Зависимость

I taste you on my lips and I can't get rid of you. So I say damn your kiss and the awful things you do. You're worse than nicotine. Panic! At The Disco - Nicotine

Бел долго смотрел на меня, не говоря ни слова, видимо, ожидая, когда я скажу, что пошутил. Потом криво улыбнулся, выдавая нервный смешок. Выпутавшись из моих объятий, он сделал пару шагов дальше по мостику, который издавал жутчайший скрип, и начал смеяться все с той же нервозностью. Его реакция на мою просьбу меня не оскорбила, вначале эта идея тоже казалась мне смешной, поэтому я терпеливо ждал, пока парень успокоится. Отсмеявшись, он стремительно прошел мимо меня, спускаясь на глинистый берег пляжа. - Лягушка, по-моему, тебе нельзя пить. Ты вечно делаешь всякую херню и несешь какую-то чушь, - с ухмылкой сказал Бел, намекая на нашу первую встречу и еще на ряд событий. Я все еще стоял на мостике, поэтому оказался одного роста с Бельфегором, его лицо находилось ровно перед моим, и я мог разглядеть каждую трещинку на его губах. - Я серьеезно, - на мою реплику парень взмахнул руками в воздухе, резко отходя. Не чувствуя рядом его запаха и дыхания, я ощутил странный холод. - Не достаточно знать ноты, все гораздо сложнее. - Я буду старааться. Бел, пожаалуйста. - Нет, я не буду тебя учить. Дело даже не в таланте или способностях, дело в твоем образе мыслей, - вздохнул он. Голос его звучал твердо и серьезно. Он отошел от меня еще дальше, и я был вынужден спуститься с мостика, чтобы сократить расстояние. - Что ты видишь в этом? - спросил музыкант, указывая на единственное блекло-желтое пятно света. - В лампочке? - удивился я. - Да, в лампочке. Что в ней видишь? - Эм... Стекло? Вольфрам? - ответил, не пытаясь распознать какой-то подвох. Я редко зацикливался на скрытых смыслах, но, находясь рядом с этим музыкантом, мне, похоже, придется научиться. - Вот поэтому я и не собираюсь учить тебя. Искусство не терпит столь примитивного мышления. - Как тот факт, что я в лаампочке вижу лаампочку, помешает мне играть на фортепиаано, например? - возмущенно парировал я. - В любом музыкальном произведении ты будешь видеть только набор нот, в этом проблема, - голос сочился раздражением, и Бел быстро зашагал к ограждению. - Почему ты так уверен? - Потому что это так и есть. - А если я докажу обратное? Парень промолчал, перелезая через ограду. Я повторил его действия. Мы в абсолютном молчании добрались до станции метро. Вскоре мы шагали по улице донельзя знакомого мне уже района, до дома оставалось три квартала. Всю дорогу мою голову одолевали мысли. В любом случае я не был намерен сдаваться. - А что видел тыы? - мой голос казался оглушительным после долгой тишины. - Что? - Я про лампу. Что тыы видел в ней? - Человека и его жизнь, - непринужденно ответил музыкант. Увидев мой непонимающий взгляд, начал объяснять: - Когда ее только включают, свет яркий, со временем он тускнеет, лампа начинает работать с перебоями, потом перебои становятся все чаше, и в итоге лампа перегорает. Так и человек теряет силы с течением лет. Поначалу это незаметно, но со временем неполадки становятся все более явными. И в конце он перегорает, наступает смерть. Честно говоря, я был потрясен. А ведь мы говорили о простой лампе накаливания! В моей голове не укладывалось, как подобные мысли могут возникать при взгляде на обыденный предмет, вечный спутник нашей бытности. Мне хотелось дотянуться до этого загадочного мира тайных смыслов, в котором существовал Бел. И тогда я еще раз убедился, что не намерен отступать ни при каких обстоятельствах. *** Тогда я жутко устал, но не смог уснуть. Это было просто невообразимо - сомкнуть глаза хоть на секунду, когда в твоей голове одна мысль сменяет другую со скоростью света. Я думал о том, каким же видит мир Бельфегор? Откуда подобные образы в его голове? Я всегда считал людей, которые пишут книги, музыку, создают картины, скульптуры, просвещенными. Словно им открыли некий тайный занавес, позволили сделать шаг за грань обыденности. Подобные люди восхищали меня, и я