Вселенная из банки

В моей голове вновь раздался пикающий звук, значащий, что начался первый этап, длительностью в неделю. Одну единственную неделю, полную страха, ужаса и, в конечном итоге – боли. И боль эта будет невыносимой, как для меня, так и для него. Я медленно открыла глаза и тут же поняла, что нахожусь в детской. На стенах были милые темно-синие обои с какими-то рисунками, сейчас уже запрещенными. Где-то, прямо поверх орнамента были следы цветных карандашей и ручек. Большой рабочий стол с высоким, но в то же время специальным детским стулом, рядом с небольшой тумбочкой - детская кровать у стены, на которой, зарывшись с головой под одеяло, спит Питер. На полу куча разбросанных игрушек, специальных планшетов для рисования, ручек. Все это прямо говорило, что в этой комнате живет мальчик. Маленький, беззаботный, возможно, что немного неаккуратный, но это было не так важно. Самым удивительным, что поразило меня, было окно. Большое, я бы даже сказала огромное окно в середине стены, и в него прямо заливается солнечный свет, отражаясь от всех поверхностей, делая все вокруг ярче. После последнего покровительства, прошло достаточно времени, чтобы я сумела забыть, как выглядит Солнце, насколько его свет теплый. В 2110 году, после принятия правительством особых правил, ограничивающих въезд и выезд с Земли, я бы даже сказала после изоляции Земли от других планет, в космосе был установлен специальный заслон. И из-за него сейчас везде царит мрак и вечный холод, пробирающий до самых костей даже летом, в самый разгар теплого, сухого сезона. В этот же год всем Альянсом было принято достаточно строгое решение. Земля получила статус планеты №S. Статус закрытой, ограниченной планеты. И за какие-то сущие месяцы мы опустились на самое дно. Этому способствовала и новая игра – Лабиринт реальности. Но, он был лишь одним из фактов, повлиявших на череду решений Альянса. Даже если не принимать во внимание Лабиринт реальности... Земля все равно опустилась бы на самое дно. Это было неизбежно, неотвратимо. Да, помимо Земли есть множество планет «убитых» собственными жителями, но даже они отличаются от нас. И отличия эти, как кажется мне, достаточно существенны, их не сумеет заметить только мертвец. Потому что даже слепому, глухому или немому человеку, это будет под силу. Я еще раз оглядела комнату. Детские обои, стол, кровать, на которой спит ребенок. Темноволосый мальчишка с пухлыми щечками, но умным, пусть и спящим лицом. Лицом, не присущим его маленькому возрасту. Сейчас я четко видела, даже ощущала взрослого мужчину, застрявшего в теле ребенка, но, как бы не хотела я, как бы не хотел сам Питер, его серьезность иссякнет, как иссякала у любого другого, кто был до него. Смотря сейчас на это умиротворенное детско-взрослое лицо, я думаю о том, как мне самой хотелось бы иметь ребенка. Своего маленького человечка, сына или дочку. Человечка, которому я смогла бы отдать все. Всю свою любовь и счастье, накопленные за многие годы, что я провела бок о бок с заключенными, когда эти «дети» вновь переживали счастливые моменты, встречи, спустя много лет, пусть и длились они недолго и приводили к трагедии. Иногда мне и самой хочется побывать в своем детстве, когда еще было позволено жить рядом с родными, а не навещать их раз в неделю, а после и того меньше. Я не видела родных уже десять лет. Я даже не помню, как выглядит моя мать, мой отец... Живы ли они сейчас вообще... Хотя все это вранье. Я помню... Знаю. Я встряхнула головой и подошла к рабочему столу, где, среди нужного хлама стоял электронный календарик, исписанный корявым детским почерком. Сегодня в этой реальности - 13 февраля 2103 года. До первой волны революции осталось всего несколько месяцев. Если бы я существовала в этой реальности, то мне бы исполнился один год через четыре дня. Сейчас, когда я смотрю на спящего мальчишку, эти четыре года кажутся мне такой огромной пропастью, большой разницей. Целых четыре года отделяли нас друг от друга тогда, но спустя