Кот в мешке

      Все повторялось, и от этого легче не было. Привыкнуть к такому - это значило смириться, Джон же смиряться не хотел. Да, он был послушен, да, с ним почти уже не было проблем, но вот именно это "почти уже" выводило Чарльза из себя больше всего.       Когда, казалось бы, Ватсон почти капитулировал и готов был наконец признать полную безоговорочную власть над собой, когда сладкий аромат победы кружил голову и услаждал рецепторы лучше и ярче бесценных коллекционных французских духов, когда все-все-все указывало на то, что цель, поставленная давным-давно, наконец достигнута и можно, наконец, расслабиться, ведь самое важное и нужное, как бы он не смеялся над этим, наблюдая за другими, у других, рядом - покорный его воле, принявший свою несвободу как благо и осознанную необходимость Джон, - вот именно в этот самый момент появлялось что-то или кто-то, помогавшее его, ЕГО британцу снова восстанавливать линию обороны, отстраивая заново глухую стену отчужденности, заставляя Чарльза все начинать почти с начала, за тем только исключением, что теперь не надо было разыскивать по всему свету, а только продолжать оберегать и сохранять исключительно для себя, убирая тех, кто посмел, пусть даже и с его молчаливого согласия и с его собственной подачи, дотронуться, дотянуться, возжелать его личное сокровище, приносившее, кстати, помимо постоянной головной боли и зачастую с трудом контролируемого желания, и баснословную прибыль. Но теперь, когда общество и высший свет намного более лояльны, можно было практически на законных основаниях оставить рядом, мысленно пообещав самому себе, что этот контракт был последним для его Джона и, после того как он с помощью гениально-наивного Шерлока прогнет под себя железного Майкрофта, а заодно раздавит эту глупую ненужную привязанность, которая возникла между британцем и детективом, выставив Холмса-младшего в самом неприглядном свете, он отвезет Ватсона в замок, туда, где впервые увидел его и где, конечно, под надежной охраной, он оставит его навсегда, окончательно оторвав от окружающего мира, потому что там всем его миром будет только он, Чарльз Огастес Магнуссен.       А пока, с удовлетворением оглядев специально для его британца сделанные приспособления, весь этот мир кожи, латекса, резины, хирургической стали и джута, он велел двухметровому гиганту Ричарду, полным именем которого называл только он (всех остальных жертв мистера Магнуссена хватало только на короткое "Ричи" на выдохе, и это в лучшем случае), начать готовить Джона к приходу его бывшего соседа. Двух суток только-только должно было хватить на то, чтобы довести британца до нужного состояния, и к тому же Чарльз, несмотря на все свои чувства, не привык оставлять неповиновение безнаказанным, тем более если это касалось Джона, но в то же время все неприятные, неудобные, болезненные процедуры он всегда оставлял на откуп своего помощника, на протяжении последних лет формируя у Ватсона устойчивый рефлекс, что конкретно с ним, с Магнуссеном, может быть связано только чистое, ничем не замутненное физиологическое удовольствие, в чем бы оно не проявлялось.       Нитриловые хирургические перчатки облегали руку, как вторая кожа, помогая избавиться от нелюбимого Чарльзом ощущения липкости смазки, и вставший перед ним на колени Джон послушно приоткрыл рот, беспрекословно позволяя шарику кляпа занять свое место, а ремешкам, удерживающим его, - плотно обнять лицо и голову. Обнаженное, перетянутое кожей тело с каждым годом по непонятной причине становилось все более и более притягательным для Магнуссена, и только воспитанная самим собой железная выдержка и самоконтроль позволяли спокойно наблюдать, как толстые короткие пальцы Ричарда мнут, тянут, давят, выгибают и наклоняют его, заставляя принять наиболее удобную для Чарльза позу, в которой растянутый на специальном станке Джон будет максимально открыт и доступен для всех последующих манипуляций.       Когда с подготовкой было покончено, и Ричард выскользнул из помещения, лишний раз доказав, что бесшумность ни в коем случае не находится в прямой зависимости от размеров, Магнуссен позволил себе ласково провести по светлому, тронутому первой сединой затылку, обрисовать кончиками пальцев все шрамы на спине, уделив особое внимание тому, что блестящей красной звездой коллоидного рубца отметил путь выхода афганской пули, и, наконец спустившись к одному из самых заветных мест - трогательным ямочкам на пояснице, произнести: - А теперь, мой дорогой Джон, займемся профилактическими мероприятиями. Я бы посоветовал Вам расслабиться. Впрочем, не настаиваю, - пальцы, густо смазанные лубрикантом, нырнули ниже и вглубь, безошибочно находя то самое место, и, когда британец бессильно зажмурил глаза, сэр Магнуссен тоже позволил на миг прикрыть свои, растворяясь в чувстве абсолютного контроля и власти. Полгода прошли не зря, и восхитительная узость и пульсирующий жар были тому подтверждением. День Чарльза явно удался.

