Конфетти

4. Макс положил голову на скрещенные руки, глядя на Мира из-под ресниц. Зайца он собственноручно уложил в постель, сославшись на тот факт, что прыжки на кухне на пользу рёбрам и ушибам совершенно точно не пошли, так что пора дать отдых усталому телу. — Дед решил публично от отца отказаться. — тихо сказал он. — Потому папа такой смурной и был вначале. Но твой отец для него и правда панацея… Мир неверяще посмотрел на Макса: — Отказаться? Публично?! Это после этой конференции? — он искал в глазах Макса шутку, но они были слишком серьезными и почти отчаянными. Нет, Макс, конечно, рассказывал о том, что у них с дедом не самые лучшие отношения, но… — Как он мог?! Он же… Он же ЕГО СЫН! — Мир не мог понять, представить. Что вот его собственный отец возьмет и откажется от него. И… — Черт… Надеюсь, папа помог твоему отцу. Но при чем тут моя фамилия? — Папа на полном серьёзе разговаривал с твоим отцом… ну, он думает фамилию менять, чтоб вроде как больше не иметь с семьёй никаких отношений. Дед… он всю жизнь пытался контролировать отца, но папа так и не простил ему того, что дед так и не принял меня. Того, что дед настоял на том, чтоб отец имел типа постоянные отношения с… он не простил ему расставания с Димой. Тогда. — Макс поёрзал, устраиваясь поудобнее на постели, поверх одеяла. — Он больше не хочет быть Соколовским. А я ЕГО сын. И всегда буду с ним. — Ты не обязан, — Мир попытался, было, приподняться, чтобы дотянуться до Макса, а потом рухнул обратно на подушку, выдыхая сквозь зубы. — Хотя… Если он решил порвать с прошлым окончательно, то это лучший выход. Только… ты и есть его прошлое, Макс. Живое, настоящее прошлое. То прошлое, от которого он никогда не откажется. Знаешь, я боялся, что когда они встретятся, то выльют друг на друга все обиды, что держали в себе, но… Без этой разлуки не было бы нас с тобой. И они это понимают. — Я знаю, Мир, — Макс подтянулся чуток поближе и прижал к губам руку Мира. — Я прекрасно знаю. Более того, знаешь за что я отцу больше всего признателен? За то, что он не настоял на том, чтоб мать аборт сделала. А ведь мог. — Мог, — согласился Мир. — Но тогда бы у меня не было тебя. И наши отцы так и ходили бы по одной земле, любя друг друга, но не вместе. Так что… Наверное, все к лучшему, — он погладил пальцами щеку Макса и улыбнулся, чувствуя, как наваливается наконец усталость. И глаза слипаются. — Я посплю немного, ладно? Столько всего сегодня случилось… — Спи, светлый мой… — Макс обнял его поверх одеяла, осторожно прижался, стараясь особо не тревожить. — Мы с тобой случились. И они снова вместе. Разве чего-то ещё нужно желать? — Чтобы так было всегда, — выдохнул Мир, уже засыпая. — Я так люблю засыпать в твоих руках… — Засыпай… Каждой каплею дождь этот миг продлевает… И надежду на скорый рассвет растворяет… — Макс обнимал его и тихонько пел. Для любимого человека. Единственного в целом свете. ************** — Ты его любишь… Макс вздрогнул и только теперь заметил, что на крохотном балкончике он больше не один. Дима стоял, прислонившись плечом к дверному откосу, и курил, выпуская ароматный дым в прохладный ночной воздух. — Ты его любишь, но с маниакальным упорством причиняешь ему боль. Снова и снова. Ты будто сдержать себя не можешь. Нет, даже не пытаешься. Тебе не доставляет это никакого удовольствия, но тебя точно тянет что-то за язык. И вместо того, чтоб уступить или смолчать, ты вставляешь новую шпильку. И вынуждаешь его… — Вынуждаю? — нахмурился Макс, стряхивая пепел в переполненную пепельницу. — Вынуждаешь, — кивнул