одних, - негромко приказал Неб-Амон, и мужчина пятясь вышел. - Я хочу говорить с твоим сердцем, дитя мое, - сказал великий ясновидец, когда дочь села рядом – кресла поставили так, что отец и дочь сидели вполоборота друг к другу и могли смотреть друг другу в глаза. Меритамон почувствовала, что ее неодолимо притягивает взгляд верховного жреца. Он словно готовил ее к полному подчинению. Но она и так была готова… - Слушаю и повинуюсь, отец, - с волнением сказала Меритамон. Он кивнул. - Сейчас ты говоришь так, не зная, что я тебе скажу. Но я предвижу твое возмущение. Ты благородна сердцем как твоя мать, и тебе может показаться, что я несправедлив… - Нет, - воскликнула Меритамон и даже приподнялась. – Как я могу… - Я не бог, - сказал верховный жрец. – Я только человек. Я могу ошибаться… гибельно… Он вздохнул, прикрыв ладонью утомленные глаза. Даже сейчас, в полумраке, они были воспалены, а звонкий голосок Меритамон до боли растревожил его уши. - Известно ли тебе, что моя наложница родила ребенка от твоего брата? – спросил Неб-Амон. Он не знал, ожидает ли изумления – скорее нет… Меритамон, конечно, об этом прослышала. Его дочь совсем не глупа. - Да, - сказала Меритамон. Она переплела пальцы, потом стала крутить свои перстни, опустив глаза. Ей было это мучительно. Но Неб-Амон был рад, что дочь не осталась невинной и знала о таких вещах, как ложь во спасение и прелюбодеяние… о том, что такое возможно даже в ее семье; иначе объяснение было бы еще мучительней. - Известно ли тебе, что твой друг и друг твоего брата, Хепри, - старший сын этой женщины? – спросил Неб-Амон. А вот тут он был даже удивлен тому, что не удивилась дочь. Меритамон просто покраснела, взглянула на него и быстро отвела взгляд. - Да, - дрожащим голосом сказала она. Неб-Амон поднял брови. Что это такое? - Известно ли тебе, что эта женщина – самое подлое существо из всех, кого я знал? – спросил Неб-Амон, понизив голос. Меритамон вздрогнула и прикрыла живот, потом стиснула кулачки, но к нему упорно не поворачивалась – жрец видел только ее неподвижный затылок и шею, неприкрытую волосами. Почему она их не отрастит? удивился он, и тут же упрекнул себя за легкомыслие. - Посмотри на меня, - приказал отец. Меритамон резко повернулась, и он увидел гнев на ее раскрасневшемся личике; брови сдвинулись, сразу состарив ее. Женщинам гнев не к лицу, подумал он, им не к лицу непокорность… - Почему ты так говоришь? Чем Тамит обидела тебя? – воскликнула дочь. Неб-Амон откинул голову на спинку кресла, его руки соскользнули на колени, как у статуй фараонов. - Эта женщина, - неспешно начал он, - была женой двух отвратительных преступников. Первый был казнен за мужеложство. Ты знаешь, что это такое? Меритамон подавленно вздохнула, прижимая ручки к груди. - Второй был казнен за ограбление гробниц, - продолжал верховный жрец. – Этот человек был лишен имени, потому что содеянное им – величайшая мерзость перед лицом богов, которая не прощается. Женщина в моем гареме была его сообщницей, и благодаря милосердию Амона была приговорена не к смерти, но к заключению в своем доме. Старший сын этой женщины – сын грабителя мертвых. Ты понимаешь, о ком я говорю? Меритамон затрепетала, вжимаясь в кресло под тяжелым взглядом отца. Этот взгляд не прощал. Он принадлежал человеку, который воздавал преступникам по их деяниям… Хепри… - Я не могу поверить в это, - прошептала Меритамон. - Ты думаешь, что великий ясновидец лжет тебе? – спросил Неб-Амон. Меритамон мотнула головой. Она зажмурилась – дитя, впервые взглянувшее в лицо жизни и увидевшее, как оно ужасно. - Когда эта женщина жила в заключении, к ней пришел твой брат, - сказал Неб-Амон. – Аменемхет был добрым мальчиком, и его друг, сын преступника, привел его к своей матери, чтобы мой сын покровительствовал ей. И он сделал это – он стал навещать ее и утешать, потому что сердца благородных людей вмещают всех, даже самых падших… Меритамон ахнула, догадываясь, каков будет конец рассказа. По правде говоря, великий ясновидец не знал, как все обстояло в точности – но был почти полностью уверен, что именно так, как он говорит. Эта шлюха из шлюх совратила его наследника, воспользовавшись его мягкосердечием. - И тогда эта женщина соблазнила его. Твоему брату было