***

      До Эдинбурга Шерлок домчал на уходящем с Кинг Кросс в одиннадцать утра скоростном поезде всего за четыре часа двадцать минут. Было три двадцать пять, когда он вышел из Edinburgh Waverley railway station, или же попросту Уэверли. Расположенный в низине между средневековым Старым городом и Новым городом XVIII века вокзал представлял собой воистину потрясающее монументальное зрелище, эдакую оду человеческой настойчивости, упорству и маленькому жизненному пространству. Увы, Холмс и раньше-то был не особым поклонником архитектуры, если, конечно, эта самая архитектура каким-либо образом не была замешана в том или ином преступлении (вы даже не представляете, какими изворотливыми бывают подчас уголовные элементы, на радость Шерлоку и на печаль простым обывателям), а уж сейчас, когда все его мысли были заняты предстоящим разговором с Гарриет Ватсон, ему и подавно было не до местных чудес и красот.        Не то чтобы Шерлок волновался, что вы, вовсе нет, ведь до назначенного сэром Чарльзом времени встречи в еще, кстати, толком не разыскивавшемся месте оставалось больше суток, а конкретно двадцать восемь часов тринадцать минут и... ну ладно, на секунды Холмс пока еще мог позволить себе смотреть свысока.       В данный пространственно-временной отрезок он был не менее спокоен, величественен и неприступен (внешне), чем Эдинбургский Замок, за тем только исключением, что на поддержание детективной жизнедеятельности не требовалось таких затрат, да и помоложе он был, если уж говорить совсем откровенно. Про внешность вообще промолчим - каждому свое. Уж у Шерлока-то с фасада не сыпется и подштукатуривать ничего не надо - и так краса неописуемая. Зубцы (читай ресницы) - геометрически-правильно изогнутые, глаза (см. бойницы) широки и... И да, он не волновался. Ни капельки, ни вот полстолечка. Но душно-застывшая паника нет-нет, да накатывала на гениальный мозг, и мысленно Холмс дал себе зарок, что больше никогда, никому и ни за что не позволит творить со своими эмоциями, со своим сердцем такое. Только Джону. И даже тому - не более, чем двадцать четыре часа в сутки, и не чаще, чем семь раз в неделю.       Да и есть ли повод для паники? В конце концов, и не такие дела детектив распутывал менее чем за сутки, а тут добрейший мистер Магнуссен подарил почти сорок восемь часов! Не боги горшки обжигают (это понятно и не требует доказательств), представить себе Бога, обжигающего горшок, Шерлок при всем своем неуважении к догматам англиканской церкви попросту не мог, и ничего, что пока ничего не понятно, и дело ясное, что дело темное. Не стоило сэру Чарльзу считать себя умнее и хитрее всех и рыть яму для Холмса-старшего руками Холмса-младшего, забыв простую истину о возможности попасть в нее самому. Шерлок на то и Шерлок, чтобы творить из невозможного возможное. Вот ведь казалось бы - невозможно превратить кота в человека, а однако же один поцелуй прекрасного Холмса - и вуаля! И не надо напоминать, что до Шерлока нашлись такие же умники, впрочем, все как один, если верить Джону и предварительной информации Майкрофта, поплатившиеся жизнью за свои противоестественные увлечения. Шерлок же жив? Жив! Хотя кота ему целовать не понравилось. Честно. Вот то ли дело, если бы Джон-человек позволил...       Мысли о том, что было бы, если бы британец позволил, а особенно - если бы не позволил, а Шерлок все равно бы сделал, отбросили Холмса сначала к остановке автобуса номер 15, а затем через сорок пять минут где-то в районе Рослинской часовни (в сторону которой торопились многочисленные туристы и на чью ажурную красоту Холмс даже не соизволил взглянуть) отрикотшетили к Roslin primary school, где в одном из абсолютно одинаковых и ужасных на взгляд Шерлока коттеджей на Lockhart Terrace его ждала (ну, положим вовсе и не ждала, но нежданный гость - не самое плохое окончание дня. Хотя некоторые особо одаренные личности просто уверены, что такое событие можно приравнять к установлению татаро-монгольского ига на Руси) сестра Джона.       