Вселенная из банки

Начался третий этап. Если б какой-то умник начал мне заливать о том, что что-то на нем изменится, я бы рассмеялась этому глупцу прямо в лицо и, если б у меня это получилось – отправила бы на больничную койку, да так, чтоб это было надолго. Потому что я терпеть не могу, когда кто-то пытается внушить мне бред, в который не поверит даже недалекий ребенок. Третий этап всегда был величайшей глупостью этого проекта. Еще похлеще чем первые два. И начинался он всегда иначе, но в то же время и всегда одинаково. Не было больше над головой потолков, только черное в любое время суток, тяжелое, свинцовое небо. И всегда я стою у громадной, бесконечной стены, при взгляде на которую создается впечатление, что она подпирает небосвод. Стою и жду. Жду у стены самого гадкого местечка на всей планете Земля – у тюрьмы Лабиринта реальностей. И сейчас я вновь здесь. Вся напряженная от ожидания. Ведь когда ворота раскроются и из них появится 8.14, только что «освобожденный», с сумкой за плечом и ярко-белым конвертом в руке. Ждать всегда приходилось долго, порой несколько часов и меня это всегда раздражало. Раздражало, что за эти часы моего ожидания, заключенному внушают, что теперь он действительно свободен, что теперь ему уже нет необходимости о чем-то переживать, что ему ничего не угрожает. И это меня бесит! Бесит так, что я готова просто ворваться внутрь и поубивать всех, лишь бы вышел Питер не с промытыми мозгами, а с все тем же чистым и ясным взглядом, которого от него я все время так рьяно добивалась. Каким-то шестым чувством я понимаю, что Питер – не все, что он отличается ото всех предыдущих (кроме одного), но мозг сопротивляется упорно и заставляет прокручивать все те улыбки, игравшие на лицах тех идиотов, выходивших через ворота. Как у них глаза светились, как они были счастливы в тот момент, как показывали свои носы на улице. Все они только этим меня бесили, и я была готова отказаться от дальнейшего наблюдения, но, в силу своих убеждений я оставалась с ними до самого конца. Потому что поступи я так, оставь я их… Никогда бы себе не простила. Выходя за пределы стен, они расслаблялись. И, можно сказать, были для меня потеряны. Они ведь, черт возьми, играли! И играли не на деньги, даже не на недвижимость, которой сейчас практически ни у кого нет, а на свои жизни! Какое к чертовой матери могло быть расслабление?! - Черт, - прошептала я себе под нос, отставая от стены и руками, на пару секунд, закрывая лицо. Надо держать себя в узде и не злиться на пустом месте. Слишком плохо моя несдержанность закончится. – Как же я устала от всего этого. Скорее бы кон… - высоченные двери, наверное, в половину стены, сдавленно скрипнули и я, по какой-то странной привычке, одними глазами оглядела пустую округу. Не могу точно сказать, когда эта привычка у меня появилась, но то, что она была вредной, это точно, однако, этих чертовых секунд, которые я потратила на стреляние глазами, хватило, чтобы внутри все затрепетало от счастья. Питер протиснулся в чуть приоткрытые ворота и, в отличии ото всех многих до него, на лице не было и намека на улыбку. Наоборот, он был серьезен и сосредоточен. Все те слова, которыми его пичкали, не подействовали. Он был настроен точно так же, как когда мы расстались в комнате, после очередного разговора, после череды обещаний, правда, раздражение его нарастало с каждым шагом от ворот, но с этим можно было смириться. Я не торопясь подошла, и вместе мы обернулись на голос надзирателя, который велел отправляться к черту. Фактически к нему мы и должны были отправиться через пару минут. Питер на слова хмыкнул, отвернулся, одним глазом взглянул в раскрытый листок из конверта и, скомкав его, с остервенением, швырнул на дорогу. - Сами вы катитесь к черту, - пробурчал он. - Я выберусь их этой драной тюрьмы, так и знайте! – крикнул он через плечо. – И не в этой… игре, - выплюнул из себя он, сдерживая ругательства, - а в реальности! Поглядев на ошеломленное лицо надзирателя, Питер направился к ближайшему переулку, который вел к дому, где ему предстояло жить после освобождения, как здесь, в Лабиринте, так и в реальности. Я