четырнадцать лет, - сказал Неб-Амон. – Эта женщина обольстила его уши, заворожила его глаза и нашла способ поддерживать в нем огонь желания, хотя она уже немолода. Теперь душа Аменемхета изменилась – ты, наверное, заметила это? Меритамон кивнула, несчастная. Конечно, заметила. Но даже не догадывалась, что брат в такой беде. - Когда я уйду на Запад, - сказал отец, - ты узнаешь мою волю, которую должна будешь выполнить. Поклянись, что сделаешь это. Меритамон не сразу поняла, что от нее требуют какой-то клятвы – она услышала, что отец спокойно говорит о своей смерти… Она вскочила и бросилась к нему, и Неб-Амон встал и принял ее в объятия. Дочь не заметила, какую боль он при этом испытал. - Поклянись, что выполнишь мою волю, - поглаживая ее по голове, сказал ее любимый отец, уста бога, Амон Властительный. - Да, - сказала Меритамон. – Клянусь. Клянусь. Отец приподнял ее голову за подбородок – он улыбался. Дочь всхлипнула. - Я не буду сейчас одаривать тебя за послушание, - улыбаясь, сказал Неб-Амон, точно не видел ее слез. – Если ты будешь хорошей женой, матерью и госпожой, скоро ты будешь очень щедро вознаграждена. Ты ведь хорошая жена, не так ли, Меритамон? Меритамон моргнула и отвела взгляд, и отцовские пальцы впились ей в подбородок. - Тот, о ком ты думаешь, - семя преступника. Он рожден от преступницы, он нищий и лишенный благородства мальчишка с дурными задатками, - сказал Неб-Амон. – Несомненно, его мать уже вступила с ним в сговор, чтобы сгубить нашу семью. Ты понимаешь это? - Нет, - прошептала Меритамон. – Нет. Почему?.. Она забыла, что ее только что чуть ли не открыто обвинили в прелюбодеянии – каравшемся очень строго, когда повинна была женщина. Но Неб-Амон был слишком умен, чтобы говорить с дочерью – беременной дочерью - об этом. Он оговаривал того, о ком она мечтала, и почти достиг своей цели. Неб-Амон опустился на колени, и теперь оказался ниже дочери. Он заговорил с нею не с высоты своего положения, а как мудрый друг… - Эта женщина жаждет отомстить мне за то, что я осудил ее преступных мужей, - сказал Неб-Амон. – И она уже делает это. Ты понимаешь, каким образом? - Да, - дрогнувшим голосом проговорила Меритамон. Она прижала руку к животу, и только тут отец вспомнил о ее положении. Он резко встал, и Меритамон начала падать ему на руки. У человека, который когда-то с легкостью мог бы нести такую, как она, едва хватило сил, чтобы поднять дочь и усадить в кресло. Он привел ее в чувство, прикладывая к вискам мокрый платок. Меритамон очнулась и расплакалась оттого, что заставила больного заботиться о себе… Но не сказала об этом, чтобы не оскорбить его. - Мне остаться с тобой, отец? – спросила она. - Нет, возвращайся к мужу, - холодно сказал Неб-Амон, поняв, что она подразумевает. – Возвращайся. И можешь рассказать ему то, что я сегодня рассказал тебе. Меритамон помедлила. - А брату? - Нет. Я запрещаю, - резко сказал Неб-Амон. Увидел обиду и возмущение дочери, и прибавил: - Меритамон, он как безумец сейчас. Он не станет слушать никого, кроме своей женщины. Дочь кивнула, потупив взор, а отец ощутил досаду и страх. Он знал, что молодые не верят мудрецам – они верят только своим глупым сердцам, и каются лишь тогда, когда уже поздно… "Меритамон, Меритамон, когда ты поймешь, что я хочу только твоего блага?" Приехав домой, Меритамон сразу побежала на поиски мужа. Он встретил ее с тревогой и теплотой – и Меритамон благодарно зарыдала, крепко обнимая его и покрывая поцелуями. Менкауптах растерялся под ее ласками, он так давно их не получал. - Что случилось? – спросил он. - Я грустна. Мой отец умирает. Успокой меня, дорогой муж, - сдавленно ответила его высокородная супруга, прижимаясь к нему, как к своей единственной защите. Что ж, скоро так и будет. Менкауптах стал растерянно гладить жену по голове, а она только пуще зарыдала. Менкауптах ненадежен, ему никогда не сравниться с отцом, и с ее братом тоже. Братом, который превратился в безумца. *** Вскоре после встречи с дочерью Неб-Амону стало очень худо. Приступ уложил его в постель так резко, и был так страшен, что отвлек на себя внимание всего дома: ужасные боли во всем теле и ощущение, будто отравлен каждый член, каждый орган. Уну думал, что господин умрет – и все остальные, хотя