столько лет, когда мне уже скоро стукнет тридцать, эти мизерные четыре года – не значат ничего. Мне бы очень хотелось встретиться с Питером при других обстоятельствах, но, к сожалению, все сложилось иначе. Я его покровитель, а он – заключенный, убийца... - Питер! – услышала я и обернулась, ожидая, когда распахнется светлая дверь в детскую и на пороге появится женщина. Обладательница пронзительного, звонкого, красивого голоса. – Питер! Белая дверь стремительно распахнулась, и я увидела прекрасную женщину, в длинном платье, пусть и тусклого, серого цвета, но от этого не менее красивого, так идущего к ее цвету кожи, бездонным, черным глазам и красивым светлым, кудрявым волосам. Она, эта женщина, была невероятна, прекрасна до невозможности. За такую красоту, в сегодняшнем, 2131 году ее бы могли и убить, лишь бы красота ее не досталась никому. В наше время завистников так много, что, если было возможно хоть на пять минут убрать их, переместить в другую реальность, Земля бы опустела. Даже я пропала бы. Женщина замерла в дверях и легко, уже тихо зовя сына, двинулась в сторону детской кроватки. Где уже тихо постанывал из-за такого прерывания сна, просыпающийся Питер. Тот самый Питер, заключенный 8.14, что пять лет назад убил множество людей из мести и сейчас представший передо мной пятилетним ребенком. И вскоре он предстанет таковым не только передо мной, но и перед самими собой. Никто не может сопротивляться своим воспоминаниям. Особенно если они такие красочные и теплые. Даже я – человек, что никогда не знал ни Питера, ни его матери, ни даже его жизни, не хочу уходить из этой реальности. Мне бы хотелось, чтобы этот миг, эти теплые воспоминания длились как можно дольше. Даже, чтобы они стали моей реальностью. Я бы отдала за это все... - Питер, - женщина присела на край кровати, кладя аккуратную ручку на темную головку сына. – Проснись, милый, - сказала она, улыбаясь и водя рукой по волосам мальчика, ероша их. – Пора вставать. Он все не просыпался. Даже скорее не хотел просыпаться. Женщина медленно наклонилась к сыну и начала что-то шептать ему прямо в ухо. Если бы я хотела, я бы подошла, услышала, что именно она говорит ему, но в данный момент, как мне кажется, это было слишком личное. Не для моих это ушей. Пусть лучше останется между ними, ведь это, возможно, последний раз, когда он видит, слышит мать такой молодой. - Питер, - пропела женщина, убирая светлую прядку за ухо и отклоняясь назад. Мальчик, наконец, медленно сел и, потянувшись, все еще не открывая заспанных глаз, потер их ладонями. Интересно, как давно он не мог так крепко и спокойно спать? Питер медленно, но, часто моргая, приоткрыл глаза. Тут же ужаснувшись, он чертыхнулся, да так сильно, что упал с кровати, вскрикнув не своим, детским, чистым голосом, еще не сломанным годами тяжелой жизни. Я скоро обошла кровать и присела на корточки. Хотелось увидеть его лицо. Сравнить его с другими. Другими лицами, когда-то полными ужаса от своего прошлого от понимания того, что они оказались в нем. И Питер был в ужасе. Он держался за горло, очень тихо хрипел, не узнавал своего голоса. Не узнавал он и собственных маленьких рук, хрупкого тела. На его лице была неописуемая гамма эмоций. И все это отразилось за считанные секунды. Одна эмоция сменялась другой в одно мгновение. Я даже не могу понять, как мне удалось уловить его смятение, страх, непонимание, ужас и даже интерес... - Питер, милый, ты в порядке? – пораженная женщина легла на кровать, выглядывая из-за нее и с шуточным беспокойством, смотря на сына. - Мама... – прошептал Питер и закашлял, пытаясь тем самым вернуть свой бас, но, этого он не мог сделать физически, поэтому голос его и не изменился, но вот на лице матери появилось беспокойство. - Неужели заболел?! – воскликнула она и, быстро подскочив, обошла кровать, поставила сына на ноги, подвела его к окну и, заставив открыть рот, внимательно взглянула на здоровое горло. – Не пугай меня так, - произнесла она, улыбаясь. – Ты сам не