Дима, присаживаясь в то самое кресло, в котором так уютно было сидеть всего часа три назад. С Владом. Сейчас Соколовский-старший спал, уткнувшись лицом в Димину подушку, заботливо укрытый лёгким летним одеялом. Слишком многое ему пришлось перенести накануне. — Если ты правда считаешь, что только у тебя подобная реакция на стрессы — ты глубоко ошибаешься. Если бы Мир только захотел, он уже давно заставил бы тебя сгореть от стыда своими шпильками и стёбом. Он острослов ничуть не меньший, нежели ты. И играть он умеет тоже. Дима улыбнулся, глубоко затянувшись. Эти штучки порядком помучили его пару лет назад. Бунтарская натура сына, его стремление непременно привлечь к себе внимание… Всё внимание, без исключения. И откуда младшему было знать, что и без того всё внимание отца всецело принадлежало только ему. За исключением тех редких вспышек боли, когда Дима возвращался с очередной премьеры Соколовского-старшего? Ратмир заставил понервничать всех. Начиная от учителей в школе, заканчивая домработницей. И всё-таки родительская любовь так слепа!.. — Он недооценивает себя. Ты же напротив, прекрасно знаешь чего стоишь. Потому и ведёшь себя так. Да, ты показываешь, насколько ты прекрасен, но совершенно забываешь, что тот, кто рядом с тобой, уходит в тень. И не просто уходит в тень, а напрочь теряется, забывает о собственных достоинствах. Проще говоря, ты играешь там, где играть вообще не нужно. Тебе не нужно продавать себя здесь. И твой отец, и я, и твой любимый человек, мы все знаем какой ты. — Я пытался выполнить его просьбу и быть серьёзнее, — Макс рухнул в кресло напротив и зажмурился. — Ни черта из этого не получилось. Я сделал только хуже. — Ты можешь быть серьёзным, — покачал головой Дима. — И заботливым. И собранным. И очень нежным. Только все эти прекрасные качества проявляются в совершенно ужасные моменты. А тебе бы проявлять их чаще. Да, Мирка очень самостоятелен на самом деле. И очень силён. И в какой-то мере самодостаточен, хоть иногда боится в это поверить. И он ТОЧНО может и королём танцпола заделаться и королём стриптиза. Особенно если взыграет его бунтарская натура. Просто для того, чтобы доказать тебе, а прежде всего, наверное, даже себе, что он это может. Равно как перекрасить волосы в зелёный и канареечный цвета и явиться на занятия по этике в красно-белом домино. Дима затушил сигарету, чудом не уронив из горки окурков ни единого и со вздохом выбрался из мягко покачивающегося кресла. — Я не прошу тебя трястись над Миром. Боже упаси. Я не прошу тебя прекращать шуточки. Ты просто не сможешь этого. Я сказал тебе всё это просто потому, что точно так же с тобой мог поговорить и Мир. Только более жёстко. И в этом случае вы бы… имели все шансы расстаться. А я этого не хочу. Потому что он любит тебя. Потому что он без тебя попросту не сможет. Доброй ночи, Макс… Он тихонько прикрыл за собою дверь и вышел, оставив Соколовского-младшего размышлять над всем услышанным. 5. Снова замкнутое пространство коробки лифта и некуда бежать. Он снова берет Макса за руку и тянет его за собой, но не может пробиться сквозь толпу. Его отталкивают снова и снова, отшвыривая в стену. Он ударяется спиной, кричит от боли, а потом снова бросается вперед, с отчаянием понимая, что им не выбраться из ловушки. Его пальцы крепко держат запястья Макса, но кто-то хватает Соколовского за локоть, дергает на себя, и тот буквально выскальзывает из рук и пропадает в толпе. — МААКС!!!!!!! — Мир кричит отчаянно, громко. Рвется вперед и вдруг люди перед ним