не были врачами, были уверены в том же самом. Стража, выставленная Неб-Амоном, по-прежнему стояла на посту. Они, как когда-то во время заключения Тамит, сменялись каждый день и каждую ночь, и время смены караула пришлось как раз на ухудшение состояния господина. Стражник мялся у внутренних дверей гарема – он не знал, надолго ли здесь, но устал за день, был голоден, а главное, некстати почувствовал сильную низменную нужду. Он слышал, как бегают слуги, слышал плач, и к телесным нуждам примешался еще и страх, и растерянность; мужчина знал, что скоро в доме переменится и господин, и порядок. Что будет, когда умрет верховный жрец? Вдруг послышались быстрые шаги, и появился молодой господин – Аменемхет, на лице был гнев, а не скорбь, приличествующая минуте. Молодой жрец был в одном схенти, без украшений, даже без амулета Амона. - Господин? – неуверенно спросил стражник, выступая ему навстречу. Аменемхет взглянул него, рот открылся, словно для приказания. - Убирайся прочь! – вдруг потребовал он. Воин отступил к дверям, не решаясь хвататься за меч, как полагалось при приближении к гарему всякого постороннего мужчины – ведь это был молодой господин, а старый господин умирал… - Убирайся, я сказал! – рявкнул Аменемхет, словно не замечая меча у него на поясе. - Нельзя, - ответил стражник, но его одолевали сомнения. И не только. Он переступил с ноги на ногу, чувствуя, что сейчас может случиться дело, которое опозорит его как мужчину и как воина. Аменемхет вдруг заметил это и усмехнулся. – Беги бегом! – сказал он, показывая в сторону дверей гарема, и пристыженный мужчина бросился через коридор в сад, тем путем, где никто не мог его заметить. Аменемхет уверенно вошел следом. Он знал, что отцу сейчас не до него – никому нет дела до него, и прекрасно. Скоро он будет повелевать всеми здесь. Молодой человек направился вперед, гадая, в какой комнате из анфилады комнат в этом крыле может находиться его женщина. Он знал, что это только его женщина – отец ни разу не прикоснулся к ней с тех пор, как она поступила сюда… - Тамит, - нежно позвал он. Вдруг ему послышался ответ откуда-то справа, и юноша без раздумий свернул туда. Он раздернул занавески, отделявшие его от Тамит, и через мгновение его шею уже охватили горячие нетерпеливые руки; женщина со стоном прижалась к нему, и они слились в жадном, бесстыдном поцелуе. В этот самый миг его отец был на грани смерти. - Возьми меня скорей, - шептала Тамит; она обнажилась, одним рывком сдернув с себя платье, и любовник поднял ее на руки. Она обвила ногами его талию, и он так и взял ее – стоя. Ее восторженные стоны, наверное, были далеко слышны. Но сейчас никому в доме не было до этого дела. Потом они соединились снова – на ее постели. Они никак не могли насытиться друг другом, и Аменемхет был счастлив, как не был давно. Несмотря на то, что делалось с отцом. Даже если бы у него умирал не один отец, а несколько, это не омрачило бы его счастья. - Неб-Амону очень худо сегодня, - прошептал он все же, устроившись рядом с женщиной и положив голову на ее плечо. - Да что ты, - пробормотала Тамит – она давно прослышала об этом, потому что худая молва проникает даже сквозь запертые двери. – Бедный великий ясновидец, - сказала женщина. - Я не думала, что любимцы богов и верховные жрецы подвержены тем же недугам, что и простые люди. - Теперь ты видишь, что это так, - ответил Аменемхет. Его рука снова ласкала ее грудь. Затем он склонился к ее соску, и женщина застонала от удовольствия, потом засмеялась и оттолкнула любовника. - Что ты делаешь, ведь твой отец умирает. - Еще нет, - сказал Аменемхет. Он поднял голову, и их взгляды встретились. - Как мне его жаль, - сказала Тамит. – Как бы я хотела облегчить его мучения. Аменемхет долго смотрел ей в глаза, блестящие ожиданием, потом резко отвернулся. - Скоро это и так произойдет, - пробормотал он. Тамит пожала плечами и встала с постели – обнаженная; она повернулась к любовнику спиной. Он опять так ее хотел, что едва не набросился на нее сзади. - Мучения твоего отца могут продлиться еще годы, - заметила женщина. - Что? – хрипло спросил он, любуясь ее спиной, округлыми ягодицами и стройными ногами. Тамит обернулась, послав ему улыбку. - Да, дорогой господин – как с твоей