же, ошарашенная не менее надзирателя, припустила за подопечным. Да, это было поистине прекрасным заявлением. Прекрасным и одновременно ужасным. Теперь за ним будут следить. И, если будут следить за ним, то и за мной тоже. А это, с одной стороны все усложняет. Но, все-таки, этот этап отличается от предыдущих. Хотя бы тем, что в отличие от предыдущих двух, я не могу на него повлиять практически никакими способами. Третий этап полностью создан с нуля. Он не имеет опоры на воспоминания заключенного, не имеет под собой вообще никакой опоры. Третий этап полностью - все малюсенькие камешки на обочине, высотки в центре города, голубиный помет на чье-то голове, каждый человечек, снующего по улице – все создано автоматически. Здесь, если баги и есть, то настолько незначительны, что использовать их как-либо не представляется возможным. Даже пнуть какую-либо вещь, чтобы напомнить Питеру о моем существовании я не смогу. Но это уже из-за того, что он привлек к себе ненужное внимание. Как на зло, на этом этапе я действительно не могу сделать ни-че-го. Лишь наблюдать. И на этот раз действительно только со стороны. От этого чувствую себя погано. Словно смотрю на казнь дорогого человека. Невыносимо мне здесь находиться, но надо. Если я хоть как-то хочу помочь и, даже, несмотря на то, что здесь я, фактически, ничего сделать не смогу, я сделаю, и не важно, чем это для меня закончится, лишь бы не закончилось сразу и мне удалось выкроить хотя бы неделю, или даже меньше. Лишь бы удалось то, что я задумала. Больше мне и желать нечего. Только это. Через какие-то десять минут, Питер уже вышел к старому обшарпанному двухэтажному зданию. Знал бы он, сколько раз я видела этот дом, смотрела на эти стены и заглядывала в окна. Знал бы он, сколько раз я думала, что длиться этот ад будет бесконечно и как сильно я от этого устала. В этот старый, полуразвалившийся дом отправляют каждого вновь освободившегося. Каждого. И каждого в одну и ту же квартиру и так до бесконечности. Квартира всегда на втором этаже, а ключи находятся в заднем кармане сумки. Собственно, я, как обычно права. Питер недолго копался и достал небольшой одинокий ключ и открыл облезлую, старую, еле живую дверь. Если б он захотел, то с легкостью выбил бы эту развалюху ногой. Да и если быть совсем честной, то тут дверь только ради вида и поставлена. Сюда люди предпочитают не соваться, а если и суются, то все прекрасно знают, что воровать тут нечего. Пусто. Это окраина. Все люди здесь в одинаковых условиях. Через пару кварталов может и мой дом встретится, если машина не уберет его с поля игры в целях конфиденциальности моей личности. Питер даже не стал осматривать квартиру, как это делали многие другие до него. Он тут же, не задумываясь, прошел по коридору, скинув там сумку и в единственной большой комнате, завалился на пустой матрац. Отворачиваясь лицом к стене и поджимая под себя руки. Он словно обиженный ребенок заперся в своей комнате, хлопнув при этом дверью. Причем дверью перед моим носом. И, будь я на его месте, я бы повела себя точно так же. Потому что, сколько бы я не думала, обещания, на которые я его подтолкнула – безумны, но, он дал их мне и, надеюсь, что он им последует, пускай, они действительно крайне безумны. Однако, если взглянуть под другим углом, здесь все безумно. И по сравнению со всем вокруг, обещания кажутся сущим пустяком. - Как ты могла взять с меня такое слово… - услышала я и вздрогнула. Господи, лучше б ты молчал сейчас! И ты обещал мне… - Но я постараюсь. Питер вдруг усмехнулся и засмеялся во весь голос, разваливаясь на кровати раскинув руки в разные стороны. - Что же мне сейчас делать? – спросил он, скорее всего уже сам у себя, мотая головой из стороны в сторону, словно маленький ребенок, который не знает, куда себя деть и чем занять. Благо пока что времени у него предостаточно, однако скоро оно закончится. И как только это произойдет, я узнаю сразу. И тогда, уверена, что моим мучениям не будет конца. Питер провалялся на кровати еще пару часов, крутясь то в одну сторону, то в другую. Пространство ему это позволяло. У него за всю жизнь, наверное, не было такой большой кровати, ведь