никогда не надеялся, что встречусь с одним из них. И уж тем более, буду жить с ним в одной квартире. Бельфегор был настоящим гением и никогда этого не отрицал, принимая за неизменную истину, за константу. Его музыка рождала в голове людей образы, пробуждала их эмоции. Она заставляла радоваться, грустить, плакать, улыбаться. И, если это была песня, то слова иногда даже не имели особого значения. Только ноты и переливы мелодии. Безусловно, талант играл роль, но не самую важную. Бел занимался музыкой с пяти лет, и мне даже неохота считать, сколько ему пришлось пережить лет неустанного обучения. Меня несколько пугала подобная перспектива, но я твердо решил проложить себе дорогу за грань, где расстилался мир Бельфегора со всеми его красками, очертаниями и звуками. Утром Бел отправился на студию, а я, как только закрылась дверь за музыкантом, несмело подошел к синтезатору. Раньше я ни разу не прикасался к нему. Для Бела его музыкальные инструменты - святая святых, и если бы я сделал с ними хоть что-нибудь, он меня точно бы вскрыл прямо на месте, а потом еще отыскал на том свете и продолжил нести возмездие. Я включил синтезатор, тот отозвался тихим, совсем неуловимым гудением, которое почти сразу стихло, а на панели над клавиатурой загорелся оранжевый дисплей. Опустившись на табурет, я просто принялся нажимать на одну клавишу за другой, вслушиваясь в издаваемый инструментом звук, и пытался повторить те же движения, которые проделывали пальцы Бельфегора, порхая над клавиатурой, когда парень от нечего делать проигрывал гаммы. Ему давалось это так легко и просто, словно он не играл, а заводил свою непринужденную беседу, основанную только на восходящих и нисходящих звуках. Это был мой первый шаг. На следующий день я по пути в кафе забрел в книжный магазин, купил несколько самоучителей по игре на фортепиано. Да, именно этот инструмент стал моим окончательным выбором. Отчего-то именно его звуки напоминали мне о детстве, успокаивали, возвращали мысли в нужное русло. Забывая о времени, я часами сидел, уткнувшись в самоучители, перерыл множество сайтов в Интернете в поиске видеоуроков и прочих пособий. Честно говоря, я никогда не любил учиться, но обучение музыке мне по-настоящему нравилось и ничуть не тяготило. Я уже старался не считать, сколько занятий в универе пропустил. Раян уже всерьез беспокоился о моем здоровье, ведь каждый пропуск я объяснял плохим самочувствием. Я не собирался говорить другу, что упорно штудирую книги по музыкальной грамоте, часто засиживаясь за этим занятием до поздней ночи. Бельфегор позволил мне практиковаться на синтезаторе, но, похоже, сделал он это лишь ради собственного веселья. Парень с усмешкой наблюдал за моими непутевыми попытками, когда мои пальцы путались, ноты забывались, а вместо плавного легато выходило отрывистое стаккато. Минк вечно фыркал, когда я садился за инструмент. Этот наглый комок шерсти был как никогда солидарен с Белом. Спустя три недели я мог сыграть самые простые мелодии. Большую часть времени я потратил на то, чтобы разобраться с кучей непонятных значков и обозначений в нотах, с ладами и прочими тонкостями музыкальной грамоты. Честно говоря, вскоре все это начало меня раздражать, хотя я знал, наверное, только одну сотую из того, что знал Бельфегор. Я не стремился достигнуть его уровня, но хотел приблизиться хотя бы на один шаг. Меня привлекал его мир, что возвышался за гранью реального. Его виденье заставляло меня раз за разом медленно проигрывать простенькие произведения. Это был мой единственный способ коснуться его мировоззрения. Месяц минул незаметно, я был погружен в новую для себя науку. В университете я появлялся настолько редко, что каждый день, когда я все-таки туда приходил, мог считаться праздником и отмечаться в календаре красным цветом. За окном буйствовал пробирающий до костей декабрь, сыпал снег, заметая Нью-Йорк. Близилось Рождество, в воздухе витал этот неповторимый дух праздника. Многие дома украсили гирляндами, повсюду продавались разные милые вещички, связанные