colour blind

Чхве Чжунхон помешан на газировках; это всякий бы знал, если бы был с ним знаком. Но Чжунхон знаком только с Химчаном, и поэтому только Химчан периодически выбрасывает тонны пустых жестяных баночек из комнаты Чжунхона и постоянно ждёт на скамейке, когда мальчишка подпрыгивает от нетерпения перед автоматом до тех пор, пока машина не выплюнет заветный напиток из своего металлического нутра. Чжунхон вскрывает содовую настолько привычным и небрежным движением пальцев, будто он родился с железным колечком в руке. Его костлявое запястье при этом совершает невообразимый танец, от которого химчаново сердце сначала замирает, а потом полузадушенно поёт. Хён, как бы невзначай говорит Чжунхон, давай я и тебе куплю что-нибудь. Химчан отмахивается, а Чжунхон наседает - да ладно тебе, ты же кофе вроде любишь, вот давай я тебе куплю кофе. Он подрывается с места, высоченный, вечно взбалмошный тайфун из подростковых гормонов и проблем, и снова скармливает автомату монетки. Химчан думает, что автомату на сегодня уже хватит, когда машина едва ли не давится деньгами, а Чжунхон колотит её по пузу и хохочет. Химчану в руки плюхается банка, а на скамейку рядышком - Чжунхон. Потом чёртов мальчишка открывает ему кофе собственноручно, потому что Химчан пьёт кофе только дорогущий и молотый, а такой - не пил никогда, и проклятое кольцо не желает поддаваться. Чжунхон смеётся снова, мол, какой же ты криворукий, хён, а Химчан давит улыбку и смотрит в непроглядную баночную тьму, отдающую родным запахом кофеина. Чжунхон отхлёбывает от оставленной на скамейке газировки и крепко стискивает губы, пока пузырчатое плещется за щекой. Химчан едва не суёт нос в тёплую на ощупь банку, решая, можно пить или нет. Чжунхон легонько бьёт ладошкой по жестяному дну химчанового кофе, Химчан шарахается и признаёт - подловил. Затем пьёт. Приятно. Солнце лениво обливает их золотым - ноги, плечи, волосы. Листья на деревьях едва колышутся, тёмно-синими тенями разбавляя золото. Чжунхон тянет бесконечно длинные ноги вперёд, и Химчан стискивает полупустую баночку в руке. Середина сентября, тепло ещё - хорошо. Жить хочется. Чжунхон вытаскивает старенький, от отца доставшийся фотик - таких уже не выпускают. Плёночный который, не цифра. - Сам над плёнкой химичишь? - спрашивает Химчан, морща лоб и пытаясь припомнить, как этот процесс делали родители, когда ему было лет восемь. Чжунхон мотает лохматой каштановой башкой: - Больно много мороки. Фиксажи, щипцы, растворы... Ну вся эта муть. Ещё и в полной тьмище, чтобы не дай бог не засветить. Не, нафиг надо. В лабораторию несу, плачу, они мне и печатают. Химчан разглядывает фотик. Буквы выведены на латинице, а в английском он ни в зуб ногой, но, кажется, название и смысла-то не имеет. Аппарат выглядит старым до жути, и от этого ещё более прекрасным. - Дай мне тебя запечатлеть, хён, - эта дылда снова подрывается с места и отскакивает назад, пытаясь поймать в видоискатель всё - Химчана, скамейку и деревья. Химчан застывает с улыбкой на лице, нога на ногу, а Чжунхон снова смеётся: - Тебе бы в модели, хён. Химчан работает в компании на букву "С", а Чжунхон - что-то вроде его отдушины. Ста-восьмидесяти-шести сантиметровой отдушины, в майке, залитой цветными газировками, и с плёночным фотоаппаратом в бледных худых конечностях. Чжунхоновы родители сгорают на работе, а Химчан тушит себя Чжунхоном каждый день после семи. Поэтому хён только кривовато улыбается в ответ и принимает другую позу. - Пойдём, - мальчишка настойчиво тянет его со скамейки, и Химчан не понимает, почему неугомонный Чжунхон делает его таким податливым. Эта тупая покорность - откуда? От бесконечных тягомотных часов за компьютером на работе, двенадцать из пяти? - Идём-то куда? - Хочу уже плёнку проявить. Тебе тоже фоток дам. В фотолаборатории девица за стойкой лениво двигает челюстями, гоняя детский орбит из одной половины рта в другую, пока в соседней тёмной комнатке колдуют над плёнкой из чжунхонового фотика. На стенах развешаны тошнотворно-яркие глянцевые фотографии с ромашками на фоне голубого неба и счастливых семей, которые счастливы только на этом клочке фотобумаги, а в реальной жизни - даже не семьи. Чжунхон вскрывает газировку прямо здесь, и девица косится на него с неодобрением. Пахнет химией. Потом хмурый дядька выносит им конвертик, девица хватает чжунхонову мелочь, морщится, пока пересчитывает, и бурчит себе под