с самого детства и до сегодняшнего момента он всегда ютился на одноместных койках, а дома, если его можно так назвать, у него вообще с нее ноги свисали. Дом… Пит вдруг резко поднялся, сел и немигающим взглядом уставился в голую стену. Я сразу догадалась, о чем именно он подумал, и я точно знаю, что кончится это плохо. Для его психики так точно. Но, остановить и запретить я ему ничего не могу, хотя если б могла, то остановила. А так, через минуту он уже был в коридоре, натягивал на себя старую черную куртку и, чуть не забыв запереть дверь, Питер выскочил на пустую площадку. Так как говорить с ним я не могла, и даже знака никакого подать, мне только и оставалось, как идти за ним попятам по знакомым улочкам. Я по ним часто и сама бродила, пока не выходила туда, куда мне было нужно. И Питер тоже вышел. Прямиком на небольшое кладбище. Старое, заросшее тенелюбивым, ядовитым плющом со странными, флуоресцентными, фиолетовыми цветками. Мужчина, совершенно не зная, где именно стоит искать, все-таки, спустя полчаса хождения по территории, отыскал нужную могилу. Эйприл похоронили, когда Пит уже сидел в тюрьме. Она не выдержала и сломалась, а после, как мать когда-то, повесилась. Все в той же квартире. Трудно представить, что он чувствовал, когда получил жалкий клочок бумаги с известием о ее смерти. Я отчасти могу понять его. Мне тоже пришло такое, когда умерла моя бабушка. Но чувства у нас, я уверена, были слегка различны. Тяжесть утраты была разной. У ее могилы Питер просидел до самого вечера. Любой, кто случайно или даже не случайно заглянул бы, кинул взгляд на это жалкое подобие кладбища, не увидел бы тут человека. Издалека, да и вблизи Питер был похож на каменное изваяние. Он не шевелился, казалось даже, что не дышал. Смотрел стеклянными глазами на практически пустой булыжник. На могилах уже давно не прикрепляют фото, нет и дат. О том, когда смерть произошла можно судить лишь по взрытой, сырой земле. Единственное, что осталось на камне, так это имя и фамилия мертвеца. Больше не было ничего. Его глаза лишь иногда лениво скользили по имени: Эйприл Роунс. А я ведь даже не знала ее фамилии, пусть мы и общались. Да и потом… нет. Не важно. Я мотнула головой, посмотрела на покосившиеся, жалкие ворота и остолбенела. Ковылял мужчина. Короткий ежик светлых, белых волос, на которых не было видно седины. Голубые, печальные и такие одинокие глаза. Бледная кожа с россыпью родинок. Осунувшийся... В одной руке он сжимал старую трость, на которую и опирался, хромая, но упорно продолжая идти вперед. Я еле сдержала всхлип, прижимая руку ко рту и волосами пытаясь прикрыть лицо, в особенности глаза, которые, готова поклясться были жуткими. Мой испуг даже для меня был жутким. А мужчина уже приближался, смотря пустым взглядом под ноги. Он не видел Питера вплоть до того момента, как приблизился к нему, чуть не налетев. - Прошу прощения, - произнес он бархатистым, глубоким голосом. А Питер лишь поднял лицо, тут же опуская обратно. - Не думал, что еще кто-то ходит на кладбище, - произнес он, вздыхая. А мужчина медленно обошел его и, пройдя к соседней могиле, с еле сдерживаемым стоном, задержав дыхание, опустился прямо на землю. Трость была пристроена рядом. - Это моя фраза, молодой человек, - на тонких, сухих губах заиграла легкая, но все еще печальная улыбка. Питер перевел взгляд на посетителя кладбища, рассматривая его. А я, все еще прижимая руку ко рту, с застилающими глаза волосами, стояла, дрожала, сдерживая всхлипы. Я думала, что он мертв! - Держи в руках… - прошептала я в ладонь. – Держи… Я немного выпрямилась и посмотрела на камень, напротив которого сидел он. Я ведь знала, кто там, и смотреть не надо, но, все равно, я взглянула… Таниша Бренер. - Это моя сестра, - словно озвучивая мои мысли, прошептал мужчина. – Уолтер Бренер, - представился он, не сводя взгляда с надписи на могиле. - Питер Роунс, - Пит тихо фыркнул, чем вызвал негодующий взгляд у соседа. Но свою реакцию он тут же пояснил, махнув рукой на камень перед собой и говоря: - Тут моя сестра. - Старшая? Мужчина отрицательно качнул головой, со страшной гримасой пытаясь пошевелиться и за много