свой, Питер. Что случилось? Плохой сон? Женщина нежно, как может сделать только любящая мать, провела по голове сына рукой, и я увидела, как у мальчика опасно блеснули глаза. Ему хотелось плакать, хотелось кинуться матери на шею и рассказать все, но далеко не все было так просто. Он не мог этого сделать. Не позволяла программа. Пусть и не полностью, но она влияла на Питера, на его слова, действия, даже в какой-то степени мысли. Она это могла, раз уж именно она создала из его смутных воспоминаний эту реальность. И воспоминания эти действительно были смутными, потому что за окном, пусть и есть Солнце, есть свет и яркость, была пустота. Нет, не черная, как обычно это бывает. Она была ярко-белая, и начиналась она через пару домов отсюда. Видимо Лабиринт не сумел вытянуть эти воспоминания, и решил заполнить их ничем. Питер растерянно смотрел на мать, но ему удалось совладать с собой и все, что ему осталось, все, что он сейчас мог, так это просто кивнуть и, улыбнувшись, сказать, что уже все хорошо, что все прошло. - Хорошо, - улыбнулась женщина, целуя сына в лоб, приподняв черную челку ладонью. – Теперь будь хорошим мальчиком. Оденься, умойся и выходи завтракать. У меня для тебя небольшой сюрприз. Питер взглядом проводил улыбающуюся мать из комнаты такой же улыбкой, но она была ненатуральной. Словно он надел на свое личико лживую маску и программа сделала вид, что приняла эту маску за действительность, за чистую правду. Стоило только белой двери закрыться, как Питер изменился в лице. Ни на одном детском личике невозможно увидеть столько осознанного ужаса происходящего. Питер вздрогнул и подбежал к шкафу, из которого тут же выдвинулось зеркало. До этого еще твердо стоящий на ногах мальчишка, задрожал и упал на колени, сжимая маленькими ручками свои небольшие плечи, пальцами обводя детское лицо, которое было уже не его. На его лбу из-за сильно сдвинутых бровей залегла большая морщина, старящая до невозможности его личико. Питер резко поднялся и оглядел свою детскую и, как и я несколько минут назад, он замер, смотря в окно, на давно забытый солнечный свет. Я вместе с ним вновь устремила взгляд в окно, смотря на голубое небо из его воспоминаний. Не знаю, сколько прошло времени, возможно, одна секунда, а может и минута, перед тем, как я услышала тяжелое прерывистое, не то хрипящее, не то сипящее дыхание взрослого мальчишки. Мне хотелось закричать. Позвать его. Сделать так, чтобы он успокоился, начал дышать, но этого я сделать не могла, да и не успела бы, потому что во всей комнате раздался звук гонга, от которого сотрясся пол и стены, и мне пришлось забыть о том, что я человек. Сейчас я вновь стала инструментом для свершения этого варварского «правосудия». - Добро пожаловать в Лабиринт реальности, - произнесла я, поджимая губы и отводя взгляд от исказившегося ужасом лица Питера. Он узнал мой голос... – Лабиринт приветствует своего игрока и поздравляет с началом первого этапа игры, - произнесла я текст, звучащий в моей голове через наушники. - На прохождение данного этапа дается одна неделя, считая с этого момента времени. Не больше, - мой голос чуть дрогнул, и от Питера это не укрылось. - По возможности, если игрок проходит этап менее чем за неделю, сроки второго этапа меняются, увеличиваясь за счет оставшихся дней. Лабиринт реальности желает тебе удачи. Чем чаще я говорю эти слова, тем чаще мне хочется просто отрезать себе язык и больше никогда не разговаривать. Не произносить этих ужасных слов, разрывающих мое сердце на куски. Как же мне хотелось хоть немного ему помочь. Облегчить разум, снять это жуткое, знакомое до дрожи в коленях, напряжение, которое все еще не сошло с его лица. Второй раз за всю мою «карьеру» я от всей души хочу помочь заключенному. Я желаю этого. Если бы могла – молила... Я почувствовала, сквозь пелену Лабиринта, сквозь туман таблеток, как сильно я сжимаю зубы, как короткие, обгрызенные до мяса ногти, врезаются мне во вспотевшие ладони. Я не успеваю и подумать о том, что