расступаются, и он падает плашмя на пол. И наступает тишина. Мир оглядывается и понимает, что вокруг больше никого нет. Совсем никого. Как в фильмах ужасов, когда герой вдруг остается совсем один в городе или вообще на планете. Взгляд потеряно скользит по стенам, полу и останавливается, когда в лучах заходящего солнца мягким голубоватым светом мерцает топаз. Сережка, которую он подарил Максу. Сердце словно судорогой свело от тоски. Развели, разлучили. И оставили одного. Совсем одного. — МААААКС!!!!! — Мир сел в постели, тяжело дыша и судорожно оглядываясь. Разбуженный котенок, недовольный тем, что его бесцеремонно скинули с такого теплого и уютного живота, запустил острые коготки в покрытую испариной кожу. Мир вздрогнул, автоматически взял котенка и снова лег, устремляя взгляд в потолок. Макс вошёл буквально секундой позже, тихо прикрыв дверь и тут же присел на постель, обнимая Мира, осторожно прижимая его к себе. — Я здесь, родной, здесь… Что случилось? — Ничего особенного, — Мир прикрыл глаза, перебирая мягкую шерстку котенка. — Просто кошмар приснился. — Прости, что оставил тебя одного, — Макс легко поцеловал взъерошенные волосы и вздохнул. — Курить захотелось до одури просто. — Ты не обязан находиться рядом со мной круглые сутки, — возразил Мир. — А мои кошмары — это только моя проблема. Пройдут. В уютной темноте спальни тихо. Только слышится урчание котёнка и почти сонное дыхание. У Макса прохладная кожа. На балконе он стоял ещё долго, пока совершенно не замёрз, как когда-то, у подъезда на лавочке. — Кошмары это страхи. Значит… ты боишься. А я так хочу, чтоб тебе нечего было бояться!.. — он поёрзал, вытягиваясь на постели рядом. — Мы скоро вернёмся домой. Мир только вздохнул. И что ему рассказать? Что он хочет и боится возвращаться домой потому, что там не будет отца и Влада? Что он сам не знает, чего боится — репортеров или того, что из-за этого они с Максом расстанутся? Глупые страхи. Детские. И он сам еще совсем ребенок, как оказалось. Ребенок. И еще требует от Макса, чтобы он стал взрослей. Мир стиснул зубы и, осторожно уложив котенка на постель, повернулся и уткнулся лбом в плечо Макса. Почти не касаясь его телом, только дыханием. — Прости. Я совсем расклеился. — Всё нормально, любимый, — шепнул Максим. — Со всеми бывает. Мы справимся. Ты и я. И Кис. Мир провел кончиками пальцев по его плечу, спустился по груди, погладил полоску кожи на открывшемся животе, и шепнул почти умоляюще: — Люби меня. Пожалуйста. Я так соскучился по тебе. Макс осторожно развернулся к нему лицом, подхватил под брюшко возмущённо пискнувшего котёнка и ссадил его на пол. Опрокинул Мира на спину и, нависнув над ним на вытянутых руках, улыбнулся. — Знаю. Я тоже соскучился. Постарайся только не дёргаться… Ты не бревно в постели, но акробатика тебе сейчас пока что противопоказана… Отчаянно надеющийся, но не ожидавший, что Макс согласится, Мир покорно замер, чувствуя, как под взглядом любимого по телу расплывается жар. Макс накрыл его губы своими, неспешно, вдумчиво изучая контур, языком скользнул в тёплую глубину рта. «Соскучился» — не совсем верное слово. Был рядом и не мог позволить себе прикоснуться, взять, любить так, как они оба привыкли, с неистовой нежностью, с убийственной страстью. Потому что это означало бы боль. А боль — последнее, что хотел бы причинить Макс любимому человеку. Упираясь одной рукой в постель, другой он осторожно погладил плечо, коснулся тонкой талии, провёл по животу, не скрытому, как грудь, тугой повязкой. Ладонь замерла на