(Не)великий

Проснулся он уже к новостям - с фронта вернулся отец. Слишком взволнованный и подавленный на вид, он рассказал о том, что чуть раньше его в Александровский прибыл император для решения проблемы. Откладывать на потом это было нельзя – рассерженная донельзя императрица могла сотворить все, что угодно, а разбираться с этим пришлось бы ему. К тому же, при всей неоднозначности случившегося, Николаю не хотелось оставлять жену в таком состоянии, хотя, по словам отца, никакого расстройства ввиду смерти фаворита император не показал, а, напротив, был весел и спокоен, общаясь с подчиненными с легким налетом облегчения. - Мне пришлось тогда быть в Ставке, - продолжил рассказывать великий князь, торопливо допивая кофе. – Я даже и не знал, что приключилось, и был рад такому доброму расположению духа Государя. - И он не сказал ничего по поводу Дмитрия?- удивилась Ольга Валерьяновна. - Ни слова. О случившемся узнал уже здесь. Он рассказал, что уже повидался с сыном, и тот именем матери поклялся, что Распутина не убивал. Пожалуй, это было почти правдой – смертоносные выстрелы и удары наносил Феликс. Это плохо укладывалось в голове – о дурной славе Юсупова слагали легенды, его экзальтированные выходки никак не вязались с этим его поступком. Он не скрывал, что слухи о его походах по кабакам в женском платье - правда, любил красиво жить и тратить деньги, считался ловеласом и прожигателем жизни, а некоторые приписывали ему даже грех мужеложства. Определенный стереотип уже сложился и никто не хотел видеть очевидного – Феликс обожал жену. Женился исключительно по любви - никаких благ Ирина ему принести не могла, великим или императорской крови князем он все равно не стал, а финансы, которыми владели Юсуповы, превышали все возможности династии. Ирина отказалась от трона, как это и было положено по закону, перестав быть княжной императорской крови и приобретя не менее звучный титул княгини Юсуповой графини Сумароковой–Эльстон. Над Феликсом шутили, говоря, что фамилия так и требует, чтобы к ней прибавили еще одну – Романов, намекая на то, что присоединять фамилию жены в его семье уже традиция. Но шутка так и осталась ею, а молодые скоро стали родителями прелестной девочки, которую новоиспеченный отец, не удивив никого, назвал Ириной. При всей своей легкомысленности он был бесконечно предан матери, щедр и набожен, а все его выходки объяснялись неуемностью веселого характера и, не в последнюю очередь, тем, что очень долгое время он был всего лишь вторым сыном. Лишь после трагической смерти брата Николая он принял на себя всю тяжесть роли единственного наследника и продолжателя великого рода, и осознал, что от него теперь ждут совершенно другого поведения. Когда же в ситуации с Распутиным кому-то нужно было взять все в свои руки, эту участь принял на себя как раз «слабохарактерный» Феликс. - Отвечу, - проговорила Ольга Валерьяновна, бросая салфетку на стол и направляясь к зазвонившему телефону. – Алло-алло, я вас слушаю. Мария, здравствуй, дорогая! Отец? Конечно, позову немедленно. Оставив трубку, она поспешно вернулась к столу. - Павел, - проговорила княгиня. - Мария звонит. - Наша? – торопливо переспросил великий князь, также освобождаясь от салфетки. - Конечно же наша. Какая же еще. Поторопись, она встревожена. Нацепив маску показного спокойствия, Павел Александрович прошел к телефону, но Владимира это не обмануло – он знал, что отцу сейчас очень тяжело. Он чувствовал себя виноватым за все:за сиротство Дмитрия с самых первых дней жизни, за детство, проведенное без отца, за совершенно нелепое замужество Марии в семнадцать лет. Вот и сейчас он наверняка чувствовал, что мог остановить сына, не позволить ему участвовать в этом. То, что нити этого заговора связали не только его одного, он, к счастью, не знал. - Алло, - голос отца доносился не слишком четко, и Владимир вышел из-за стола, останавливаясь в дверях. – Я не знал, что ты уже не в Пскове, когда же ты нас навестишь? – проговорил великий князь почти с радостью и тут же замолчал, внимательно