матушкой, - сказала она. – Ты помнишь, сколько она страдала? Наверное, твой отец хочет воссоединиться с нею… не так ли? - Конечно, - подтвердил он, лаская ее взглядом. - И мы с тобой будем разлучены еще долго, - прибавила Тамит. – Ведь не каждую ночь тебе будет выпадать такая удача, как сегодня. Она повернулась к нему, приподняла ладонями свои тяжелые, как виноградные грозди, груди и улыбнулась, качнув бедрами. - Только подумай – я еще долго не буду твоей. А я так хочу принадлежать тебе безраздельно… Я хочу одного тебя… - Правда? – прошептал Аменемхет. Он шагнул к ней, простирая руки. Он не только жаждал ее тела, его сердце жаждало любви, иссохшее, как в пустыне. Он хотел любви, верности желанной женщины, такой, как у отца… который страдал без Ка-Нейт… И вправду милосердно было бы сделать ему облегчение. Ведь он так болен – неужели можно допустить, чтобы его страдания продлились так долго, как у матери? Тамит накинула легкое покрывало, потом ушла куда-то за занавеску. Вернулась она с небольшим сосудом из-под косметического масла. - Вот здесь средство, которое может помочь твоему отцу, - сказала она невинно, улыбаясь ошарашенному любовнику. – Ты ведь знаешь, господин, что от этой болезни спасения нет. Мучения твоего отца будут только усугубляться, он потеряет достоинство верховного жреца… может быть, лишится разума… Аменемхет вздрогнул. Да, это было возможно. - А с помощью этого ты можешь помочь ему, если найдешь в себе смелость, - сказала Тамит. Аменемхет выхватил у нее сосуд и отставил на столик. Потом дернул женщину к себе, и она вскрикнула от испуга, ощущая его возбуждение и гнев. - Это яд? Тамит слабо кивнула и улыбнулась. - Ты же видишь, что я тебя не обманываю. - Откуда ты взяла его? – спросил Аменемхет. Он прижимал к себе женщину все крепче, словно хотел сломать; но она не отводила взгляда и улыбалась. - Меня пытались отравить, - сказала Тамит. – А я оказалась умней и не выпила яд, который мне прислал ваш домашний врач. Аменемхет вскрикнул и разжал руки. - Уну? Он отравитель? Тамит кивнула. - Как видишь, даже лекарь твоего отца нечист. - О боги, - прошептал Аменемхет, хватаясь за лоб в отчаянии. – О боги, кем я окружен… - Ты сможешь навести порядок, когда станешь господином дома, - сказала Тамит. – Ты изгонишь или отдашь под суд этого убийцу. Аменемхет кивнул. Он готов был задушить злокозненного старика своими руками. Убить Тамит! Да как он посмел!.. Юноша взял яд, который предлагала Тамит, и сжал сосуд в кулаке. Он направился к выходу, и Тамит остановила его нежным шепотом: - Ты забыл одеться, дорогой. Он обернулся к ней – нагой, обольстительной красавице - и в следующий миг снова сжал ее в объятиях и повалил ее на постель, пируя на ней, как на праздничном столе. Потом она сама подала ему пояс, он оделся, и женщина проводила любовника до порога, обнимая его и целуя. Потом она сунула ему в руку яд и шепнула, чтобы он был очень, очень осторожен – она так его любит и боится за него… Аменемхет вышел легкой походкой, чувствуя себя мстителем… и спасителем. Он сжимал и поглаживал глиняный кувшинчик. Перед тем, как покинуть крыло наложниц, молодой человек сунул его в набедренную повязку. Но за дверями по-прежнему никого не было. Аменемхет зашел в свою спальню и спрятал яд в шкафчике. Потом направился к отцу – слуги у его покоев все еще не разошлись, и это неожиданно испугало юношу. А вдруг… - Что? – спросил он громким голосом, подходя к спальне. – Как он… - Тихо! – оборвал его сердитый лысый старик в белой одежде – врач Уну. Отравитель. - Он спит, - сказал Уну. – Ему удалось уснуть с моей помощью. Помолись Амону о его выздоровлении. Отравитель говорит о выздоровлении! Аменемхет усмехнулся. - Ты помог отцу? Ему легче? - Да, - ответил суровый старик. – Надеюсь, что приступ миновал и господину на некоторое время стало легче. Сделайся, наконец, для него хорошим сыном и поддерживай его, - вдруг прошептал Уну, подавшись к молодому господину и положив сухую ладонь на его локоть. Почему-то Аменемхет не нашел в себе силы отстраниться. Он так и не назвал меня господином, подумал Аменемхет, глядя в умные, понимающие и презрительные глаза старика. Юноша возвращал этот взгляд с таким же презрением. Потом он повернулся и быстро ушел к себе.