Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

Выдержки Хепри хватило только на этот день – потом он начал метаться и рваться во дворец, хотя прекрасно понимал, что обречет на гибель и себя, и возлюбленную. В нем вновь поднял голову мальчик, лишенный всего – мальчик, у которого отняли последнюю радость. Хозяин некоторое время пытался удерживать своего гостя словами, но понял, что они напрасны; и тогда призвал на помощь Исиду. Жрица не стала уговаривать Хепри – она просто предложила ему уснуть, потому что было очень поздно. Он никогда еще не был более бодрым и возбужденным; но после ее слов вдруг почувствовал, что ему очень хочется спать. Молодой человек успел изумиться себе… подумать, что на него навели какие-то чары… потом упал на постель и уснул. Исида некоторое время оставалась с ним – никто не знал, что она делала со своим спутником, даже хозяин дома. А наутро Хепри проснулся отдохнувшим, намного более смиренным и готовым ждать сколько угодно. Как будто Меритамон была не рядом, а в далекой враждебной стране, до которой даже добраться – подвиг. Хозяин дома не смел спрашивать Исиду, какому воздействию она подвергла Хепри, но почтение и страх перед ней у него возросли многократно. Он и сам, однако, был очень встревожен исходом дела. Было непохоже, что царь внял словам Исиды или собирался сделать это в ближайшее время – а идти во дворец вторично было действительно нельзя, потому что это могло плачевно кончиться и для влюбленных, и для всех их сообщников. Рамсес был не таков, чтобы долго оставаться под впечатлением – даже колдовства. Теперь оскорбленный в своем величии властитель не остановился бы перед насилием, даже над могущественной чародейкой Исидой… Гости провели у жреца еще один день, а потом Исида сказала, что им пора возвращаться. Хепри, теперь до странности покорный ее власти, как вол, не сказал ни слова против – и жрица, попрощавшись с хозяином, забрала обездоленного обратно в Уасет. Яхмес был глубоко огорчен исходом ходатайства – и не просто ходатайства, а колдовского представления; хотя нельзя было сказать, что он этого не ожидал. Пожалуй, второй хему нечер предвидел неудачу и был намного лучше готов к ней, чем его ученик, несмотря на то, что Хепри был мудр не по годам. В таких делах мудрость уступает место сердцу. Великий ясновидец, узнав о том, чем все кончилось, негодовал сразу на всех, высмеял Яхмеса и его подопечного… только жрицу не посмел тронуть своим языком. Особенно когда узнал, что она явила фараону и Хепри. Однако понимал, что они использовали свое лучшее оружие. - Радуйся, Яхмес, - язвительно сказал верховный жрец второму пророку Амона. – Радуйся и благодари бога. - За что? – спросил глубоко расстроенный Яхмес. - За то, что сейчас сидишь передо мной и вопрошаешь меня, - ответил Тотмес. – Еще бы немного, и фараон приказал бы схватить и твоего любимца, и Исиду, а следом за ними и нас… Нам очень повезло. - Ты называешь это везением? – воскликнул Яхмес. - Я достаточно пережил, мой друг, чтобы знать – что называть везением, - ответил Тотмес, и второй пророк Амона испытал большое сочувствие к этому человеку. Но сочувствие тут же исчезло, когда верховный жрец сказал, что у Яхмеса сердце ребенка, который верит придуманным им самим сказкам. - Это не ты со мной говоришь – а твое горе, - сказал оскорбленный Яхмес. – Ты надеялся на наш успех больше, чем показываешь. Тотмес только улыбнулся – а Яхмесу снова стало его очень жаль. У этого человека не осталось никого, кого он мог бы любить. На этом жрецы расстались, и Яхмес тут же забыл о ничтожной размолвке. Он очень страдал из-за Хепри - и за Хепри; странное спокойствие молодого человека второй пророк Амона приписывал чудесному воздействию Исиды, но даже такое воздействие не могло длиться долго. Хепри убьет себя своей печалью, даже если не умрет от чужой руки – Яхмес такое уже видел… но никогда подобная смерть не похищала любимых им людей. Он знал, что подступиться к Хепри с