бедре, скрытом тонкой тканью пижамных штанов. Мир тихо застонал в целующие его губы и покорно раздвинул бедра, безмолвно умоляя не останавливаться. Пальцы вплелись в волосы, чуть сжали их и отпустили. Плечи, руки, спина… Мир ласкал Макса, отчаянно мечтая о том, чтобы почувствовать на себе тяжесть тела любимого. Но сейчас просить его об этом бесполезно. Макс медленно опустился ниже, погладил вполне оформившийся под шёлком бугорок, так выдававший возбуждение Мира, а потом вдруг отстранившись, быстро снял с себя штаны и футболку и вернулся, продолжив неспешно ласкать восхитительное тело. Сантиметр за сантиметром обнажая тёплую кожу, покрывал поцелуями низ живота и трогательно выступающие бедренные косточки, пока не отбросил прочь ставшие совершенно лишними штаны Мира. А тот глухо застонал, мотнул головой и потянул Макса наверх. Прижался к губам, целуя глубоко и почти больно, чуть царапая плечи. Потерся бедром о его выпирающее возбуждение и шепнул, чуть задыхаясь: — По-настоящему, Макс. Пожалуйста. Макс тихо зарычал в поцелуй, прикусив требующие губы: — А мы с тобой и так не в игрушки играем… — и в следующий миг перекатился на спину, увлекая за собою Мира. Сжал ягодицы, погладил пальцами ложбинку. — Думаю, так будет лучше… — Я знаю, что не в игрушки, — Мир опустил голову, зарываясь лицом в его плечо и прислушиваясь к тому, что делал с ним Макс. — Но раньше ты не баловал меня настоящей близостью. Я знаю, что ты боялся причинить мне боль. Я обожаю твой рот, но сейчас хочу по-другому, — словно подтверждая свои слова, он чуть выгнулся, давая лучший доступ пальцам Макса. Застонал коротко и снова потянулся к его губам, то поглаживая, то чуть царапая его плечи. Пальцы кружили вокруг узкого входа. — Ну не насухо же… Дотянись, пожалуйста, я бросил его на столик… не твой любимый с зелёным чаем, но лучше чем ничего… — Макс с удовольствием ответил на поцелуй. — А что, мой обожаемый тобою рот тебя уже слегка поддостал?.. — Когда мои ребра срастутся, и мы наконец вернемся домой, — Мир, чуть морщась, потянулся в сторону и сцапал с самого края столика баночку со смазкой. — Пару недель я тоже буду любить тебя исключительно так, как ты меня все это время. А потом спрошу, что ты об этом думаешь. Как тебе предложение? — Извини, но безрадостное, — фыркнул Макс, отобрав у него баночку. Прохладный гель обнял пальцы, быстро согреваясь. Предупреждать о проникновении он не стал, просто легонько толкнулся вперёд, лаская мгновенно сжавшееся тело, осторожно, нежно. — Значит, мне придётся изобрести способ, чтобы ты всё-таки вылюбил меня. Мир застонал в его шею, прикусывая губу. До… его дня рождения любовью они занимались регулярно, но за это время, проведенное здесь, тело отвыкло, и вторжение Макса, хоть и было осторожным, принесло боль. Приказав себе расслабиться, Мир выдохнул и раздвинул бедра чуть шире, облегчая доступ в свое тело. — Не будешь задавать глупых вопросов — не нужно будет ничего изобретать. — Это шантаж, любимый… Это — шантаж! — глубже, ещё глубже, то мягче, то резче, то замирая внутри, едва-едва касаясь заветной точки. Макс ловил его стоны губами, и сам стонал в ответ, когда напряжённая плоть соприкасалась с другой, такой же раскалённой и жаждущей. Мир вздрагивал каждый раз, когда пальцы Макса проникали особенно глубоко, постанывал и все не решался остановить его простым «хватит, я готов». Почему-то сегодня возможная боль пугала. И хотелось… Просто удовольствия хотелось. Макса. Преодолевая собственный непонятно откуда вдруг взявшийся страх, Мир выгнулся