colour blind

За полгода Лухан с Минсоком успевают побывать в Алабаме, Флориде, Миннесоте и Огайо - и самолётом им приходится пользоваться не всегда. Иногда они арендуют машину, не успевая слезть с самолёта. "Тойота" Лухана остаётся в Лос-Анджелесе, а на замену ей приходят старые "форды" или новенькие "фольксвагены" - тут уж как повезёт. Минсок хандрит по этому поводу иногда, потому что не успеваешь ты привыкнуть к одному автомобилю, как на смену ему приходит другой, а Минсок как никто другой ценит постоянность. Лухан его мыслей не разделяет, веселясь за рулём очередной тачки. Порой Минсок спрашивает себя, что он нашёл в этом ветреном парне, но потом просто мысленно прикусывает себе запястье и молчит, потому что без Лухана его жизнь была бы уже просто не такой. Они по-привычному легко забрасывают вещи в багажник и отправляются в путь; сегодня они в Северной Дакоте. Лухан ведёт первым, периодически отпивая от своей бутылки с водой. Минсок на заднем сидении томится от скуки и вертит в руках луханев фотоаппарат. Лухан ему рассказал, что ещё до того, как они познакомились, он нашёл этот подарок судьбы под сидением автобуса. Вот так, говорил Лухан, я и решил стать фотографом. Настоящим, а не выпендрёжником с дешёвой зеркалкой. Минсок медленно обводит пальцем выбитую белыми буквами марку задом наперёд. Округлая b... Острая единица... Это единица или l? Машину трясёт на неровной дороге - они выехали за городскую черту, - и палец соскальзывает. Минсок вздыхает и убирает фотоаппарат обратно в чехол. Лухан злиться не будет, просто вещь редкая, вот и всё. Лухану дорогая. С такими не играют. Минсок кладёт рыжую голову на кресло и жмурит глаза от солнечного света. Окна у машины пыльные. Душно. Автомобиль всё ещё болтает на каждой колдобине, но Минсок прижимает чехол к груди бережно и начинает засыпать. Лухан останавливается у обочины, оглядывается, оперевшись на спинку соседнего кресла, и улыбается, разглядывая спящего Минсока минуты две. Потом снова заводит мотор и трогается вперёд. Лухан - блудный фотограф, которого Минсок увидел и приручил, а сам Минсок никем не был, просто они однажды ехали в метро друг напротив друга и оба проехали свою станцию - и это притом, что она у них была одна. Дикий Лухан был нелюдимым и в руки просто так не шёл, потому что шрамы от ножа не зажили ещё окончательно на воображаемой оленьей спине. Минсок называет его "Outsideer", за что обычно получает ласковый щипок за шею. Лухан эгоистично считает, что Минсока придумали специально для него, и с недавних пор фотографирует только его. Минсок смеётся над ним порой и говорит, что он потеряет работу. Лухан горячечно заявляет, что без работы проживёт, а без Минсока - нет. - Оленище, - сонно спрашивает Минсок, - скоро? Лухан вглядывается вперёд, облизывая обветренные губы. - Скоро, - уверенно обещает он, - вон там виднеется уже что-то. Минсок трёт глаза ладонью и сам начинает пялиться на горизонт. В горле сухо и горячо. - Дай, - просит он, и Лухан молча протягивает ему початую больше чем на половину бутылку. Минсок присасывается жадно и почти допивает. Вода, правда, противно тёплая. Бутылка с остатками - это жалкие капельки на самом дне - летит куда-то в сторону бардачка, ударяется о серый пластик и катится под сидение. Лухан не злится, а только посмеивается и выруливает на обочину. Приехали, говорит. Вытаскивайте свою аппетитную задницу, мистер Ким. Минсок успевает хорошенько треснуть его по спине, когда выходит из машины. Вид восхитительный; впрочем, как и всегда. Высокая, нереалистично яркая жёлтая трава покрывает землю на километр вперёд. Чуть поодаль высится их главная цель на сегодня - старый заброшенный дом, обветшалый и потускневший, совершенно не сочетающийся с сочными красками неба и травы. Лухан берёт у Минсока фотоаппарат, и они вместе бредут через поле. Травинки хлещут по ногам, пока они добираются до сырой деревянной лестницы. Лухан носком кроссовка проверяет ступеньки, а потом осторожно открывает им дверь. На головы им ничего не падает - уже хорошо. Когда они только-только начинали, Лухан ещё в машине постоянно спрашивал у Минсока, не боится ли он. Нет, не боюсь, каждый раз отвечал Минсок, и они брали штурмом эти дома. А потом необходимость спрашивать отпала - Лухану нужно было просто заглянуть ему в глаза, чтобы увидеть решимость, достойную какого-нибудь имперского полководца, а не маленького корейца с выцветшими ресницами и закручивающимися к вискам уголками глаз. Лухан восхищённо свистит, а Минсок только молча оглядывается. Лестница явно хлипкая; на второй этаж они точно не полезут, а жаль, там ведь может быть что-нибудь интересное. Минсок берёт в руки маленькую музыкальную шкатулку в форме карусели и присаживается на прогнившее кресло - Лухан берёт в руки фотоаппарат и начинает фотографировать Минсока. Вот на что они убили свои шесть месяцев. Часто