утешениями сейчас нельзя. Это только разбередит его рану… и покажет, что Яхмес сдался. Яхмес знал, что этого показать бедному влюбленному нельзя ни в коем случае. Но хуже всего было то, что он действительно… сдался. Не знал, что возможно предпринять еще. Кроме заведомо самоубийственных действий. Яхмес снова подошел к Тотмесу, хотя тот принял холодно-презрительный вид, едва понял, о чем с ним хотят заговорить. - Ты как будто этот молодой глупец! – сказал великий ясновидец, но Яхмес перебил его, очень настойчиво. - Ты говорил подождать до Опета Амона – теперь мы вынуждены это сделать, - сказал он. – Что ты хотел предложить, господин Тотмес? Я приму любое твое предложение. - Ты примешь только мое согласие участвовать и дальше в этой безумной затее, - холодно ответил Тотмес. – Вижу, ты совсем забылся. Я мог бы отрешить тебя от сана, как твоего сына. - Так сделай это, - сказал Яхмес. Оба знали, что Тотмес этого не сделает. Верховный жрец несколько мгновений ненавидяще смотрел на второго пророка Амона, потом сказал: - Я намеревался показать фараону чудеса – но ты уже использовал эту возможность. Рамсес не внял. Других предложений у меня нет. - А у меня, пожалуй, есть, - тихо сказал Яхмес. Он задумался. - Нужно добиться, чтобы Меритамон приехала на праздники Амона вместе с фараоном. Не сомневаюсь, что его двор приедет к нам… нужно выкрасть ее… Тотмес отпрянул. - Теперь я вижу – тобой овладело безумие твоего мальчишки, - сказал он. – Ты разве не знаешь, что будет со всеми нами, если Рамсес поймет, каким образом эта женщина бежала? Яхмес долго смотрел на него и молчал. - Думаю, что ничего, - ответил он. – Думаю, что фараон никогда не осмелится наложить на нас свою руку. Нужно только решиться. - Решайся сам, - ответил Тотмес. – Я устраняюсь. Он помолчал и вдруг выкрикнул, как будто наболевшее: - Почему я тебя все еще не прогнал!.. - Потому что ты владеешь своим сердцем, великий ясновидец, - ответил Яхмес и поклонился. Он чувствовал сильнейшую зависть Тотмеса к нему, счастливому и в семье, и в дружбе; и одновременно удовлетворение верховного жреца от сознания того, что он подавляет такие нечистые страсти. - Разве ты действительно боишься? – мягко спросил Яхмес. – Я думаю, что нет… Тотмес закусил губу так, что она побелела. - Излагай свой план, - наконец сказал он. *** Меритамон ничего не узнала о том, что Хепри был так близко к ней – почти никто не запомнил его, в отличие от Исиды; колдунья сделала так, что ненависть женщин к Меритамон еще увеличилась. Вести о чудесах, которые творила жрица, разнеслись очень быстро – и теперь все верили, что дочь верховного жреца Амона навлекла несчастье на дом фараона. Бедной То пришлось вдвое внимательней смотреть за госпожой – даже за той едой, которую она своими руками накладывала ей на тарелку. У Идут исчез повод для ревности – но появился новый повод желать Меритамон смерти. А кроме дочери фараона, было еще и множество других женщин. Меритамон чувствовала, что если бы ее убили, Рамсес посмотрел бы на это сквозь пальцы: теперь, когда ее все считают проклятием. Отдать наложницу ему не позволяла гордость; но избавиться от нее он теперь был бы рад, и был бы даже рад, если бы ему в этом помогли руки его женщин… Меритамон знала, что это жрецы предприняли попытку освободить ее – и готова была проклинать своих защитников за то, насколько они усугубили ее положение. Даже царица перестала оказывать ей знаки внимания. Она упала духом и стала безразличной ко всему – даже к своему ребенку. Но однажды ее служанка, отлучавшаяся днем – слуги пользовались намного большей свободой, чем наложницы – прибежала к госпоже, возбужденная до крайности. Меритамон догадалась, что о себе дали знать ее спасители; и теперь воспылала благодарностью и жаждой действовать, еще не зная, что ей предложат. - Ну? – воскликнула она, едва То закрыла дверь комнаты. Служанка огляделась, хотя в комнате их было только двое. - Госпожа, мне передали для тебя