и, лизнув скулу Макса, шепнул: — Хватит. Хочу. Макс приподнял бёдра и вошёл в него, направляя себя, с трудом сдерживаясь, чтоб не вломиться в покорное тело. И всё-таки он верно решил. Верно. И Мира не сожмёт ненароком, и тот в любой момент может остановиться. Может — да. Но захочет ли? Пальцы Мира сжались на влажной от выступившей испарины коже, заставляя обоих на миг замереть, позволить телам заново привыкнуть друг к другу. Больно!! Господи, почему так больно?! Мир закаменел, судорожно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Пальцы беспомощно соскользнули с плеч Макса и сжали простынь. Сердце бешено колотилось о ребра, а сознание умоляло не шевелиться. Не двигаться. Он прижимался к Максу всем телом, лежал на нем, и ребра огрызались муторной болью. Но от ничуть не уменьшившегося желания сводило, казалось, все тело. И Мир, пряча лицо в волосах Макса, выдохнул: — Двигайся. Макс зажмурился, губами прижался к голубой жилке на его шее. Губы дрогнули, уловив заходящийся в истерике пульс. Ему больно. Почему? Что он делает не так? Почему для Мира близость почти всегда означает боль? Что бы Макс ни делал. Как бы осторожен ни был. Макс приподнял его бёдра и осторожно толкнулся на встречу. Стиснув зубы, зажмурившись до звёздочек под веками. Так нельзя… Мир тихо всхлипнул и послушно двинулся, почти разрывая простынь судорожно сжатыми пальцами. Пару осторожных толчков пытался справиться с болью, а потом с отчаянным выдохом соскользнул с Макса, застонав от мгновенно затопившего его ощущения пустоты, и лег на спину, пытаясь отдышаться. Перед глазами плавали круги, но боль отступала. И Мир снова потянулся к застывшему, почти закаменевшему рядом Максу. — Солнце… Давай попробуем по-другому. Пожалуйста. Я хочу тебя. «Мудак ты, Соколовский…» Прочие мысли разум покинули, как крысы тонущий корабль. Но капитан на судне всегда остаётся до последнего. Вот и мысль осталась, терзая разум, душу и совесть. — Тебе больно, Мир… — Макс погладил его по щеке. — Прости меня ради бога… — Ты не причем, — руки дрожали, но Мир все равно тянулся к Максу. — Прости, это я… Не знаю, что со мной. Макс, пожалуйста… — он приник е нему, осыпая поцелуями лицо и плечо. — Не уходи, я должен знать, что ты рядом. Макс, пожалуйста! — Не уйду, — Макс поцеловал его, трепетно, нежно, чувствуя, как от кипящего внутри отчаяния прыгают губы. Выть хотелось, кричать. От безысходности и отвращения к самому себе. — Не бойся, я с тобой… я всегда с тобой… я с тобой, хороший мой… Он рывком опустился вниз, прижимая Мира к постели. Губы сомкнулись вокруг всё ещё напряжённой плоти, а пальцы невесомо погладили нежную кожу на внутренней стороне бёдер. — НЕЕЕТ!!!!!! Не ТАК!!! — Мир дернулся, уходя от ласки, наплевав на боль в ребрах, рванулся вперед. Опрокинул Макса на спину, взмыл вверх, седлая его бедра и, помогая себе, опустился на него сразу на всю длину. Вскрикнул, мотнул головой, зажмурившись. Застыл на пару долгих секунд, а потом равномерно, неторопливо задвигался, стараясь прямо держать спину, не тревожа ребра. Боль то отступала, то снова накатывала, но Мир, упрямо сжав зубы, продолжал двигаться, с отчаянной надеждой прислушиваясь к себе. Пытаясь уловить искорки удовольствия, которых не могло не быть. Он знал это, ЗНАЛ. И пытался продраться сквозь боль, которой не было на самом деле. «Я схожу с ума. Я просто схожу с ума», — в голове билась только эта мысль. Но что-то не давало сдаться. И Мир двигался и двигался, все сильнее, резче. И взвился, когда острый заряд удовольствия наконец-то