с Рождеством. Ну а наш район был все таким же унылым и серым, но мне было как-то плевать, ибо праздничного настроения я у себя все равно не наблюдал. Как-то вечером я решил продемонстрировать Бельфегору, чему научился за месяц, доказав, что не так уж и безнадежен. Казалось бы, ничего страшного, но я волновался. Мои руки медленно опустились на клавиши, синтезатор издал тягучий приятный звук. В голове я отсчитывал длительность нот, торопливо переставляя пальцы, боясь допустить ошибку. Сам того не замечая, я едва дышал, а когда закончил, расслабленно выдохнул, поворачиваясь к Белу. Парень сидел в кресле, Минк свернулся рядом на подлокотнике. Лицо блондина не выражало ничего, но спустя секунду он скривил губы, и я понял, что провалился. - Что ты хочешь от меня услышать? - со вздохом спросил Бельфегор. - Праавду, - ответил я сразу же. - Хорошо. Ты сыграл без запинки, хоть и поторопился ближе к концу. Но этюд очень прост. - Я же только учуусь. - Дело не в том, учишься ты или нет. Ты просто заучил ноты. Ты не начнешь по-настоящему играть, пока не сумеешь услышать и увидеть музыку, - говорил парень таким тоном, словно все его слова - самое обидное оскорбление. Хотя, так оно и было. Был ли я в тот момент расстроен? Да, был. Вот же мелодия, я слышу ее отчетливо, каждый звук. Я снова развернулся к инструменту, уставившись на черно-белую клавиатуру, будто мог найти в ней ответ. Тем временем Бел поднялся со своего места, подошел ко мне, жестом показывая, чтобы я освободил ему место. Когда блондин оказался за синтезатором, я встал за его спиной, положив руки парню на плечи. - Картины, книги - это виденье и слова души, запечатленные на холсте или бумаге. Музыка - голос души. И пока ты его не слышишь, ты не можешь играть, - говорил он, ставя несколько аккордов один за другим. Голос его звучал четко и серьезно, он не намеревался разъяснять и повторять дважды. - Но еще ты можешь представить мелодию, ее облик, цвет, форму. Понимаешь? - он поднял на меня глаза. Я в ответ неуверенно кивнул, действительно начиная понимать, что он имел ввиду все это время. Неожиданно Бел взял мою руку и потянул на себя так, что я приземлился на его колени. Теперь он мог видеть мое лицо, не разворачиваясь при этом полностью. - Закрой глаза. - Зачеем? - Не задавай лишних вопросов, просто закрой, - в голосе мелькнули нотки раздражения, и я поспешил выполнить то, о чем меня просили. - А теперь слушай, потом скажешь, о чем тебе это напоминает. И парень принялся играть какую-то плавную, спокойную композицию. Играл он только правой рукой, без аккомпанемента, так как его левая рука покоилась на моей талии. Но даже слыша только мелодию, я мог представить ее в полной мере. Это было что-то безмятежное, изменчивое. Лазурного оттенка. - Я думаю,... море, - произнес я, а Бел усмехнулся, переставая играть. - Неплохо, ши-ши. - Я угадаал? - Здесь нет верного ответа. Каждый может видеть что-то свое, - я ощутил его дыхание на шее, кожей чувствовал его улыбку. Отчего-то до сих пор я не открывал глаза, будто боясь утратить тот образ моря. - Во всяком случае, квакушка, ты не так безнадежен, как я думал, - говорил музыкант почти шепотом. - Значит, у меня есть шанс? - я тоже принялся шептать, не желая рушить царившей тишины. - Ши-ши-ши, возможно. Повернувшись, я открыл глаза, лицом к лицу встречаясь с Белом. Эти его слова значили для меня многое. Откуда-то во мне взялась настоящая уверенность в себе после месяца с лишним обучения. Такой уверенности я не испытывал даже когда шел поступать в юридический, имея почти стопроцентную гарантию успеха. Теперь я знал, в какую сторону следует двигаться и чего мне не хватало. Бел криво улыбнулся, а я чуть наклонился вперед, оставляя на его губах невесомый поцелуй. Музыка - голос души. И если я его услышу, то смогу прикоснуться к миру немного сумасшедшего блондинистого музыканта. *** Окончательное понимание приходило со временем. Я практиковался, Бел иногда помогал мне, хоть это и было очень-очень редко. Например, когда я допускал грубые