часов впервые сменить положение. - Не повезло нам… - вздохнул Уолтер. – Ты Победитель, верно? – дождавшись очередного кивка с все той же гримасой, он продолжил, фыркая не хуже подопечного. – Готовься, к трудной жизни, парень. Тебя сгноят. Поверь, в тюрьме Лабиринта, да и в самом Лабиринте, для тебя было б безопасней. Меня передернуло, я впилась круглыми глазами в мужчину, что почти расслабленно смотрел на могильный камень. В голове только один вопрос: «Что с программой?!». Она дала подсказку! Сама! Этого не может быть! Не должно быть! Я судорожно пыталась сообразить, как это могло произойти, но в голове не мелькало ни единой мысли. Вакуум. Такого на моей памяти не было еще ни разу. Ни на одной игре. Машина не могла подсказывать. Это не вложено ей в программу. А если не вложено, то и делать она не будет. Это какой-то дурдом! Я ничего не понимаю! - Соизволила сказать мне то, что я и без того сам в состоянии понять… - прошептал Пит, чем еще сильнее удивил меня. Неужели он тоже понял, что это сам Лабиринт? Вот действительно дурдом! Лабиринт не может говорить о себе, не может давать намеков на то, что будет. Заключенный не должен знать, иначе… А, собственно, что иначе? Раньше такого не было. Единственные, кто мог давать подсказки – наблюдатель, но, если б, скажем я, попыталась ему сказать, что ждет, меня бы отстранили на пару игр и заменили. А что могут сделать с Лабиринтом? Отключить? Смешно. Смешно и невыполнимо. Отключи Лабиринт, наше дражайшее общество потеряло бы миллионы. Да и, это неразумно – вырубать машину из-за того, что она вдруг дала подсказку заключенному. Что-то здесь не так. Не может быть такого, что… От неприятного взгляда в спину я вздрогнула и обернулась. Подавила истеричный крик, выдохнула сквозь сжатые зубы и произнесла: - Зачем же Вы меня так пугаете? Под стальным, хищным взглядом моего любимейшего начальства, я непроизвольно сжалась, но взяла себя в руки. Ему нельзя видеть моих эмоций. Особенно учитывая, что он замечает все подряд. Любую дернувшуюся мышцу на лице и делает свои, безошибочные выводы. Сколько помню, он никогда не появлялся в Лабиринте. Ни разу! Не нравится мне все это. Ни эта чертова ситуация с подсказкой, ни то, что его сиятельство появилось тут лично. Так и хочется ему в лицо плюнуть: «Мы Вас не ждали, а Вы приперлись». - Прошу прощения, Су Лин, - сказал он, улыбнувшись, а меня от его улыбки внутри передернуло. Лучше б он не улыбался. Это выглядит слишком жутко и на его лице не правильно. - Вы что-то хотели? – я отвернулась от него, чувствуя обжигающий взгляд на собственной спине. Так и хотелось повести плечом, избавиться от этого неприятного чувства. Невыносимо. Мужчина молчал, игнорируя мой вопрос. Питер и Уолтер тоже молчали, смотрели на могилы сестер, а я внутри сжималась, боролась с охотой вздрогнуть, повернуться и наорать. Такого неприятного молчания в моей жизни еще никогда не было. Сама не заметила, как внутри начала умолять Крайна раствориться, уйти, да хотя бы просто глаза закрыть или отвернуться. Это становилось все невыносимей! И вдруг все пропало. Неудобное чувство, взгляд в спину. Я, также как и раньше, резко обернулась и никого на этот раз не застала. И теперь вопрос, что ему тут было нужно?! Зачем он приходил? Не просто же так посмотреть. Он это мог сделать и из своего кабинета, лишь подключившись к Лабиринту через экран, а для попадания в него, лично, ему пришлось бы воспользоваться одной из комнат попечителей. Трудно представить, что только ради этого он бы покинул свой кабинет. Только для того, чтоб постоять и погипнотизировать мою спину. Это какой-то бред. Даже звучит бредово, ведь Аластор Крайн, как и я, никогда не делает ничего просто так. У него была цель, но вот какая именно? Что-то проверить? В чем-то убедиться? Лабиринт? Питер? Я? Что бы это ни было, он присутствовал тут лично, и, я очень надеюсь, что причиной была не я. Иначе плохи мои дела. Я выдохнула сквозь сжатые зубы, прикрыла глаза. Как бы то ни было, сейчас волноваться об этом нет смысла. Иначе крыша съедет раньше, чем я успею что-то сделать. А вот что именно делать - буду думать, когда Крайн сделает свой шаг, а