Домашние животные бывают разные...

      Несмотря на своё твёрдое решение, имя недо-инкубу с наскоку не придумалось. Увы, идентифицировать его существом женского пола не смогла бы даже самая бурная фантазия. Женщина может курить трубку и за шкирку стаскивать мужчину с кровати, но уж точно она не будет…       Не будет такой. Ну вот просто — такой. И точка.       Называть же призрака каким-нибудь Оливером, Симбой или Чарли не хотелось. Во-первых, на кошку или собаку он не тянул категорически, а во-вторых, это было как-то не солидно. Из раздумий Герберта вырвал звонок от Джоуи. Приятель как ни в чем не бывало радостно доложил, что отец разрешил воспользоваться его машиной и прямо сейчас он может подъехать и отвезти Герберта в любое место, в какое он только пожелает. Уточнять про не слишком-то дружественный разрыв связи в прошлый звонок Герберт не стал, делая вид, что всё нормально. То же делал и друг. На осторожные расспросы про чайник разве что рассмеяться пришлось, да сослаться на усталость и невовремя проснувшееся чувство юмора.       И жару, конечно же.       Джоуи не поверил, это чувствовалось по его голосу, но от дальнейших расспросов воздержался, а Герберту было всё равно. Он успел переодеться, когда звонок повторился: машина подъехала так быстро, словно Джо звонил с мобильного откуда-то из-за ближайшего угла, снедаемый разом и любопытством, и опасениями и готовый драпануть, чуть что не так.       Сразу видно, настоящий друг.       Матери дома не оказалось. Как сказал отец, уехала на шоппинг успокаивать нервы из-за внезапного и возмутительно бесстыдного побега сына, который оказался неблагодарной сволочью и так далее, и тому подобное. На первый взгляд на голове невысокого мужчины прибавилось седых волос, а морщинки у глаз стали жёстче — видимо, ему тоже досталось. Снедаемый проснувшимися угрызениями совести, Герберт без какой-либо задней мысли предложил переехать отцу к себе хотя бы на время, пока страсти не улягутся. Не сразу вспомнив про личное домашнее привидение с каким-то подозрительно нетрадиционными взглядами на жизнь, совершенно не вязавшимися с закостенелым отрицанием кроссовок на покрывале.       К счастью, отец отказался. Даже более: сказал, что гордится своим сыном, наконец-то убежавшим из-под материнской юбки, в отличие от него самого.       Для Герберта это было главным.       То, что все наспех подготовленные коробки оказались перерыты, следовало ожидать — Маргарет не постеснялась сунуть нос даже в личные вещи сына, чего уж говорить о белье и рубашках, пересложенных так, как вздумалось ей, а не как уложил сын. Пускай теперь всё было сложено куда аккуратнее, это разозлило. Слава богу, ничего «ненужного» мать не вытащила, и на том спасибо.       Помогать с коробками Джоуи не остался, отказавшись даже от вечерней пиццы, предложенной из вежливости. Сославшись на срочные дела, он выгрузил Герберта и его вещи из машины, хлопнул друга по спине и, стараясь не встречаться с ним взглядом, поспешно умотал вдаль. Только пыль поднялась клубами в жарком солнце, да шины взвизгнули — так быстро парень желал оказаться подальше от проданной квартиры. Словно уже успел не только познакомиться с его призрачным обитателем, но и получить от него по ушам.       На фоне общего недовольства матерью на душе поселилась гадливость. Казалось, что только что предал единственный друг.       Коробки пришлось таскать самому. Герберт успел основательно взмокнуть к тому времени, как последняя из них встретилась с коридором. К тому же, заболели руки, а ноги стали чуть заплетаться. Отличной физподготовкой он похвастаться не мог, даром, что сам напоминал костлявое привидение. Мать считала плавание слишком простудным, бейсбол слишком суровым, гольф слишком пафосным и подходящим только снобам, а в футбол и регби Герберт не хотел сам, считая своё тело слишком ценным для таких рисков. Поэтому в свободное время он сидел за компьютером.       