мне больно, как начинаю говорить, приближаясь к Питеру. - Я, используя полномочия покровителя, возьму на себя ответственность и разъясню некоторые аспекты правил игры, которые не требуют разъяснений, но были практически нарушены. Если сейчас за нами следят, то просто так, с бухты-барахты, я не могу разговаривать с заключенным. Без этих слов я не имею на это прав, но, даже если бы я этого не сказала, я нашла бы способ ему помочь. Потому что должна была. Должна была предотвратить ошибки, следующие из его состояния, чтобы его хрупкая жизнь, как маленькая птичка, зажатая в его ладонях, глупо не оборвалась. Мне жаль терять этого человека. Пусть и знаю я его от силы несколько часов, мне действительно жаль его, и я не хочу, чтобы вот так, из-за того, что испуган, Питер потерпел полное фиаско. Он должен победить. Обязан! Даже если вдруг понадобится, я сама подтолкну его к правильному решению и, на этот раз, я сделаю это правильно. Не допущу тех ошибок, что совершила с Карен. Еще одной смерти я не переживу. Я опустилась на одно колено, коснулась плеча Питера рукой. Даже если это заметят, ни один руководитель не поймет, почему я поступила так, а не просто промолчала. Они слишком глупы, но, даже из-за этого, их не стоит недооценивать. Глупцы порой гораздо опаснее любого гения. - Фактически, - произнесла я, чуть крепче сжимая пальцами детское плечо, - единственное правило, которое тебе необходимо соблюдать: не обсуждать свои действия ни с кем из окружающих, - я бы еще добавила людей, но вот людей в данной вселенной, если не считать Питера, нет. Даже я сейчас лишь оболочка созданная специальными синтетическими симбиоз-лекарствами. Я такая же ненастоящая, как и все вокруг. – Ты должен самостоятельно принимать решения о своих действиях, руководствуясь окружающей тебя обстановкой. Я помолчала с секунду, но затем очень тихо добавила: «Если не хочешь погибнуть» и встала. Я молила только об одном. Чтобы наблюдатели не обратили внимания на эти слова, чтобы они вообще их не услышали, не приняли за установку, которую давать я не имею права, и не отстранили от покровительства. Если память не изменяет мне, а делает она это очень редко, то из свободных на данный момент покровителей, остался только Каин. А у него за всю историю игр не было ни одного победителя. Он угнетал их, позволял, нет, даже подталкивал потенциальных победителей к неминуемому проигрышу, пользовался тем, что в перерывы между этапами они беззащитны. Не стоило мне расслабляться и, скорее всего вообще говорить эти дурацкие слова. Мне нельзя было терять бдительность, но, несмотря на все мне стало легче, да и Питер, видимо, успокоился. Его пульс, отдаваемый в мое запястье специальным браслетом, немного выровнялся и частое сипящее дыхание замедлилось. Надеюсь, что и дальше будет так же просто. - Питер, ты скоро? – послышался далекий голос женщины. Мальчик вздрогнул, и мы вместе посмотрели на дверь, которая не шелохнулась от наших взглядов, хотя, если бы она могла, то, возможно, вообще бы убежала. Мне хотелось сказать Питеру: «Ну же. Ты же знаешь, что надо сказать». Словно я действительно говорила с ребенком, забывшим сказать старшему «Доброе утро» или простое «Здравствуйте», хотя сейчас даже таких банальных правил этикета не знают и взрослые, не то, что дети. - Скоро мам! – крикнул Питер, дрогнувшим голосом. Ни один заключенный не мог быстро привыкнуть к новому телу, совладать с детским голосом, говоря так, чтобы он не дрожал и не хрипел, но скоро, как бы Питер не хотел он привыкнет и начнется особый период, который все покровители называют Погружение в Детство или короче ПвД. Начало погружения происходит быстро, но сам процесс не скоротечен и длится большую часть первого этапа. Надеюсь, что этот этап закончится быстро. Как бы ни говорили другие, я считаю его самым жестоким из всех. Многие проигрывают именно на нем, но столько же и выигрывают. Проигрыш высмеивается, а выигрыш просто игнорируют словом: «Случайность». Но на самом деле это все далеко