прошил тело, заставив отступить боль. — Мир! Не нааадооо… — удержать его Макс не успел. Не сумел. И всё, что ему оставалось — проклинать собственное тело, радостно откликнувшееся на прикосновения. И ласкать, ласкать дрожащего Мира, длинные ноги, сжимающие его бёдра, плоский живот, впадинку пупка, влажную головку, вычерчивать на коже узоры. — Я люблю тебя. А Мир почти ничего не слышал из-за шума крови в ушах. Только ускорял ритм, погружаясь с головой в долгожданное удовольствие. Сильнее, еще сильнее, воздуха уже не осталось в легких от стонов и вскриков. И плевать было, что отец рядом и что услышит. Ему хорошо, наконец-то хорошо. Не страшно. И руки Макса на теле — ласкают, нежат. До оргазма — лишь шаг. Один шаг, одно движение. Но Мир вдруг застыл. Разлепил слипшиеся ресницы, поймал затуманенный, отчаянный взгляд Макса и шепнул одними губами: — Сделай это. Я хочу, чтобы это был ты. Макс стиснул зубы, и, подхватив Мира за талию, перекатился, укладывая на спину. — Это я, Мир… — Толчок, уверенный и сильный. А иначе нельзя. Иначе это будет неправдой. Слабость — она хуже неправды. Даже если эта слабость — любимый человек. Особенно если это он. Потому что ложь ему в такой момент — это предательство чувств, предательство себя. — Люблю тебя, светлый мой! Люблю… Больше жизни люблю… Глубоко, сильно, раз, другой, третий, пока его собственное тело не выгнулось ЕМУ на встречу, содрогаясь в разрывающем ощущении удовольствия. Пока ОН хрипло не застонал, истаял стон на целующих губах. — Макс… — Мир с силой закусил губу, чтобы не захныкать, как маленький ребенок. Выгнулся, содрогнулся и обмяк, с силой сжимая плечи Макса. Еще почувствовал, как покидает тот его тело, а потом повернулся, сплел свои пальцы с его и, прижавшись к плечу, тихо-тихо застонал. — Мне было это нужно, Макс. Сейчас нужно. Именно так. Я… Мне снятся кошмары и кажется, что ты все дальше и дальше от меня. А еще… После этого случая в лифте я… Черт, бред-то какой. Я чувствовал себя грязным, словно изнасилованным. — Изнасилованный — не значит грязный… — свободной рукой Макс погладил дрожащие плечи Мира, а потом повернулся на бок, лицом к нему, позволяя опереться о себя так, как ему будет удобно. — Ты в происшедшем не виноват. Понимаешь? Нас загнали в угол… это не мы сами в него влезли, кокетливо улыбаясь… а камеры не всегда такие… твой отец часто позировал… он до чёртиков фотогеничен, как и ты… его фото — как откровения… ты тоже такой. Ну… другой, конечно, но такой же… Ты откровение, Ратмир…и не отпускаешь меня ни на миг… — Я больше не чувствую себя спокойно и защищено, как раньше. Теперь я знаю, что в мое сокровенное может влезть любой, и это меня пугает. Я действительно был слишком наивен. А расставаться с иллюзиями всегда больно. И я не боюсь камер. Я боюсь тех, кто их держит. А знаешь, что мне снится в кошмарах? Что тогда, в больнице я отпускаю тебя, не могу удержать. Ты исчезаешь в толпе, я падаю, а когда поднимаюсь, никого нет. Совсем никого. А от тебя… — Мир коснулся голубого топаза в ухе Макса, — всегда остается только сережка. Всегда только сережка. А я кричу, зову тебя, но меня никто не слышит. И тебя нет. — Не любой. Только тот, кому за это деньги платят… Мой отец говорит, что журналисты и папарацци — разные понятия. Но мы выбрались. Благодаря тебе выбрались. — Макс зажмурился, когда тонкие пальцы коснулись мочки уха, а потом легонько мазнули по шее. — Я не исчезну Мир. Пока ты хочешь меня, пока ты меня любишь, пока я тебе нужен — я с тобой. — Больше всего я боюсь, что когда-нибудь