если не сделает, то так тому и быть. Мне же лучше. Я все равно свои планы не изменю, надо лишь дождаться победы Питера. Теперь я полностью уверена в себе, в том, что время пришло и пора действовать. В конце концов, я ждала слишком долго. Слишком много сил потратила. Вместе с Уолтером Пит просидел до самой ночи. Если б не Лабиринт, я бы совершенно ничего не различала в этой удушающей темноте. Даже одинокий фонарь у ворот не давал достаточно света, чтобы можно было различить двух людей, сидящих на земле. О других фонарях и их отсутствии лучше промолчать. - Думаю, пора и честь знать, - прошептал себе под нос Уолт и начал тяжело подниматься. Питер подскочил первым и помог мужчине. Я так благодарна ему за это. Пускай Уолт только программа Лабиринта, смотреть на его потуги было слишком тяжело. - Что с вами произошло? – задал вопрос, который крутился и у меня на языке подопечный. - Авария. Четырнадцать лет как прошло, а я все не отошел, - Пит подал ему трость, на которую Уолтер тут же оперся, с тихим стоном выдыхая. – Спасибо, - они вместе двинулись к воротам, а там решили разойтись, но Уолт задержал. – Парень, - тихо-тихо прошептал мужчина, схватив Пита под локоть, - будь осторожен, доверься себе и своим мыслям. Спаси себе жизнь. На этих словах он поковылял от кладбища, а я, вместе с мужчиной замерла, борясь с отпавшей челюстью. Бренер говорил моими словами. Лабиринт говорил моими словами! Что бы это ни значило, счастья это мне точно не принесет. Черт. Что ж творится в этой консервной банке? Кто-то влез в коды? Но кому это надо? Да, коды можно посмотреть, покопавшись в программе через компьютеры, но чтобы что-то в ней исправить или переделать, нужен непосредственный контакт, а такая возможность и сам допуск, есть только у семейства Крайн. Но до Лабиринта большинству Крайнов дела нет, а вот самому Аластору это все зачем? Начальничек никогда не лез в свою работу, считая ее, может и не идеальной, но такой, что исправлять в ней было нечего. Лабиринт для него как крепость, которую, чтоб разобрать по камушкам, надо долго таранить всеми возможными способами. А это, не то, что долго, это скорее неосуществимо. Поэтому, пусть Лабиринт и полон багов, остается неприступным и от этого таким идеальным. Дребедень какая-то выходит. Поступать так глупо, влезать, и переписывать коды не имеет смысла. Особенно делать это Крайну. Даже если на миг представить, что программу доступа украли или скопировали, стоит войти в Лабиринт, об этом тут же станет известно Аластору. Он не идиот, чтобы оставлять свое детище без присмотра и дополнительных мер защиты. Но, несмотря на все это, Лабиринт устами Уолтера дал понять Питеру, что этап будет непростым и ему угрожает опасность. Да и его слова о том, чтоб Пит верил себе и своим мыслям. Черт. Слишком все запутанно и непонятно, и еще, глупо! Жаль, что помощи не у кого попросить. Она б мне сейчас пригодилась. - Дурдом, - услышала я от Пита и, вздрогнув, замерла, перед захлопнувшейся прямо перед носом дверью. За своими мыслями совсем не заметила, что мы дошли до его нового дома. Вздохнув, я прошла сквозь дверь, заворачивая за мужчиной на темную кухню. Он стоял возле холодильника и вздыхал над повесившейся там мышью. Естественно там было пусто. Свет падал Питу на лицо, делая черты хищными и даже страшными, но, меня это все не пугало. Я прекрасно знаю, кого вижу перед собой. - Будет трудно, - произнес он, хлопая дверцей холодильника и опять погружая кухню в вязкую темноту. По ней мужчина прошел в комнату и упал на кровать прямо в одежде, заворачиваясь в покрывало, наплевав на подушку и на одеяло. Я, недолго постояв, присела рядом с ним на край. Матрас даже не прогнулся. Да, я с ним согласна, будет очень трудно. Третий этап сам по себе сложен, а для многих и того не проходим, но я всеми фибрами души буду верить, что у него все выйдет. Больше мне, к сожалению, ничего не остается. Через несколько минут я прислушалась и услышала размеренное дыхание из-под покрывала, тихо тикающие настенные часы и гудение холодильника. - Третий этап, да? – спросила я непонятно у кого, поворачивая голову и смотря на спящего мужчину. – Удачи нам…