ошибки, парень не мог стоять в стороне, его попросту раздражала моя отвратная техника игры. Я пытался брать произведения посложнее, играл только отдельные части, но старался целиком почувствовать эмоции, заложенные в музыке. Главное правило - действовать, исходя из образа. Он является первым кусочком мозаики, к которому позже крепятся более мелкие, составляя общую картину. Везде скрыт подтекст. Следуя от частного, достигаешь общего. Пропускать через себя чужие чувства - довольно трудно. Тем более, мне, человеку флегматичному и скупому на эмоции. У меня и своих-то не достает, а тут чужие! Вот так вздор! Но только так можно услышать музыку, а мне это было необходимо. Раян часто звонил и даже говорил, что навестит меня, но я отказался. Он искренне волновался, и это даже немного мне льстило. Как-то дня четыре назад друг все-таки уговорил меня встретиться, мы перекусили в кафе, а потом решили пройтись по улицам Нью-Йорка, убивая время. Раян ни разу не спросил об истиной причине моих прогулов, но вопрос будто завис в воздухе. Когда мы собирались расходиться, парень вдруг произнес: - Фран, что ты собираешься делать? - довольно размыто, но мы оба знали, о чем речь. Я молча смотрел на асфальт под ногами несколько секунд. - Есть несколько идей, но наверняка я ничегоо не знааю. В тот момент я точно знал только одно - придя домой, я сяду за синтезатор. *** Бывает, в твою голову приходит невероятная идея, и ты даже не можешь спокойно спать, пока не воплотишь ее в жизнь. Вот сидишь ты, смотришь какую-нибудь глупую телевизионную передачу, герои которой неустанно выясняют отношения, кидают друг в друга упреками и распространяют по всей студии ауру ненависти. И вдруг в твоем сознании возникает светлячок. Искра. Ее могло породить одно слово, одно движение. Она теплится и не дает покоя. Это не та мысль, которая погаснет через минуту, уступая место повседневности. Эта идея перерастает в огонь, и нет больше возможности и смысла скрываться от нее. Понимаете разницу? Именно с таким ощущением я и распахнул глаза посреди ночи. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось, я не сразу понял, что заставило меня проснуться. Мне снился взрыв, пожар, выстрелы. Люди вокруг бежали и вопили, поддаваясь панике. Дым окутывал мое тело, вдалеке раздавалась дробь автомата. Тяжелое небо затянуто тучами, и не приходится надеяться, что есть еще шанс на спасение. Клубы дыма обнимают запястья, пламя стелется по асфальту, касаясь моих ног. Удушливый запах паленого мяса, огненные лепестки лижут багровые пятна на земле. Я - средоточие спокойствия в этом жутком мордоре. Раздается еще один взрыв, "Беги!" - вопят люди вокруг. Все это оглушает, но я слышу мелодию. Она звучит в моей голове. Тревожная, но завораживающая. Она играет все громче, перекрывая собой даже очереди выстрелов. Воспламеняет мое сознание, и я больше не в состоянии спать. Немного придя в себя, я тут же кинулся к синтезатору, Бел что-то промычал в подушку, но я не расслышал. Теперь я понимал, почему Бельфегор иногда вскакивал в пять утра затем, чтобы записать просто какой-нибудь гитарный риф. Мои пальцы подрагивали, я закусил губу, включая синтезатор. Музыка из сна отчетливо играла в моей голове. Наверное, приди она мне на ум днем, когда я шагал по улице, не имея при этом никакой возможности ее записать или воспроизвести, я бы либо скорее рванул домой, либо свихнулся на месте. Перед внутренним взором - дым, пламя и бегущие в ужасе люди. У меня был образ. Я знал, от чего отталкиваться. Пальцы опускаются на клавиши. Набираю в легкие воздуха. Сердце не собирается замедлять ритм. Первые звуки - низкие и тяжелые. Неповоротливые, будто налитые свинцом. Аккорд, за ним другой. Мелодия ускоряется. Тревожное стаккато, болезненно-истеричные вскрики. Пальцы поднимаются к среднему регистру, я не контролирую действие, руки сами знают, что делать. Музыка ведет меня, и не довериться - невозможно. В моей голове обрывки сна. Гремит взрыв - ба-бах! - и все вокруг в пыли, мелкие камушки долетают до меня, ударяя по