Минсок спрашивает у Лухана, находится ли вообще кто-нибудь, кому могут понравиться фотографии низкого крашеного парня на фоне заброшенных домов. Лухан смеётся и тычет пальцем сначала в себя, а потом показывает ему сайт, где луханевы фотки набирают тысячи лайков и сотни комментов в духе "прекрасно", "восхитительно" и "кому продать душу, чтобы побыть Ким Минсоком?". Минсок бережно ставит шкатулку на место и разваливается в кресле, позируя; кресло, впрочем, тоже норовит развалиться с минуты на минуту. Слезай, говорит Лухан, делая пару-тройку снимков, пока не разрушил тут всё. "Худей", - слышит Минсок, но тут же одёргивает себя, потому что Лухан бы никогда так даже не подумал. Они бродят по первому этажу, периодически останавливаясь, чтобы Лухан смог сфотографировать особо живописные развалины. Он усаживает Минсока на кровать около пожелтевшей стены и делает фото с дальнего расстояния; Минсок садится боком, поджимает колени и смотрит на камеру; даже отсюда он может видеть улыбку Лухана. Матрац отсыревший и жутко холодный, но он может потерпеть. Он может даже - даже - испачкаться - но не ради лайков, а ради надоедливого, суетливого, всем сердцем его любящего куска оленины. Лухан снимает его на фоне старого шкафа с посудой, и выдвинутые ящики сейчас будто рухнут на пол. Лухан снимает его на полу рядом с куском оборванного линолеума. Лухан снимает его возле письменного стола, и всё вокруг покрыто бумагами, которые уже никогда не будут для кого-то важны, как белыми птичьими перьями. Лухан снимает его с безглазой куклой в руках и приспущенной с плеча футболкой. Лухан снимает его у пианино, снимает на старой, насквозь проржавевшей машине, снимает на фоне порванных пин-ап плакатов и навсегда брошенных маленькой хозяйкой кукольных домиков. Лухан всегда снимает его - на фоне чего-то или вместе с чем-то; это неважно. Важно то, что Минсок знает, что Лухан смотрит всегда на него - через видоискатель и глаза в глаза. На него только. Может, их действительно придумали специально друг для друга. Они оба понимают, насколько прекрасно то, что уже давно разрушено. Они любят слушать истории, которые им рассказывают захваченные ими дома - не добровольно, конечно. Порой приходится выворачивать гнилые ящики, ворошить кучи мусора, вытряхивать все тайны наружу. Лухан считает, что Минсок - это самое красивое, что когда-либо довелось увидеть всем этим домам. Ты выглядишь хрупким, однажды сказал он, и этим ты только подчёркиваешь всю эту разруху. На какое-то мгновение зрителю кажется, что всё это разрушенное - это твоё, и ты остался совсем один, осиротевший и одинокий. Ты как цветок, проросший сквозь мусор. Минсок тогда предпочёл воткнуть наушник обратно в ухо и сосредоточиться на фотографиях, которые Лухан уже выложил в сеть. Скромностью Минсока можно воротить горы. Darkroom, объяснил Лухан когда-то, это комната, в которой проявляют плёнку. Ни один источник света не должен проникнуть внутрь, иначе снимки засветятся, а дальше всё - либо чертыхайся и фотографируй заново, либо плюй на это дело. Либо беги в фотолаб, и тебе там всё сделают, сказал он с ухмылкой. Лухан всегда проявляет плёнку только сам. Минсок однажды спросил, осталась ли плёнка от предыдущего хозяина фотоаппарата. Да, осталась непроявленная. Никогда не думал её проявить, спросил Минсок. Лухан покачал головой и закончил разговор, а потом Минсок нашёл маленькую чёрную коробочку в бардачке луханевой "тойоты", потряс её и вдруг понял, что внутри. Лухан признался, что это его талисман. Ну, или что-то вроде трофея. Они погружаются обратно в машину, когда небо уже начинает темнеть, и трогаются с места. Минсок знает, чем сейчас наполнены мысли Лухана - проявить плёнку, загнать её в фильм-сканер, выгрузить все фотографии в сеть, а потом уже можно и поесть. Минсок поглаживает себя по голодно воющему животу и тешит себя мечтами о скором ужине. Все конечности ноют. Ради последней фотки Лухан попросил его сесть в траву. Изжелта-зелёные стебли закрыли Минсока по грудь. Вдалеке на фоне возвышался покинутый ими дом; тёмно-серая черепица скребла небо. Минсок уставился в землю, и Лухан щёлкнул затвором. Они закончили. И теперь их обоих трясёт на ухабистой дороге, а минсоковы пальцы машинально обхватывают фотоаппаратный чехол, потому что у Минсока замирает сердце от мысли, что может разбиться что-то, Лухану дорогое. Минсок говорит это вслух, а Лухан резко останавливает машину, поворачивается к нему и говорит, что, чёрт побери, позаботься о себе в таком случае, потому что это ты - самое дорогое, а не кусок старой поебени. Поешь, говорит, как только мы приедем в отель, а не меня дожидайся. Потом снова заводит мотор и ведёт, как ни в чём не бывало. Минсок прижимается щекой к стеклу и прикрывает глаза. Даркрум, думает Минсок, это весь мир; а мы - только мотки и мотки фотоплёнки, ждущие, чтобы проявить себя.