послание, - прошептала она. – Ко мне подошел один господин, сказавший, что его подослал господин Яхмес, и передал… - А откуда ты знаешь, что это посланец Яхмеса? – воскликнула Меритамон. В самом деле – откуда? Но кто может желать снестись с нею, прикрывшись именем Яхмеса – разве кто-то еще здесь осведомлен о ее жизни? И разве есть у нее выбор?.. - Что он сказал? – спросила Меритамон. То прошептала: - Он сказал, что в Опет Амона тебе нужно быть в главном храме Амона в Уасете. Он сказал, чтобы ты добилась этого… как угодно. Умоляй царицу… Меритамон так и села. - Значит, привязанность царицы ко мне – не тайна? – спросила она. - Для жрецов – не тайна, - сказала То. Хозяйка сжала лоб пальцами. Она почувствовала, как ребенок болезненно толкнулся в животе. - Царица больше не любит меня, - сказала она. – Она поверила тому, что обо мне говорят… - Не любит – но, может быть, пожалеет? – спросила служанка. Меритамон задумалась. - До праздников Амона остался месяц, - пробормотала она. – Стоит ли мне просить у Та-Рамсес милости сейчас… или подождать? - Подождать, - посоветовала То. – Выскажи свою просьбу перед тем, как двор соберется ехать, чтобы царица не успела передумать. *** За неделю до Опета Амона То принесла госпоже счастливую весть – фараон собирался в Уасет, воздать почести Амону. Должно быть, та жрица сумела устрашить его… и снова заставить считаться с Амоном, подумала Меритамон. - Подойди к царице и пади ей в ноги, - сказала она своей служанке. – Умоляй ее разрешить мне поехать со всем двором. То отправилась к царице – и вернулась не одна. Та-Рамсес пришла в гарем самолично, поговорить с мятежной наложницей, которую когда-то считала достойной любви фараона и своей. Меритамон низко поклонилась царице, придерживая живот. Пасть ниц она не могла. Но Та-Рамсес этого и не требовала. Когда Меритамон выпрямилась, она увидела, что юная царица уже сидит, внимательно глядя на нее. А еще она увидела, что Та-Рамсес беременна тоже, и едва скрыла мгновенный ужас, охвативший ее от зрелища дочери, беременной от отца. Царица выглядела усталой и очень суровой. - Зачем тебе ехать в Уасет? – без предисловий спросила она. - Я должна посетить моего бога, - сказала Меритамон, глядя ей в глаза. – Амон очень сердит, что я его покинула… - Да, я знаю, - резко ответила царица. – Мне думается теперь, что мой отец совершил большую ошибку, выбрав тебя. Ты этого недостойна. Ее обвиняющий взгляд уперся в живот собеседнице. Меритамон опустила руки, чтобы выставить свое положение как можно сильнее. - Недостойна, - сказала она. – Я бы хотела избавить его величество от себя, если бы это было возможно, госпожа. Может быть, это сделает великий Амон… Она отвела глаза, но Та-Рамсес успела увидеть мысль, промелькнувшую на ее лице – Меритамон надеялась спастись из гарема. Царица встала. - Может быть, - резко сказала она. Меритамон изумленно взглянула на царицу, но дочь фараона уже не смотрела на нее. Конечно, нельзя было вслух говорить о том, чтобы царь отпустил ее – это невозможно, женщина, принадлежащая богу, не может уйти. Но если в дела фараона вмешается другой бог… Меритамон даже показалось, что Та-Рамсес догадывается о поползновениях жрецов. - Хорошо, ты поедешь со всем двором, - сказала она. – Думаю, его величество не будет против. Она повернулась и, не попрощавшись, быстрым шагом ушла. *** Меритамон дали дозволение отправиться в Уасет вместе с фараоном и принять участие в торжествах в честь Амона. Она знала, что вместе с ней поедут и некоторые другие наложницы, с целью поклонения. Но ее дело было совсем другое. Все это понимали, хоть никто и не говорил вслух. Она опять ехала в обществе ненавидящих ее женщин. Меритамон пыталась думать, что это ее не смущает, но не получалось – ей так и казалось, что каждая из наложниц мысленно желает ей свалиться за борт. Или подавиться. Или подхватить смертельную лихорадку. Она ощущала себя сеющей бедствия, как Тамит, и давно уже стала такой. Меритамон