ладоням, по лицу. Музыка не стихает, клавиши высокого регистра идут в ход. Визгливое маркато, четыре шестнадцатых, ми бемоль врезается в уши. Я, наконец, полноценно вдыхаю, убирая с глаз зеленые пряди. Левая рука до белых костяшек сжимает край табурета, правая - носится по клавишам. К черту аккомпанемент. Назойливая мелодия жжет сознание. Я не слышу, как кто-то подходит сзади. Я не контролирую ситуацию. Пальцы спускаются к нижнему регистру, минуя октаву за октавой. Последний аккорд, и мое тело замирает, словно все мышцы заклинило. Я не отпускаю три клавиши, поэтому звук все еще разрезает тишину комнаты. - Ух ты, - доносится пораженный голос Бела из-за спины. Будто бы он увидел живого динозавра, разгуливающего по улицам Нью-Йорка. Я шокирован не меньше его. Наконец, мне удается пошевелиться, сердце возвращается к нормальному ритму. Развернувшись, я увидел Бельфегора, что стоял позади меня. - Лягушка, что это сейчас было? Откуда ты это взял? - Из снаа. - То есть ты это сам придумал? Потому что чего-то похожего я раньше не слышал. - Ну, выхоодит придуумал. Мы просто смотрели друг на друга, в наших голосах одинаково читалось удивление. Бел вдруг сорвался с места и кинулся к шкафу, извлекая оттуда нотную тетрадь и попутно включая в комнате свет. Я сразу зажмурился, но вскоре глаза привыкли к освещению. - Слушай, ты можешь еще раз сыграть? - спросил парень, открывая тетрадь и отыскивая карандаш. Я в ответ кивнул. Запах дыма и гари до сих пор стоял в носу. - Я хочу записать. И я сыграл еще раз, улавливая торопливый скрежет карандаша по бумаге. Я не знал, во что может вылиться мой спонтанный порыв. Оторвавшись от тетради, Бел неожиданно широко улыбнулся. - Вариант довольно сырой, но его можно довести до идеала. Я не подозревал, что ты способен на подобное, ши-ши-ши. Ты не перестаешь меня удивлять, Квакушка. Как это вообще получилось? - Я саам себя удивляю. Просто мелоодия, звучавшая во снее. - Нужно попробовать доработать. Я не писал ничего похожего, но это может стать чем-то новым. Твое течение способно влить вдохновение в мой застоявшийся талант. К утру было завершено с внесением изменений в мелодию, она была полностью закончена. День ушел на подбор аккомпанемента, и когда уже начинало смеркаться, работу можно было назвать оконченной. А еще следующим вечером Бел положил передо мной тетрадь со стихами на эту музыку. *** Время шло незаметно, я с головой погрузился в новую для себя область деятельности. Композиции сами собой возникали в моей голове, а пальцы будто заранее знали, куда ступать. Моя работа заключалась в сочинении мелодии, нарисовать танец правой руки по клавиатуре. Аккомпанирующая партия сочинялась позже, и за это всегда брался Бел. Он на профессиональном уровне дорабатывал начальный вариант, вносил коррективы, превращая мои идеи во что-то стоящее. Теперь заучивание давалось мне труднее. Точкой отправления - образ, мысль, эмоция. Сложно концентрироваться на нотах. Готовые мелодии я не стремился записывать, да и нотную грамоту со всеми ее тонкостями я знал далеко не в совершенстве. Эти опять же занимался Бельфегор, говоря, что нельзя надеяться на человеческую память, ибо она - штука странная, порой отбрасывает и нужные вещи. Но именно такую игру даже без знания нот Бел называл "истиной музыкой". Да, парень больше не считал меня безнадежным, хоть и весь вид его выражал чистое неверие, когда я представлял вниманию музыканта свою очередную идею. Бельфегор иногда писал к моим фортепьянным еще и гитарные партии. Но одним из основных дополнений являлись стихи. Бел просил меня играть, не останавливаясь, утыкался в свой блокнот, быстро царапая карандашом по бумаге. В нашем совместном творчестве он стремился отойти от того, что писал и сочинял ранее. "Это должно быть что-то новое. Новая интерпретация," - говорил музыкант. Бел также твердил о кратковременности жизни. Нужно хвататься за каждый представившийся шанс, ни минуты промедления. Мы летим на скорости, тормоза отказали, поэтому наслаждайся моментом, пока можешь. И я