выслушивая звонящего. – Дмитрий… Что случилось? Он вновь молчал, все слушая и слушая, а Владимир уже был готов взвыть от нетерпения и острого желания узнать, о чем ему говорят. - Я здесь, – выдохнул отец поменявшимся голосом, в котором слышалась горечь. – Дмитрий хочет, чтобы я приехал? Я могу выехать прямо сейчас… Снова молчание. - Там Мариша? – не выдержал Владимир. – Пусть приедет к нам. - Завтра ты должна приехать к нам. Ты слышишь меня? Выслушав еще несколько реплик на том конце провода, отец повесил трубку. - Дмитрия высылают, - сообщил он будто бы в пустоту. – Отправляют на Персидский фронт. - Боже мой, - охнула Ольга Валерьяновна. – С его здоровьем. Когда? Кто решил? - Ники. Завтра. Он просил не приезжать провожать, сказал…что и так принес много неприятностей. Но нужно поехать. - Павел, не стоит, - вздохнула княгиня, подходя к мужу. – Подумай о мальчике, - зашептала она, думая, что ее никто не слышит. – Ведь он чувствует себя виноватым. И прощание …. ужасно тяжело. И вспомни о себе – как ты это перенесешь.- Она оглянулась, останавливая взгляд на растерянных лицах детей. - Пойдем, пойдем наверх. Обсудим это. Павел Александрович не поехал. Княгиня была права – вряд ли расставание с сыном прошло бы бесследно для и без того измученного болезнью великого князя. Упаковав сына чуть ли не как елочную игрушку (Владимир еще считался больным), она поехала сама, впрочем,решив не смущать пасынка своим присутствием. Они остановились у вокзального окна, следя за поездом, который должен был увезти опального князя, и перроном, на котором он прощался с сестрой. Бедная Мария, совершенно подавленная, с грустью взирала на брата, кажется, даже не говоря ни слова. Наконец, к Дмитрию подошли, и он обнял сестру на прощание. Перекрестив друг друга, они расстались, и поезд тронулся, унося великого князя. Он стоял на подножке, смотря на Марию, но вдруг повернулся, находя взглядом их, стоящих за стеклом. Истово принялась крестить его Ольга Валерьяновна, а Владимир просто поднял руку и кивнул. Дмитрий ответил кивком и, взмахнув зажатой в руке шляпой, исчез в вагоне. Поезд ушел, а Мария все стояла на перроне, смотря ему в след. Довольно сильно старше, девушка сейчас казалась Володе совсем маленькой девочкой, которую бросили одну посреди улицы. - Ей нужно побыть одной, Бодя, - проговорила Ольга Валерьяновна, с сожалением смотря на падчерицу. – Без навязанного общества. Завтра она приедет к нам. Так просто отпустить ее не получилось, и, вернувшись домой, Владимир чуть ли не первым делом позвонил во дворец на Невском. Он был уверен – Мария там, в доме брата, но она все же не ответила, вероятно, подумав, что звонят не ей. Ночь пролетела незаметно, а утром она пришла. - Мариша, - вздохнул князь, спускаясь по лестнице к стоящей в передней сестре. Подойдя к ней, он обнял ее, все еще в верхней одежде, мокрой от растаявшего снега.- Хорошо, что приехала. - Как ты? – она отстранилась, обводя его лицо ладонью, затянутой в перчатку. – Повзрослел. Не поправился еще? - Откуда узнала? - Дмитрий сказал. - Почти здоров. Раздевайся - родители ждут тебя. Это было чистой правдой – и отец, и мачеха были рады видеть Марию, искренне сочувствуя ее личному горю. Княгиня всячески пыталась развлечь ее, расспрашивая о ее делах в госпитале, о больных, о том как она проводит свободное время. Мария отвечала не очень охотно, но вежливо – личность и статус Ольги Валерьяновны здесь были совершенно не причем, ее просто очень расстроил отъезд брата. Переговорив о чем только можно, ее отпустили, наказав отдохнуть, и Владимир вызвался проводить ее наверх. - Ваше Императорское Высочество, вам письмо, - объявила горничная, подавая толстый белый конверт на подносе. Мария взяла его и, надорвав край, прочла короткую записку, извлеченную из него. - Бодя, можно мне у тебя написать кое-что? – спросила она, рассматривая небольшой образок, приложенный к письму. – Я не отниму у тебя много времени. - Что ты, отнимай хоть весь день, - отозвался Володя, пропуская ее в свою комнату. – Что-то