радовалась хотя бы тому, что солдаты фараона, которые их стерегут, так преданы долгу и не позволят ни одной из наложниц напасть на нее или хотя бы устроить беспорядок в дороге. Больше, чем за себя, она тревожилась за То – слуг не так считали и не так стерегли, как женщин гарема, и наложницы могли выместить свою злобу на ее служанке, если уж не получилось добраться до госпожи – тем более, что слуги ехали отдельно. Но когда наконец пришло время сходить на берег, Меритамон увидела свою служанку в толпе, встречавшей корабль с женщинами гарема. Забыв обо всем, она бросилась к То и схватилась за нее со слезами радости, намереваясь никогда больше не отпускать. В этот раз Меритамон никто не дал носилок – но это ее только радовало. Она хотела бы слиться с женщинами и прислугой, которые шли пешком; чуть было не поддалась порыву бежать, но рядом шагали стражники. Меритамон размышляла, пустят ли их в храм – и насколько внимательно они будут следить за молящимися наложницами. Она почти не чувствовала ног, когда двор добрался до Опета Амона – отвыкнув ходить пешком на большие расстояния; сандалии натерли холеные ступни, и Меритамон почувствовала свое унижение. Разве могла она подумать, что превратится в игрушку царя, которая ни на что больше не годна и которую тот может выбросить, когда она надоест? Примет ли ее обратно Хепри – после такого?.. - Госпожа, мы входим в храм, сосредоточься, - прошептала у нее над ухом То. Служанка больно сжала ее плечо, и Меритамон была благодарна за такое напоминание. Она стала смотреть по сторонам, стараясь не слишком привлекать к себе внимание. Она видела, что стражники фараона, охранявшие женщин, уже поневоле смешались с толпой молящихся и со жрецами, которых, как всегда во время празднеств Амона, собралось во дворе великое множество. Меритамон не узнавала слуг Амона, и ей казалось, что и они не узнают ее. Молодая женщина снова запаниковала. Ничего не выйдет. Никто ее не спасет, никому она не нужна!.. Наложницы стали рассредотачиваться, направляясь к любимым местам молитвы; стражники смотрели за ними, но уследить за всеми в такой толпе было просто невозможно. Меритамон завертела головой, пытаясь уловить какой-нибудь знак, хотя надежды почти не осталось. - Госпожа! Госпожа!.. Резкий шепот То заставил ее вскрикнуть и схватиться за служанку. То молча, отчаянно показывала куда-то влево. Меритамон взглянула в том же направлении и встретилась взглядом с одним из жрецов. Этот человек был совершенно ей незнаком, и, однако же, Меритамон показалось, что он подает ей знак взглядом… Не думая больше ни о чем, она повернула и направилась к жрецу, расталкивая наложниц и слуг. То спешила за ней. Стражники не окликали их, и женщины спешили как могли. Выбравшись из толпы, они тут же оказались в другой толпе. Человек восемь жрецов, занятых, казалось, каждый своим делом, почти мгновенно окружили госпожу и служанку, скрыв их своими одеждами от охранников; потом их быстро повели вперед, одной из тех дорог, которые были знакомы только слугам Амона. Меритамон иногда различала вокруг посторонних жрецов, храмовых рабов и посетителей, но никто не обращал на них внимания: слишком большая суета царила в доме бога. Перед ними открылась какая-то дверь, и Меритамон узнала это место – именно там она встречалась с высшими жрецами. Туда проводил ее Яхмес… Они прошли наклонным коридором до бронзовых дверей подземного зала, потом Меритамон втолкнули туда, а следом за ней – служанку, которая чуть не упала на беременную госпожу. Двери захлопнулись, и Меритамон увидела, что – вернее, кто – их окружает. На нее, радостно улыбаясь, смотрел Яхмес, а рядом с ним стоял… Забыв о святости этого места, Меритамон со счастливым смехом бросилась на грудь возлюбленному. - Пусть мы даже умрем за это, - смеясь и плача, говорила она, в то время как Хепри целовал ее, прижимая к себе. - Вы не умрете, - сказал Яхмес, когда влюбленные успокоились. – Если и дальше соблюдете осторожность.