Подойдя к предполагаемому жилищу мисс Ватсон (потому что не было никакой уверенности, судя по скудному досье, собранному на нее, что она до сих пор живет тут, а не спилась и не замерзла где-нибудь под забором), Шерлок понял, что не все дома одинаково одинаковы. И не все предварительные выводы одинаково верны.       Да, конечно, типичное двухэтажное строение, выложенное по правой стороне природным камнем с претензией на экстравагантность (кстати, не самый дешевый вариант, если уж на то пошло, интересно, откуда у Гарриет деньги, она же не работает?), не шло ни в какое сравнение ни с домом Шерлока, ни тем более со скромным жилищем Майкрофта (Непритязательнейшего нашего), но на ожидаемо запущенной лужайке перед домом, в противовес веселеньким низеньким штакетникам соседей в обрамлении донельзя скучных цветочков-кустиков, пытавшихся хоть как-то разбавить осеннюю шотландскую унылость, на территории Гарри (почему-то Холмс не мог представить себе, чтобы эту женщину называли как-то по-другому. Вот Гарри - и все!) спокойно раскинула руки-ветви невысокая мохнатая сосна, чьи плавные изгибы и удобные развилки наверняка служили предметом ночных грез всех мальчишек располагавшейся неподалеку школы (а возможно и некоторых девчонок, тут пол не играет особого значения), но чей недвусмысленно блестящий от пролитой смолы ствол и достаточно высоко расположенные над землей первые сучья явно намекали, что путь будет нелегким и попытка осквернить ботинками, кроссовками, да даже чешками девственную красоту не останется незамеченной.       Хотя, если уж быть откровенным до конца, не каждая девственница решится так украсить себя, потому как могут возникнуть сомнения: а так ли чиста и невинна она? Ленточки, шарики, нитки бус, монетки с просверленными отверстиями, куриные божки и даже несколько маленьких колокольчиков весьма недурного тона, угадываемые больше по звуку, чем видимые в густых зеленых прочерках, и опоясывающие то тут, то там ствол и ветви шерстяные разноцветные браслеты а-ля рейтузы (как назвать это безумное творчество, Шерлок не знал, но собирался выяснить в ближайшее время) делали сосну похожей на смесь тотемного дерева и подгулявшей цыганки, в порыве неуемной страсти нацепившей на себя все, что было яркого и звонкого.       Более детальный анализ поверхности ствола позволил Шерлоку предположить, что мисс Ватсон была владелицей достаточно крупной кошки, которая не только с удовольствием когтила пушистую красавицу, но и, не опасаясь за свою шерстку, по-видимому, уповая на природную грацию и ловкость, регулярно осуществляла дерзкие налеты (а вернее, если судить по расстоянию между оставленными метками, просто фантастические взлеты) на верхушку кроны.       Сколько весит кошка можно было бы определить по знакам внимания, оставленным самым тонким веточкам на вершине, но увы, идея проверить это немедленно была с сожалением отвергнута, но вовсе не потому, что любопытные обыватели-соседи так не вовремя повыглядывали из своих невразумительных спичечных коробков, и вовсе не потому, что Холмс не лазил по деревьям с... впрочем, не важно, просто достаточно давно, а потому что, представив себя в пальто на ветке сосны, Шерлок осознал всю комичность подобного зрелища и нет, не отказался от данной идеи, а оставил ее в "листе ожидания" с пометкой "возможно, однажды". Ведь не все же надо в жизни пробовать сию секунду, что-то надо оставить на потом, если скука будет настолько велика, а пушистый скукоподавитель по каким-либо причинам будет отсутствовать рядом (в магазин там ушел, но никак не дальше), то может быть, когда-нибудь... (и далее - по плану... вернее - по списку.. наверное, и до сосны доберется однажды, если, конечно, одолеет предыдущие три тысячи семьсот шестьдесят пять пунктов "не срочного, но интересного").       Напоследок Шерлок полюбовался несколькими тоненькими волосками, прилипшими к коре на уровне глаз, и наконец решительно шагнул в сторону двери.       