произошло? - Нет, отчего же. Все в полном порядке. Она присела к бюро, и Владимир положил перед ней несколько листов бумаги. - Карандаш? Чернила? - Ручку, да, благодарю. Она принялась за письмо, уверенно выписывая строчки. Иконка, присланная ей кем-то неизвестным, лежала рядом. - Не помолвлен еще? – поинтересовалась Мария, не отрываясь от письма. - Помилуй, Мариша, мне двадцати нет. - Кого беспокоят такие мелочи. Как сердце скажет – и в семнадцать пойдешь благословения просить. - Нет, слишком рано, - упрямо мотнул головой князь. – Да и не на ком. - Кончились в России невесты, как же. Да хоть по Романовым - Георгиевны две по возрасту подходящие. - Да, Ирине в подруги. С ней погодки. - Какой разборчивый! Надежда Петровна. - Нет, не хочу расстраивать Константиновичей. - С такими мыслями останешься в холостяках, Володя. – Она поставила точку и выпрямилась. – Что ж, остались одни царевны. Знаю, про Ольгу скажешь «старше», а про Швыбза «маленькая». Остаются Татьяна и Мария – какие им недостатки найдешь? - Они царевны, - коротко ответил Владимир. – А я обычный князь. - Не зарекайся, Бодя. Вчера граф фон Гогенфельзен, сегодня князь Палей, а завтра, даст Бог. - Мария повела плечами. – Великий князь Владимир Павлович. - Мне и не великим хорошо. - Да? Возможно. Подожди ка. - Великая княгиня поднялась и, забрав свеженаписанное письмо, вышла из комнаты. Вернулась она скоро, с небольшим дорожным саквояжем в руках и, поставив на стул, достала красного дерева футляр. - Даже не вздумай! – предупредил Володя, отшатываясь от появившейся из шкатулки лазурной ленты. – Откуда ты только взяла ее? - Забрала у Дмитрия, вернее из дворца. Хотела оставить на сохранение у Ольги Валерьяновны, мне будет спокойнее, если они останутся здесь. Ну же… - Нет! – отрезал Владимир. – Не хочу и не буду. - Ну что ты как маленький, Бодя. Просто примерь. Твой дед – император, ты великий князь по рождению. - По рождению я Пистелькорс. - А я вот вижу – истинный Романов, - ласково проговорила Мария, чуть склонив голову, рассматривая брата.- И глаза романовские, и высокий в отца. А талант от Константина Константиновича достался. А уж характер…. – Она подняла ленту и, приподнявшись на носочках, легко положила ее на его правое плечо. – Точно царский, неуступчивый. Она подтолкнула его к зеркалу, останавливаясь рядом и смотря на Владимира через отражение. - Она должна была быть на тебе. С колыбели. - Мариша, можно я ее сниму? - попросил Володя, стараясь не смотреть на себя. – Мне неудобно. - Погоди, дай полюбуюсь. Ох, представила только – вы с Дмитрием, он в конном или гренадерском, ты в гусарском, и в лентах оба. Так и вижу, аж сердце замирает. – Мария прильнула щекой к плечу Владимира. – Красивый ты такой, Володя. Пусть простит меня мама, царствие ей небесное, но ты необыкновенный. - Давай отнесем ордена, - предложил князь, осторожно снимая с себя ленту. – Мама уберет, у нее они точно будут в сохранности до Дмитриева возвращения. - До возвращения… - прошептала девушка задумчиво. – Бодя, я присяду еще раз за стол? - Разумеется. Даже не спрашивай – бери все, что нужно. Он отвернулся, аккуратно сворачивая ленту и убирая ее обратно в футляр. Закрыв его, он обернулся, застывая в испуге: Мария с пером в руке рассматривала портрет своей тезки, по случайности оставшийся лежать на столе. - Нашел в ящике, - солгал Владимир. – Среди бумаг. - Да, случается, - кивнула Мариша, прислоняя фотографию к пресс-папье. – Красавица стала Мария, скоро женихи пороги обивать будут. Не засидится уж наверняка. - Ольга Николаевна тоже красивая, - чуть осипшим голосом заметил Владимир. – И Татьяна Николаевна, а все еще не замужем. - Слишком умные старшие, это вредит. Мария легче характером – ей с людьми проще сходиться. Некоторые шутят, что княжны четыре – и на Балканах королевичей тоже четыре. Ну с румынским-то уже не шутки были, а остальные… Хотя, что сербский, что греческий Александры весьма неплохи, вот только с Борисом болгарским мне познакомиться не пришлось. Владимир уже готовился в панике вывалить