Операция "Кавказский сюжет".

Мура. Как же здесь, на высоте, поразительно волшебно, просто до головокружения! Открывающийся великолепный вид из иллюминатора «вертушки» и стремительно проносящийся под нами чудесный пейзаж были фантастическими, достойными увековечивания на холсте какого-нибудь известнейшего мастера-живописца. Первое, что бросалось в глаза — это тянущиеся на много километров вдаль неприступные горы, высокие настолько, что казалось, будто своими вершинами они подпирают бескрайнее южное небо, и которые в лучах восходящего солнца выглядели особенно внушительно и величаво. Ошеломляющим был контраст оттенков. Между серым цветом могучих хребтов и яркой зеленью пологих склонов, заросших дикими густыми лесами, травянистых лугов с выразительными «вспышками» поздних осенних цветов: красных, синих, жёлтых. И между голубоватым блеском извилистых прозрачных рек и изумрудным отливом сверкающих поверхностей озёр, как будто неподвижно застывших в каменных чашах неправильной, причудливой формы. Живописным штрихом выделялись белые пушистые облака, медленно плывущие высоко-высоко в ясном утреннем небе, прибавляя нежные полутона в пышное буйство натуральных расцветок. Словно невидимый, очень одарённый художник постепенно добавлял всё новые и новые небрежные мазки на эту естественную природную картину. И всё так спокойно, умиротворённо, первозданно, и одновременно гордо и торжественно, что в прямом смысле захватывало дух. Прав был Лермонтов, просто, но гениально написав про красоту гор — «чтоб вечно их помнить, там надо быть раз…»*. А в Питере сейчас, наверняка, низкое хмурое небо, с которого льёт не пойми что: то ли замёрший дождь, то ли растаявший снег. Бррр, гадость! И вся подобная редкостная прелесть оседает на асфальте и коварно пытается просочиться в дорогие, купленные только в этом сезоне, модные сапоги. Приятно погрузившись в созерцание колорита горного ландшафта, я постыдно беспечно упустила тот факт, что нахожусь не в прогулочном вертолёте на познавательной экскурсии, а на борту военной «вертушки». — Любуешься нереально крутыми видами? Не поверишь, у нас тут тоже очень интересно. Не хочешь присоединиться? Я непроизвольно вздрогнула. Вкрадчиво раздавшийся со спины ласкательный бриз Васиного шёпота скользяще коснулся моей обнажённой кожи где-то под мочкой уха. Мммм… Он это специально, что ли, делает? Решил ТАК отыграться за свой бесславный проигрыш? ЗАРАЗА КОШАЧЬЯ!!! А мне теперь сиди и терпеливо жди, когда угомонятся непрошенные волнительные дрожинки, неохотно возвращаясь «в район постоянной дислокации»? Досадливо вздохнув, надеюсь, незаметно для «кота-обольстителя», я встряхнула головой, безжалостно прогоняя сладкое наваждение. Решительно развернувшись к Бате и Бизону, благоразумно стараясь не обращать внимания на смутителя моего душевного спокойствия, попыталась сосредоточить всё внимание на командире и, как оказалось, очень своевременно. Следуя приказу генерал-майора, группе было необходимо встретить агента, который знал место расположения лаборатории по производству взрывчатки и уничтожить её. Ну что? Всё предельно лаконично и ясно, как и всегда: встретить, найти, ликвидировать. — Вот Аркулук, — Батя прикосновением пальца обозначил на предусмотрительно разложенной потрёпанной карте маленькую чёрную точку. — Лаборатория где-то здесь, в двадцати километрах севернее. Бизону было достаточно только мельком взглянуть на указанную командиром отметку, чтобы уверенно произнести: — Знакомые места. Приходилось бывать в командировке. Здесь глухое ущелье, — теперь уже его палец коснулся тонкого листа зеленоватой бумаги и переместился чуть правее. — А здесь хороший подъезд. Кот понятливо кивнул и собрался что-то спросить, но тут… Внезапно раздался скрежещущий звук глухого удара, нас бесцеремонно тряхануло, грубо кинуло влево, а потом, также резко, назад. Я довольно осязаемо приложилась спиной и головой о дрожащий крупной зыбью металлический фюзеляж, а командира и Бизона, сидящих напротив меня и Кота, по инерции бросило вперёд. Причём, на мою долю выпал (или правильнее сказать — упал) тяжёлый Бизон, который своими солидными габаритами буквально вдавил меня в стальной корпус «борта». И через долю секунды в кабине пилотов заработал оповещающий аварийный сигнал, предупреждающий о внештатной ситуации. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? ПОДБИЛИ? Но звук был именно от столкновения с каким-то конкретным объектом, а не как при прицельном обстреле из гранатомёта или миномётной установки. — Что за чёрт? — пружинисто вскочивший Батя решительно бросился в носовую часть вертолёта, отрывисто крикнув нам. — Я в кабину! Кот деловито ринулся за командиром, а Бизон, заботливо поддерживая, помог подняться мне, и принялся тщательно осматривать мой затылок на предмет возможных травм. — Помогите! — по голосу я узнала второго пилота. — Мы повредили хвостовой винт, падаем! — судя по тревожному крику лётчика, мы очутились в большой, просто огромной… неприятности. — Сейчас, — Батя не очень аккуратно вытащил бессознательного пилота из командирского кресла. – Кот, прими, – и, торопливо перетащив свой груз поближе к Васе, тут же вернувшись назад, уверенно сел за штурвал. Как не странно, страшно почему-то не было, вот ни на грамм. Не было даже намёка на панику, истерику, или жуткую мысль, что «всё, это конец». Нет! Я даже удивилась своему необыкновенному спокойствию. Единственно, меня расстроило, что Серёге, кажется, соврала, пообещав вернуться целой и невредимой. Но зато сейчас я рядом с Васей. Почему Кот вызывает у меня такие противоречивые чувства? Хочу жадно прильнуть к таким желанным губам, а в следующий момент понимаю, что трусливо сбегу, испугавшись всех тех сложностей, которые непременно возникнут между нами после моего дерзкого экспромта. А всё-таки любопытно, каким бы мог стать наш первый поцелуй? Лёгким, осторожным и застенчивым? Или бесстыдным и искусным? И в него выплеснутся накопившиеся наэлектризованные эмоции, и он накроет нас сумасшедшим наслаждением? Чёрт возьми, как же хочется попробовать на вкус именно глубокий поцелуй Кота. Я откуда-то знаю, что он будет безупречным: сладковато-пряным из-за терпких Васиных губ, ласкающим — из-за дразнящей игры наших наконец-то встретившихся языков, влажным, словно безумно душный июльский полдень, и пьянящим, будто обволакивающий цветочный дурман… Молодец, Мурашова, время очень удачное выбрала для эротических фантазий! Два месяца, пока Кот был рядом, и целовать его можно было дни и ночи напролёт (не говоря уже обо всём остальном!), тебя это не особо волновало. А теперь, когда «вертушка» может рухнуть в любую секунду, размечталась о «французских поцелуях»? Ненормальная, что ещё сказать. Как же я могла забыть про Мурку? Надеюсь, Физик отдаст её Багире, пусть она ей на ночь песни мурлыкает, если уж мне не судьба. Печально вздохнув, я кинулась на помощь парням. Старательно удерживая в непрерывной тряске устойчивое вертикальное положение, мы предельно осторожно перенесли вперёд по узкому проходу не подающего признаков жизни пилота. Я надёжно, чтобы его не растрясло ещё больше — придерживая за голову, а Кот и Бизон — плотно взяв за плечи. Но, к сожалению… Вася приложил пальцы к артерии на шее лётчика и, не нащупав обнадёживающего биения, заключил, угрюмо посмотрев на нас с Бизоном: — Готов. У пилота, что, случился внезапный сердечный приступ? А по какой ещё причине можно вот так, за секунды, взять и умереть? Но времени на поиски возможных обстоятельств его смерти, увы, у нас не было. «Вертушка» сейчас напоминала неконтролируемое в своём гневе бешенное животное. Нас остервенело крутило и вращало в воздушном потоке, словно бумажный самолётик, трясло, как сухие горошины в стеклянной банке, раскачивало вверх и вниз, заставляя хвататься за что угодно, даже друг за друга, только чтобы на полной скорости не впечататься во что-нибудь острое и металлическое. И всё это под короткие несмолкаемые звуковые сигналы, пробирающие до костей своей обречённостью. Из кабины донёсся уверенный голос Бати, докладывающий в центр о сложной обстановке: — «Земля», я «борт» 147, повреждён задний винт, — хладнокровие в интонациях Бати могло соперничать с бесстрастностью египетских сфинксов. — Вертолёт неуправляем! «Борт» продолжало стремительно раскручивать из стороны в сторону, словно попавшую в гигантский торнадо тонкую деревянную щепку. Круто к нам развернувшись, Батя властно крикнул, с трудом удерживая непослушное рулевое управление: — Внизу вода, всем прыгать! Это приказ! Кот неуверенно замер и задал ему такой важный для всех вопрос, стараясь пробиться через аварийную какофонию: — Батя, а ты? Командир уже орал, пытаясь до конца прояснить катастрофическую ситуацию на борту: — Если не удерживать штурвал, всем кердык! Давай! Быстро, быстро! Я сейчас всё правильно поняла? МЫ ДОЛЖНЫ БРОСИТЬ БАТЮ? Вот именно, «ДОЛЖНЫ»! Хотя сердце кричало совершенно противоположное. Должны, потому что как бы цинично это не звучало, спасение всей группы гораздо важнее, чем жизнь одного человека, даже если он контр-адмирал Булатов. Я не могла разрешить себе такую непозволительную роскошь, как начать сомневаться в решении командира рискнуть собой ради всех нас, просто на подобное не было времени. И поэтому когда Бизон легко подтолкнул меня к уже распахнутому Котом выходу, решительно, не раздумывая, прыгнула вниз. Крепко прижимая к себе автомат, и очень надеясь на то, что глубина в озере будет не меньше четырёх метров.