старался наслаждаться, потому что именно в это время я чувствовал себя на своем месте, полноценным человеком, способным что-то изменить. Именно в это время я был ближе всего к Белу. Возможность прикоснуться к его искусству, быть его частью кружила голову. Я первым слушал стихи блондина, и это было невероятно. Не любить его, но быть бесповоротно зависимым - самая желанная учесть. Горько-сладкие нотки, неразрывная кабала, внутренняя истерика и вечная борьба на грани потери хладнокровия, черно-бурая окраска отталкивает. Так не любят. Одно слово дает объяснение - "зависимость". И пока Бел позволял находиться рядом, я был намерен пользоваться этим. *** - Вот здеесь. Строки "...полеты остаются в прошлом...". По-мооему, ты снова уходишь от теемы, - произнес я, указывая пальцем в блокнот. - Да иди ты! - немного раздраженно и устало, но совсем беззлобно произнес Бел. Он подумал с минуту, но потом все-таки вычеркнул ту самую строчку, о которой я говорил. Мы сидели в единственной комнате съемной квартиры, за окном темнело. Середина января, смеркается рано. Чем холоднее становилось на улице, тем ниже опускалась температура у нас в квартире. Теплоизоляция? Что это вообще? Я плотнее закутался в плед, устраивая голову на плече Бельфегора, который сосредоточенно карябал карандашом по бумаге. Мы развалились поперек кровати, опираясь на стену, не покрытую местами обоями. - Наверное, стоит купить обогреваатель, - сказал я, утыкаясь холодным носом Бельфегору в шею и заставляя мурашки пробежать по его коже. Сам он сидел в джинсах и теплой толстовке. - Замерз? - спросил парень, откладывая в сторону блокнот. Я кивнул в ответ. - Ши-ши, тогда могу предложить действенный способ согреться, - его губы растянулись в ухмылке, давая понять какого рода будет этот способ. Когда наши губы уже в который раз слились в страстном поцелуе, а мы пытались расправиться с коконом из одеяла, в который я так тщательно укутал свою тушку, раздался телефонный звонок. Разрывался телефон музыканта. Как ни странно, в качестве звонка у него стояла стандартная мелодия. Эта самая долбанная мелодия начала играть в третий раз, а я убедился в настойчивости звонившего. Бел, что-то раздраженно бормоча, разорвал поцелуй и кинулся искать мобильник. Из его бормотания я понял только "блядь" и "чертовски вовремя". Отыскав телефон, парень вышел в коридор. Говорил недолго. Когда Бел вернулся, на губах сияла его фирменная несколько маньячная улыбка. - Я сделаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться, ши-ши-ши. - Неет, я не выыйду за тебя. - Да я не об этом предложении, придурок! - голос парня прозвучал оскорбленно. Видимо, он хотел сообщить что-то реально серьезное, а я опять все превращал в цирк. - Лаадно, что там у тебя? - я снова завернулся в одеяло, наблюдая, как Бел начинает куда-то собираться. Он отыскал чехол и аккуратно засовывал в него гитару. - Мне предложили выступить в баре на Олбани-стрит, не помню его названия. Так вот, ши-ши, ты идешь со мной. - На улице хоолод нечеловееческий, я хочу спаать, позвали только тебяя. Улавливаешь ход мысли? - на мои слова Бельфегор ничего не сказал, а начал кидать в меня моими же вещами. Видимо, ход мысли он не уловил. - Бел, я остаюсь здеесь. - Лягушка, ты не понял. Ты будешь выступать со мной, - вид у блондина в тот момент был такой, словно он - величайший злодей столетия, только что озвучивший свой коварный план. Мне вдруг стало не по себе. Я никогда не любил находиться на сцене, когда на меня смотрит куча глаз. В такие моменты я всегда пытался представить себя со стороны, боясь налажать. Играть перед Бельфегором - это одно, а выступать на публике - совсем иное. И, думаю, я еще был не готов, чтобы плоды моего творчества покидали эту зачуханную квартирку. Они создавались здесь, и здесь им было уютно. Я не знал, как они зазвучат в атмосфере бара, неведенье вызывало страх и сомнения. - Нет, я не хочу, - в меня прилетел ремень, чуть не угодив пряжкой точно в голову, но я вовремя спрятаться в свой кокон. - Серьезно, нет. - Какая