на сестру все самые грязные слухи о похождениях Кароля, напомнить о темной истории с крещением Бориса, о том, что брат сербского Александра – убийца, а отец греческого – предатель, не скрывающий симпатий к Германии, но вовремя прикусил язык, вспоминая, что король Греции – родной дядя Марии, а Сербии – муж родной сестры великих княгинь-черногорок. Узнай они о нелестном упоминании племянников – было бы очень худо. А Мария тем временем что-то старательно писала, потом останавливалась, задумчиво грызя кончик ручки, перечитывала написанное, и, смяв листок, снова принималась за письмо. Комки бумаги валялись на полу, но она не замечала, что не попала в ящик, азартно выписывая какое-то таинственное послание. - Мариша, тебе помочь? – предложил Володя, замечая, что забракованных вариантов становится все больше. - Да, иди сюда,- кивнула она, бросая перо. – Читай. Склонившись над столом, князь начал вчитываться в острый почерк Марии. В письме, адресованном императору, излагалась просьба освободить Дмитрия и вернуть его в Петроград. - Это, конечно, черновик, с такими кляксами это посылать невозможно, - проговорила княжна, тщетно пытаясь промокнуть чернильное пятно. - Если еще сможем собрать подписи…. - Нужно идти к маме,- без раздумий решил Володя. – Она поймет и поможет. В Ольге Валерьяновне сомневаться не приходилось – едва выслушав объяснения падчерицы, она с жаром взялась за дело. Бумаги в этот день израсходовали уйму, пока, наконец, не признали – письмо достойно своей миссии, и Володе пришлось побыть секретарем, чтобы быстренько перепечатать текст на машинке. Послание закончили, запечатали в конверт и отправили в Стрельну – бабушка Дмитрия, королева Эллинов и одновременно российская великая княжна Ольга Константиновна, гостящая у племянников, пожелала во что бы то не стало первой поставить подпись под ходатайством. Вернулось письмо с ее автографом, а также подписями старшей Марии Павловны, ее сыновей Кирилла, Бориса, Андрея и невестки Виктории. Не отстали и Константиновичи - Елизавета Маврикиевна, Иоанн с женой, Гавриил, Константин, Игорь, а также двое Михайловичей - Николай и Сергей. Оставалось дело за малым – и ручку передали Павлу Александровичу, безропотно расписавшегося под прошением за помилование сына, а за ним - Марии. - Я тоже подпишу, - заявил Владимир, протягивая руку за пером, но заметил, как едва заметно качнула головой мать. – Понятно. Да, видимо не стоит. - Бодя, подожди, - позвала Мария, окликая поднимающегося по лестнице брата. Это не помогло и девушка, вздохнув и подхватив юбки, по-девчоночьи понеслась за ним. – Ну подожди же! Она влетела вслед за ним, захлопывая за собой дверь в комнату. - Стыдно, Владимир Павлович, мне двадцать семь лет, а я за вами как собачка бегаю, - отчитала она Володю, но сразу же смягчилась. – Ну что с тобой? Обиделся? - Совсем нет. Просто я действительно не подумал…это было лишним. - Не было это лишним, пойми, мы сами совершенно не уверены, что письмо поможет. Бодя, в глазах Государя ты можешь упасть навсегда, если подпишешься за Дмитрия. - Он мой брат! - Тебе еще жить, - выговорила Мария строго, почти шепотом. – Если дядя Ники не послушает нас, то уже никого не послушает. Здесь совершенно не важно, чьи имена под письмом. А Дмитрий …он узнает, кто и как отнесся к его ссылке. Кто остался его семьей, не смотря ни на что. - Игорь в свите, Борис - атаман всех казачьих войск, папа - командующий гвардейским корпусом, а бояться должен только я? - Им нечего терять. Тебе – есть. Париж, конечно, место замечательное, но у меня нет ни малейшего желания, чтобы ты уезжал туда снова. Развернувшись на каблуках, Мария решительно вышла из комнаты, прикрыв дверь. Она оказалась права - вернувшееся через пару дней прошение было снабжено резолюцией, написанной рукой императора «Никому не дано право убивать. Удивлен вашим обращением ко мне». Дмитрий остался на фронте, Феликс - в Ракитном, а все Романовы на своих местах. Но страна уже бурлила, обещая в любой момент вылиться чем-то страшным. Как оказалось – кровью.