К немалому удивлению парня, заставляться под завязку коридор не спешил. Впрочем, поставив последнюю коробку на стопку таких же, он понял, в чём дело: призрак, прежде совершенно бесполезный, неторопливо, но вполне успешно перетаскивал коробки в спальню. Иначе Герберт, наверное, и по коридору бы не прошёл…       — Ты бы сначала кладовку разгрёб, а потом новое тащил — заметил «брауни», когда взмыленный парень осел на ближайшую коробку.       — Умный, да? — буркнул тот в ответ.       — Не жалуюсь. Но вещей слишком много.       — Одежда, диски, книги, мелочи… это всё моё. И оно мне всё нужно, — это звучало практически самоубеждением. Наверное, Герберт из своей комнаты ещё и обои бы вывез, но постеснялся.       — Тогда освободи шкаф, — посоветовал домашний невидимка.       Очередная коробка прошуршала по полу, вызывая едва слышный смешок. Со стороны казалось, будто она в лучших традициях какого-то комического детективного мультика ползёт сама. Или её тащат маленькие, но очень трудоспособные радиоактивные тараканы из той же породы, что и паук, укусивший Питера Паркера.       Оставив «соседа» увлечённо разбираться с тем, куда бы приткнуть коробки, Герберт встал и поплёлся на кухню, потирая ноющие предплечья. Сейчас ему очень хотелось в душ и в кровать, но стоило войти на кухню, как все подобные мысли выпорхнули из головы. Посуда, перемытая ещё вчера и выставленная в сушилке, отсутствовала. Встряхнув головой и фыркнув — похоже, ему достался всё-таки хозяйственный домовой — Герберт открыл шкаф… и глубокомысленно посмотрел на поблёскивающие кастрюльки.       Ещё утром он переставил их как можно дальше и выше, выделив только одну кастрюльку для нижних полок. Такое количество кухонной утвари на одного человека было просто ни к чему, так что посуду ожидал скорый визит если не в комиссионный магазинчик, то хотя бы на свалку.       Ненадолго зависнув, Герберт перевёл взгляд выше. Тарелки и кружки теперь стояли там — вернее, вернулись на своё «законное» место. Дедушка Джоуи определённо был выше Герберта, а потому не испытывал особых трудностей с доставанием вещей.       — Ну вот и во имя какого хрена ты это сделал, — задумчиво спросил Герберт. В его золотистом взгляде усталость медленно сменялась раздражением. Сегодняшний день и так выдался слишком насыщенным, так что покушение на личное пространство вызвало закономерный гнев. — Мне неудобно.       — Так всегда было, — призрак, конечно, оказался поблизости.       — Но это не значит, что так будет всегда и дальше. Мне неудобно каждый раз приподниматься на цыпочки, знаешь ли, — недовольства в голосе парня хватило бы на тридцать Гербертов. — Переставь обратно.       — Подставляй стул.       — Какой стул?.. — от неожиданности Герберт даже растерялся.       — Чтобы дотянуться, — невозмутимо ответил призрак…       И у парня отняли последнюю возможность не верить. Стул переставился сам. А потом на стул поставили Герберта, юношу некрупного, но, всё же, не ребёнка. Просто подхватили, сжав ладонями талию, и поставили на стул.       Продемонстрировали наглядно, так сказать.       — Не буду я ничего подставлять, — едва ли не зарычав от злости, Герберт загремел посудой, вытаскивая её и складируя на столешницу. — Ты вообще не ешь, тебе это не принципиально!       — Всегда было, — кратко и сухо повторил призрак, придерживая парня за бёдра. Ну, хотелось думать, что только придерживая. Не более того. — И должно быть.       — Почему?!       — Было.       Наверное, его просто заело.       — А теперь не будет, — мрачно подытожил Герберт, запихивая ненавистные кастрюли наверх. — Слушай, я всё понимаю, ты жил тут долго, привык к определённому ходу вещей и всё такое, но я переехал, чтобы не жить по чужим правилам в таких бытовых мелочах. И мне не нужна вторая мамочка. Хочешь — кури, отрывай мне люстру, щекочи по ночам за пятки и отнимай тапочки, но посуду — не трогай. И компьютер. И мою одежду.       — Хм... — дух примолк, и отчего-то по загривку побежали мурашки. Ну, дожили! Нормальные люди сверхъестественных звуков боятся, а ему без них не по себе. Впрочем, призрак вернулся совсем скоро. И эффектно — поцелуем прикоснулся к пояснице, совершенно наплевав на наличие одежды.       Взвизгнув, Герберт опасно покачнулся и выронил кастрюлю. Та радостно погремела по полу, а пока парень восстанавливал равновесие и подбирал матерные слова, дух продолжил:       — При мне здесь сменилось три поколения.       — И что, все пользовались верхней полкой? — ядовито поинтересовался Герберт, убеждая себя, что поцелуй ему почудился и на деле над ним просто подшутили. Пальцы немного дрожали. — Да ладно?       — Именно так.       — Удивительно. В любом случае — я тебя не боюсь. Ты либо моя галлюцинация, и нет смысла тебя бояться, либо неопознанная аномалия, тогда я умру известным, и моей матери будет стыдно, — заключительно громыхнув последней кастрюлей, Герберт задумчиво посмотрел на ту, что ускакала на пол. — Так что кружки теперь будут внизу. И, пожалуйста, подай мне вон ту, а?       Парень ощутил невероятное удовлетворение, когда маленькая кастрюлька взмыла в воздух. Во-первых, пока призрак был занят, он не мог лапать подвернувшегося не-гея, во-вторых, контакт был налажен и оказалось, что невидимый сосед может быть весьма полезен. И вообще вполне человек. Наверное.       — Кастрюли могут упасть. Умрёшь известным глупой смертью.       — То есть если на меня упадёт кружка — это ничего, да? — уточнил Герберт, запихивая поданное и начиная перекладывать кружки на нижнюю полку. Для этого приходилось наклоняться всякий раз, и призрак, разумеется, времени не терял. Не сказать чтобы его поползновения были так уж неприятны, но руки, поглаживающие бёдра, всё-таки смущали.       — Кружки легче.       — Зато их жальче, — стараясь не замечать прикосновений, Герберт вздохнул. — Поганец ты. Приставучий. Жаль, слишком длинно для имени. Кстати, если тут было три поколения… Как они тебя называли?       — Никак. Они вопили. — С бёдер руки пропали. Чувствовался отголосок прикосновений в районе поясницы, но и только. — Ты сказал, что придумаешь сам.       — Придумаю, но в голову не идёт ничего цензурного, — проворчал Герберт в ответ, чуть расслабляясь. — Слушай, серьёзно никак не называли? Ты ж активный, если они орали при каждом шорохе, то я им очень сочувствую.       — Орали. Первое время. Когда они начинали вызывать сантехников, полицию и священников, я понимал, что мне не рады, и вёл себя потише, — невозмутимо ответил дух. — И, конечно, никто не пытался со мной поговорить. Спасибо тебе.       — Эм, пожалуйста, — подрастеряв накопленную злость, Герберт немного смутился. В конце концов, не каждый день тебя благодарит невидимый дух за то, что ты просто попытался с ним поговорить. — А ты боишься священников и полицию? Или сантехников?       — Нет. Но мне не нравится, когда по дому ходят чужие.       — Не волнуйся, теперь тут я, а потому никаких ксеноморфов тут не будет, — криво усмехнувшись, Герберт взял кружку и закрыл шкафчик, спрыгивая со стула.       — Ксено?..       — Потом объясню.       — Хорошо.       — Разве что мать может заскочить, — задумчиво заметил парень, наливая воду, — но вряд ли надолго.       — Она бреет ноги?       Сказать, что вопрос был неожиданным, всё равно, что не сказать ничего. Вода, только что набранная в рот, чтобы отправиться в незабываемое путешествие по пищеводу, выплеснулась обратно, а сам Герберт вытаращил глаза, закашлявшись. По спине без промедления тяжело похлопали.       — А тебе зачем, извращенец?! — только и смог выдавить он, уворачиваясь от невидимой ладони, которая уж точно не могла принадлежать женщине. — И вообще, что за странные вопросы?       — Мне просто интересно, зачем они это делают, — судя по голосу, который Герберт с каждым разом воспринимал всё более человеческим, призрак смутился. — Это ведь довольно странно, нет?       — Эм… ну… это приятно…       — Процесс?       — Нет, — вдохнув и напомнив себе, что логика инакого существа может отличаться от общепринятой, Герберт пояснил: — Эстетически. Гладкая кожа выглядит же лучше волосатой, нет?.. Хотя, феминистки с этим не согласятся, но «лысые» ноги приятнее трогать, чем волосатые.       — Гм. А мужчины почему не?..       — Как бы тебе сказать, — задумчиво куснув керамику, а вернее, просто постучав по ней зубами, Герберт всё же рискнул отпить воды. — Не принято как-то, исторически сложилось. Да и потом, далеко не все мужчины не бреют тело. Качки там, трансы, метросексуалы, хипстеры… хотя, не, последние может и не бреют. Чёрт их знает.       — А ты? — разумеется, призрак полез проверять. Поглаживание по ноге парень чувствовал вполне явственно.       — Руки-руки! — отскочив в сторону, но не подавившись, Герберт погрозил пустоте кружкой. — А я — не гей. И не метросексуал. И даже не плаваю. Так что мне это не нужно, зачем?       — Ты же сам сказал.       — Что?       — Эстетически приятнее.       — И что? Меня за ноги никто не щупает, — пренебрежительно фыркнув, Герберт вылил недопитую воду в раковину и сунул кружку в сушку. — А я недостаточно нарцисс, чтобы дрочить сам на себя, хех. Да и немужественно это, ноги брить.       — Я щупаю. И ты не мужественный, — призрак снова провёл по ноге, зацепляя волоски. — Не похож на мужчин, которые здесь жили.       — Ну спасибо, — снова отскочив в сторону, Герберт насупился и пошёл с кухни. — И чем это я не похож, позволь узнать? Две ноги, две руки, не прозрачный — всё, как полагается.       — Они были мужественнее. И те, что за окном, в большинстве своем. И по телевизору.       — Ты смотришь телевизор? — предпочёл уйти от щекотливой темы Герберт, осматривая табун коробок в спальне и прикидывая, стоит ли разобрать их прямо сейчас, или отложить это на потом.       — Первое время мне нравилось его смотреть, но скоро стало понятно, что там всё время одно и то же, и интереснее просто его включать и слушать вопли.       — Садюга, — улыбнувшись, Гереберт всё же присел возле первой коробки. — Ладно, давай разберём хотя бы часть вещей… Можешь поставить вот эту вазочку куда-нибудь?..       Мог. И поставил даже. И не только вазочку, помощник из призрака оказался неплохой. Не сказать чтобы просьбы он выполнял быстро и безукоризненно, но вряд ли намного хуже, чем Герберт сделал бы сам. В четыре (или сколько там у духов?) руки разобрать коробки получилось весьма быстро. А ещё брауни не нужно было кормить, что, без сомнений, можно было отнести к немаловажным плюсам.       Единственный недостаток — приставучесть. Но лёгкие касания, пихания и общее присутствие воспринимались Гербертом как наличие дома кошки. Или собаки. Главное, ругнуться, едва «собака» полезет туда, куда не надо, а в остальном… Даже приятно.