надоем тебе своими истериками и капризами, — Мир выдохнул почти обреченно. — Я знаю, как со мной трудно. Спасибо. — Ну… тогда я напишу заявление на твоё имя, попрошу у тебя неделю отпуска, свалю куда-нибудь, неделю буду пить, материться как сапожник, драться, может быть попаду в КПЗ, потом ты приедешь, заберёшь меня оттуда, будешь прикладывать компрессы и мази к моим синякам и шишкам и выслушивать моё нытьё и шипение. И мы будем квиты… Я ведь ничуть не проще и не легче, светлый. Просто у меня другие тараканы, они спонтанны и хаотичны, строем ходить не желают, и каждый норовит закатить свой собственный концерт. — Макс накрыл его губы своими, точно призывая к молчанию. Не самый честный приём. Но ему самому нужно было успокоиться. — Но мы вместе Мир. Мы хотим быть вместе и прилагаем к этому усилия. Нам обоим нет двадцати. И мы были совершенно не готовы ко всему, с нами приключившемуся. Но мы любим. Так что выбрасывай дурь из головы. — Нечестно, — слабо, но спокойно улыбаясь, отозвался Мир, облизываясь и тянясь за новым поцелуем. — Мог бы просто сказать, чтобы я заткнулся. Я послушный. — Оки, заткнись, Ратмир Бикбаев и поцелуй меня! — Макс привлёк его к себе и, не дожидаясь, сам поцеловал чуть припухшие губы. Мир тихо фыркнул в его рот, а потом они оба надолго выпали из реальности, неторопливо и сладко целуясь, откровенно наслаждаясь друг другом. А когда этот долгий поцелуй закончился, Мир тихо выдохнул: — Я хочу сходить с тобой на свидание. — Ты приглашаешь меня на свидание? — Макс выгнул бровь, совершенно позабыв, что в темноте его мимики видно не будет. — Ты меня опередил… — Ты можешь сделать вид, что не услышал меня, — Мир улыбнулся, поглаживая кончиками пальцев его скулу. — А я — что ничего не говорил. — Ну уж нет… я с удовольствием пойду с тобой на свидание, — хмыкнул Макс, совсем как Кис, подставляя лицо ласкающей руке. — Кино, прогулка в парке с сахарной ватой? Сопливо и по-девчоночьи? — на самом деле он был бы не против такого свидания, но не слишком ли… приторно? Не по-мужски. — А тебе было бы интереснее разыграть партию в бильярд, надраться пивом и расквасить пару наглых морд? Это было бы точно брутально и не по-девчоночьи, — лёгкая ирония обидной не была. — Но лично мне того не хочется. Ммм… я ведь заявления не писал… Так что поп-корн, кино, задний ряд, потом прогулка в парке с сахарной ватой… — Ну, от партии в бильярд я бы не отказался. Хотя пиво я не люблю. И да, сахарную вату обожаю. — А я люблю боулинг… но там идёт бешенная нагрузка на колени и я играть не могу. Так что играю в бильярд. Иногда. — Макс на секундочку прикрыл глаза, а потом тихо застонал. — Нет, никакого бильярда. Твоей пятой точкой я даже чисто визуально делиться не намерен! — Собственник. Как насчет автоматов? Заодно проверим, какой из меня выйдет водитель. — Ну в принципе… заодно посмотрим, как ты за рулём смотреться будешь… надо же тебе машину выбрать. И всё-таки чертовски жаль, что отец мне свой «Порш» не отдаёт! Ладно, чудо, спать давай, а то утром носом клевать будем… Папы прикалываться будут. — Спи, — Мир прижался к его лбу своим и, запустив пальцы в волосы, принялся перебирать прядки. — Я уже выспался днем, — мягко поцеловал приоткрытые губы. — Спи. — Сплю, — Макс послушно закрыл глаза, погружаясь в уютную дрёму. Мир улыбнулся и, покосившись на крадущегося по одеялу Киса, подгреб его к себе. Почесал за ушком, уткнулся носом в руку Макса и тоже закрыл глаза, чувствуя, как растекается по телу спокойствие и тепло. Все хорошо. Теперь все правильно.