не случайность и то, пройдет ли заключенный дальше или же проиграет, зависит от внутреннего состояния человека, его психического состояния и, возможно, степени отчаяния. Хотя все блеф. Блеф, блеф и еще раз блеф. Все это погружение, навязанные обстоятельства, сама жизнь внутри Лабиринта лишь для того, чтобы сломить человека и показать другим заключенным, что они мусор, не способный совладать с собой. Это своеобразный способ показать всем, что человек – монстр, без собственной воли, без своего мнения и самое главное – свободы. Ведь вся та «свобода», что дается в играх – неумолимое действие окружающих обстоятельств, навязанных бездушной машиной. Интересно, что было бы, если бы на Земле не было людей? Что было бы без нас? Питер вновь оглядел комнату и быстрым шагом, закрывая глаза от зеркала, стараясь вообще никуда не смотреть, направился вон из комнаты, в светлый коридор, а оттуда и в ванную, что была чуть дальше его детской. Там мальчик застопорился. Я увидела в его глазах печаль и одновременно смех, когда он, маленький мальчишка просто не дотягивался до высокой раковины. Питер нервно хихикнул, вздрагивая, и детской ножкой подтолкнул к раковине небольшую скамейку, которая была тут специально для него. В зеркале он увидел все то же детское лицо, которое, видимо он, помнил только с фотографий или видеозаписей, если конечно они не были уничтожены после второй волны революции. Мальчик оперся на раковину, прямо как взрослый, навалился на нее руками, низко опуская голову и смотря на свое отражение исподлобья, все еще пытаясь понять, он ли стоит сейчас здесь или все же кто-то другой. Я понимаю насколько это страшно... Не узнавать себя, и чувствовать при этом, что в отражении находишься именно ты. Питер плеснул себе в лицо холодную воду. Я бы даже сказала ледяную, судя по ее темно-синему цвету. Мальчик вновь взглянул в зеркало, похоже, надеясь на то, что холодная вода смоет его лицо, но этого не произошло. Он схватил с вешалки полотенце и, вытерев личико так, что оно слегка покраснело, нервно швырнул тряпку куда-то в ванну и вышел в коридор, где уже раздавались легкие постукивания, видимо его мать мыла посуду. - Как всегда, - услышала я, голос Питера, который остановился в коридоре, чуть ли не со слезами оглядывая знакомые стены, которых уже, скорее всего, нет. В этой части после переселения все было снесено и перестроено под частные дома для элиты, проживающей в городе и пригороде. Таковы были новые законы. Против них не попрешь. Питер медленно, касаясь чуть выпуклых обоев на стене кончиками пальцев, словно пытаясь вспомнить, какие они на ощупь, направился в сторону, как я поняла, кухни. Он хотел просто открыть дверь, но замер и мелко постучал в полупрозрачное стекло, словно он находился не в собственном доме, а гостях и, если вдруг он просто так откроет дверь, то взорвет своим присутствием чью-то чужую жизнь. - Питер? – мать мальчика сама открыла дверь, и сын немного виновато взглянул в ее молодые черные глаза. – Ты чего? Играешь в новую игру? – улыбнулась она и, увидев слабый кивок сына, женщина отступила в сторону, открывая ему обзор на всю залитую светом кухню. – А вот и мой сюрприз, сынок, - произнесла она. Мальчик застыл с открытым ртом, немигающим взглядом сверля мужчину, сидящего за столом и смотрящего на него в ответ. Мужчина этот улыбался. - Здравствуй, Питер, - произнес он, знакомым мне басом. Мужчина вообще был слишком сильно похож на взрослого Питера, когда я еще могла видеть его взрослым. Это было просто невероятное сходство. В наше время такое сходство между родными встречается все реже и реже, возможно, из-за того, что дети не видят своих родителей и не растут рядом с ними. Это было невероятно. - Папа... – прошептал мальчик и на его лице очень медленно, также как и слезы, потекшие по щекам, расползлась улыбка. – Папа! – крикнул Питер и кинулся вперед. Прямо хохочущему мужчине в большие руки. И в этот момент я поняла, что истинная игра началась. Погружение в Детство началось.