нос что-то. Чжунхон от нетерпения скачет на месте, и доктор пеппер шипит в баночке от каждого прыжка, но не проливается. Теперь пахнет химией и вишней. Наконец Чжунхон выхватывает конверт и тащит зазевавшегося Химчана к выходу. Ещё на пороге вскрывает белое конвертное нутро, выбросив допитый пеппер в мусорку, и вытаскивает фотографии. Химчан пытается не спойлерить самому себе и глядит себе под ноги. Смотри, хён, разрешает Чжунхон, и Химчан смотрит. Фотки, конечно, на славу удались - с цифрой такое не прокатит. Химчан во все глаза разглядывает, а потом берёт одну и вдыхает едкий запах. - Возьми эту, хён, - говорит Чжунхон, и Химчан машинально запихивает фотографию в сумку. Химчан провожает Чжунхона домой и едет к себе на метро. Среди полуживых тел он достаёт фотокарточку и долго вглядывается в неё. На ней есть Химчан, а Чжунхона нет. В следующий раз, решает он, я сам его фотографировать буду, он покажет, как. Химчан знает, что в семнадцатилетнего мальчишку влюбляться нельзя, но это сокровенное знание не даёт ему абсолютно ничего. Так они с Чжунхоном исследуют Сеул каждый день - но не весь, а только избранные, Чжунхону интересные части. Подросток утягивает его в секонд-хенд, где с восторгом перебирает старое шмотьё, а Химчан лишь смотрит на его узкую худую спину и лопатки, рассекающие футболочную гладь. - Вот, - говорит Чжунхон, вытаскивая на свет божий потрёпанную джинсовую куртку, которая, кажется, велика даже ему, но мальчишка лишь смеётся и подворачивает рукава. На груди у куртки нашивки, пришитые явно неловкой заботливой рукой предыдущего хозяина. Чжунхон счастлив, а Химчан незаметно пихает продавцу смятые бумажки. Во сне Химчан видит Чжунхона, гордо вышагивающего в своей новой-старой курточке и с фотоаппаратом на шее, видит одновременно сверху, сбоку и спереди. Химчан не хочет просыпаться, но завтра на работу, и Чжунхон может выкинуть ещё что-нибудь, поэтому Химчан просыпается с улыбкой и собственной фотографией, зажатой в пальцах. Постепенно тёплый сентябрь незаметно сменяет прохладный и тревожный октябрь, а за ним приходит колючий ноябрь, и лужи покрывает тонкая ледовая плёнка. Чжунхон всё никак не соберётся отодрать плакаты "с днём рождения" со стен; Чжунхону восемнадцать. Они спешат к скамейке, поскальзываясь на припорошенном снегом льду, потому что ноги устали после забега по выбеленному приближающейся зимой городу. Чжунхон плюхается первым и переводит дыхание, а потом вытаскивает из рюкзака фотоаппарат и увлечённо разглядывает всё вокруг через видоискатель. Химчан вглядывается в деревья, потерявшие листву, и смутно узнаёт то самое место, в котором они были месяца два назад. Чжунхон, видимо, тоже, потому что радостно вскрикивает и подскакивает. Химчан пытается согреть руки дыханием, потому что перчатки остались дома. Уже стемнело, и скоро Чжунхона надо будет возвращать домой. Он пялится в пустоту до тех пор, пока перед носом не появляется коричневая с белым баночка. Химчан поднимает непонимающий взгляд и видит Чжунхона и все его тридцать два; Чжунхон держит кофе, выуженный из автомата. - Новый поставили, - сообщает он, - а кофе горячий. Химчан берёт банку в руки, и они согреваются моментально. Чжунхон тихо шепчет что-то сам себе под нос и делает фото. Химчан улыбается, подняв голову, и Хон с замирающим сердцем смотрит на эту улыбку через видоискатель, пытаясь снова научиться дышать. Хён, ты чего такой красивый-то. С банкой кофе в руках и замёрзшими щеками. Химчан пьёт и морщится, когда горячее обжигает рот. Внутри разливается тепло, и теперь не страшен даже налетевший с севера ветер, колыхающий голые ветки деревьев. Химчан чувствует себя чертовски хорошо с онемевшим языком и Чжунхоном, держащим фотоаппарат в руках настолько бережно, насколько рыбак обращается с кормящей его ежедневно сетью. На тёмном небе начинают загораться звёзды, и Чжунхону совершенно точно пора домой. Чжунхон нежно кладёт фотик в пластиковый пакет (чтобы конденсат в тепле не появился), и они бредут по хрусткой снежной крошке к метро. Их дыхание смешивается в одно большое бледное облачко, когда Химчан тянется к чжунхоновым губам, но в последний момент бежит по переходу с бешено колотящимся сердцем и непонятной улыбкой на лице. Завтра на работу и в школу, но у них есть воспоминания на плёнке (и в голове) - на двоих, поэтому можно и пережить. А через месяц Чжунхон забывает пакет с фотоаппаратом в автобусе.