** Опять повезло, даже слишком. Видимо, этот участок горного водоёма был самым глубоким, потому что на поверхности я оказалась уже без запаса кислорода в лёгких. Судорожно хватая ртом воздух, взглядом нашла наш «борт». Только сейчас, находясь в безопасности здесь, внизу, в воде, я осознала, как страшно там, наверху, в воздухе. Вон он. За «вертушкой» тянулся клубящийся хвост чёрного густого дыма, и её по-прежнему раскручивало в разные стороны. А потом вертолёт словно затянуло за отвесную скалу, послышался тупой удар, оглушительный взрыв, вверх взметнулось ослепительное пламя и… всё… — Батя… — это был ещё не крик, пока только растерянный возглас. Но почти сразу я чётко осознала, что сейчас случилось. И вот тогда… НЕЕЕЕТ!!! — Там Батя! — отчаянно закричала парням, которые уже выбирались на берег, чувствуя, как от потрясения спазмом сжало сердце. Точно с таким же ужасающим звуком взорвалась машина с Борисовым внутри меньше суток назад, превратившись на моих глазах в пылающий факел. И я успела увидеть, несмотря на попытку Кота уберечь меня от чудовищного зрелища, ЧТО безжалостный огонь сделал с подполковником. Я чуть не завыла в голос. НЕТ, НУ, ПОЖАЛУЙСТА… Батя жив, он успел выпрыгнуть! Ему не могло не повезти! Его отбросило взрывной волной, подальше от горящего вертолёта… Командир ТОЛЬКО ранен, скорее всего, очень тяжело, но он ЖИВ, ЖИВ! Батя, потерпи немного, мы скоро… Поразительная удача, великодушно пощадив «СМЕРЧ», «улыбнуться» второму пилоту отказалась категорически. Бизон попытался прощупать пульсацию артерии на шее лётчика, но невозможно найти то, чего нет. — Парень мёртв, — эти страшные слова у него прозвучали до странности обыденно. — Упал на мелководье и вошёл неудачно. — Оставляем его здесь, надо уходить, — Кот первый нарушил гнетущую тишину. Как УХОДИТЬ? ВТРОЁМ? Прилетев ВЧЕТВЕРОМ? Не хватает ещё одного человека! Капитан-лейтенант Ионов ни про кого не забыл? — Батя… — я смогла выговорить непослушными губами, продолжая почти фанатично цепляться за мысль о спасении командира. — Нам нужно найти Батю. Кот напряжённо взглянул на нас и с трудом, но жёстко сказал, напомнив о цели пребывания здесь боевой группы: — Мы должны выполнить задание. — Ему нужна наша помощь, — настойчиво, и уже чуть громче, я пыталась сказать, что у командира была возможность выжить. До этого понуро молчащий Бизон поддержал меня: — Я думаю, что Мура права. Нам надо вернуться. Вдруг Батя успел выпрыгнуть? Боря, конечно, успел, и без всяких «вдруг»! Он же Булатов, наш Батя! Сколько у него было несостоявшихся смертей, когда шансов выжить было ещё меньше, чем сейчас, и ничего, он всегда возвращался. Кот избегал смотреть нам в глаза и говорил, словно убеждая в первую очередь самого себя: — Если он не успел выпрыгнуть, искать там нечего. Ионов, замолчи… — А если успел, его найдут и без нас, — Кот немного помолчал. — Спасательная служба уже вылетела, — медленно и тяжело дыша, продолжил, отрывисто чеканя каждое слово. — Мы не имеем права его искать. Потеряем время — провалим задание. Вася, знаю, что ты прав, прекрасно понимаю это, но если не поможем Бате мы, то спасателей он может и не дождаться. Я и Бизон тоскливо смотрели на Кота, а он переводил с меня на Борю, а потом опять на меня, обычно брызжущий яркостью, но теперь потухший тяжёлый взгляд. — Боевики могут трижды уничтожить лабораторию и уйти. Да и Батя сам бы не разрешил нам этого делать, — воцарившаяся секундная тишина была оглушительной. — Надо взять себя в руки и уходить. Как будто боясь передумать, Вася быстрым шагом пошёл по еле заметной тропинке, и только сразу изменившаяся походка говорила о том, чего ему стоило сейчас двигаться в противоположном от места аварии направлении. Словно почувствовав позвоночником мой растерянный взгляд, он на ходу, не оборачиваясь, принял решение. — Командование операцией беру на себя. — Пускай покомандует, — покладисто согласился Бизон и мягко произнёс, участливо взглянув на меня. — Пошли. «СТРЕЛЯТЬ УМЕЕШЬ?» Хорошо, что на ещё мокром лице слёзы не заметны… «КАК СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ, ВОРОШИЛОВСКИЙ СТРЕЛОК?» Буду думать только о задании, Шамиле и лаборатории… «Я ЖЕ ТЕБЕ ПРИКАЗАЛ НЕ СТРЕЛЯТЬ» А чтобы не разрыдаться, надо постараться избегать бережно братского, всё понимающего взгляда Бори… «СПАСИБО, ЖЕНЯ» Прости нас, Батя…