часть простой фразы "ты идешь со мной" тебе не понятна? - А какая чаасть еще более простого слова "неет" не ясна тебее? Мы могли спорить вечно, но наши пререкания закончились спустя десять минут, когда Бел просто подхватил меня на руки вместе с одеялом и потащил прочь из квартиры. Я вцепился в дверной косяк, вопя, чтобы он меня отпустил, и согласился выступать где угодно, лишь бы парень дал мне одеться, а не выставил на улицу в футболке, боксерах и одеяле. Бар оказался заведением довольно приличным. Оформлен он был в стиле Чикаго 30-х годов, хоть и некоторые элементы интерьера выбивались. Мне выделили место за фортепьяно, Бел познакомил меня с управляющим бара. Все шло неплохо, но когда Бельфегор включил микрофон, стал приветствовать посетителей, меня вдруг одолела паника. Не такое легкое волнение, какое испытываешь перед знаменательным событием. Это была именно паника, от которой отключается мозг, трясутся руки и сводит мышцы. Мое первое выступление на публике. Так много людей, и практически все взгляды устремлены на сцену. Мои руки не слушались, и, наверное, я мог ошибиться даже не клавишей, а сразу октавой. К тому же, играть я должен был на незнакомом мне инструменте. Это был не синтезатор Бельфегора. Это старое фортепьяно с потертой крышкой и, наверняка, парой западающих клавиш. В баре его держат только ради поддержания стиля. Все эти факторы заставляли меня нервно оглядывать зал, стараясь окончательно не поддаться панике. В моей голове начали возникать варианты действий: а) Встать и уйти. б) Извиниться, встать и уйти. В тот момент, когда я уже почти выбрал из этих двух вариантов, Бел повернулся, мельком глянув на меня. Видимо, парень заметил мое состояние, близкое к коматозному или обморочному, и его губ коснулась улыбка. Ободряющая, даже добрая. Вау, я не думал, что он так умеет. Тогда в мыслях появился третий вариант действий, немыслимым образом оказавшись единственным. Бельфегор сидел ко мне спиной, проводя пальцами по струнам, умело переставляя аккорды, через два такта следовало вступить мне. Песню я узнал сразу, поэтому знал, что нужно играть. Руки поднялись над клавиатурой. Через один такт. Отпустив свой страх, я отдался музыке, потонул в образах. Просто принялся играть известные мне мелодии. Выдуманные мной. Это было сравнимо с полетом. Легко и неудержимо. Если бы эта музыка могла менять все обличие, она стала бы ветром. Бельфегор изредка оборачивался на меня, но затем вновь возвращался к микрофону, чтобы произнести очередные строчки, звучащие в унисон со звуками фортепьяно- и гитары. Его голос резонировал в моей голове, позволяя окончательно абстрагироваться от реальности. - С дебютом, лягушка, - произнес парень по окончание выступления. Он - мое вдохновение. С того вечера я иногда ходил с Белом по ресторанам, кафе или барам, составляя компанию на сцене. Однажды, среди людей за стоиками кафе с приторным названием я увидел ее. Аманда сидела довольно далеко от сцены, но не заметить ее я не мог. Наши взгляды пересеклись, одно секундное касание двух миров, затем мы оба отвели взгляд. Я уставился на клавиши, она - на стол перед собой. Аманда в тот вечер была не одна, рядом сидел парень, мне не знакомый. И если он являлся ее выбором, то мне оставалось искренне верить, что он сделает ее счастливой и не причинит боли. Если бы Бельфегор не начал тогда играть, мою голову бы забили полчища мыслей. Я бы задумался о том, как сейчас дела у Аманды. Задумался, подойдет ли она после выступления ко мне, или же мне стоит это сделать. Задумался, злится ли она на меня. Но на лице девушки не было и капли ненависти. Мы просто сделали вид, что незнакомы. Прошлому стоит остаться в прошлом. Наша встреча в этом кафе - случайность. Мои мысли могли бы вылиться во что угодно, но Бел задел струны. Музыка и голос парня наполнили меня, а пальцы опустились на клавиши. И когда, держа над головой развевающееся знамя, Мы войдем в покоренный город, Увидим лишь черное пепелище, Ведь только пепел знает, что значит сгореть до тла. Сгореть до тла...