Забавным мурчанием отозвался звонок, практически заглушив вылетевшим из него звуком легкие шаги по коридору, настолько невесомые, словно и не человек идет в мягких домашних тапочках, а кошка воздушно вытанцовывает на розоватых пуантах кожистых подушечек лапок, тихий щелчок замка, и вот уже на пороге женщина неопределенного возраста и неопределенной внешности (Холмс бы еще сказал "неопределенной профессии", хотя что неопределенного может быть в безработной, никогда толком ничем не занимавшейся Гарриет Ватсон, он сказать не мог) спокойно осмотрела детектива с ног до головы, потом, не удосужившись произнести хотя бы элементарное "Здравствуйте", "Вы к кому?" и прочие ненужновежливоформальности, просто кивнула и, молча развернувшись, пошла куда-то вглубь дома. Шерлок, донельзя обрадованный такому подходу к светским условностям, прикрыл за собой дверь и отправился следом.       Недолгий путь привел его в неожиданно чистенькую гостиную, совмещенную с маленькой, такой же стерильной кухонькой. И все это почему-то было не менее уютным и домашним, чем бардак в его собственной гостиной. Словно одно присутствие любого из членов семейства Ватсонов делало дом домом.       Гарри махнула рукой в сторону неширокого диванчика с обилием вышитых подушечек (у Шерлока уже не оставалось никаких сомнений, что это именно сестра Джона, стоило только при нормальном освещении рассмотреть ее глаза необычного глубокого синего оттенка, словно кто-то неведомый окунул ее радужку в вытяжку из плауна ликопидного или шалфея лугового*, да прибавить к этому короткую, растрепанную копну золотистых волос, совершенно определенного, незабываемого тона. И то, как грациозно она села в кресло, подогнув под себя ноги, по-кошачьи изящно прогнувшись в спине. И даже то, как держала в руке стакан с виски, привычный и необходимый как валериана, - все было копией одного конкретного британца. Вот и не верь после этого в генетику!) и уставилась на гостя требовательным немигающим взглядом. Так смотрят маленькие дети и кошки. Кошки, которые гуляют сами по себе. Или желающие так думать.       - Мисс Ватсон... - Миссис. Шерлок на миг застыл в некотором недоумении: когда он смотрел досье, ни о каком мистере Ватсоне или чем-то там еще речи не шло. Впрочем, никаких пояснений за этим не последовало. Простая констатация факта, не более того. - Миссис Ватсон, я уполномочен полицейским управлением Лондона... - Правда? - и снова этот взгляд. Шерлоку откровенно становилось не по себе. Он впервые, пожалуй, если исключить Майкрофта, встречался с человеком (и человеком ли?), который заставлял его чувствовать себя не в своей тарелке. Одним, ну хорошо, двумя словами. И всем своим видом. Показывавшем, что видит его насквозь и ждет, когда эта ложь надоест ему самому. Решительно встряхнув кудрями, Холмс пошел ва-банк. - Хорошо. Я тут с частным визитом, но надеюсь, что Вы предельно откровенно ответите на несколько моих вопросов, касающихся Вашего брата.       Кивок. Ни удивления, ни волнения. Дзен.       - Джон жив... - Я знаю. Шерлок, ожидавший чего угодно, но только не этого, монолитной черной подрагивающей стрелкой подался вперед, перемещая наконечник своего внимания на сестру своего британца.       Гарри в ответ улыбнулась одними уголками глаз. И кончиком курносого носа. И острыми ноготками, царапнувшими обивку кожаного кресла. Всем телом. Качнула бокал в руке, послушала, как льдинки внутри ударяются друг о друга и о толстые стеклянные стенки, глянула на детектива через толщу янтарного великолепия (виски явно был не из дешевых, судя по аромату и тому, как масляно он облизывал своих прозрачных холодных соседей по емкости) и наконец выпустила из себя то, что держала много лет. В никуда, в окружающее пространство. Никому и всем сразу, а главное - Шерлоку. Не веря - и безоговорочно доверяя. На зверином чутье, на точеных инстинктах.       - Лучше бы он умер. Там, в песках. Или еще раньше - в замке. Тогда бы его еще можно было спасти. Вы же пришли его спасти? Вы пришли, чтобы его спасти... Везунчик Джонни... Только ничего не выйдет. У Вас ничего не выйдет. Потому что он сам похоронил себя в этой яме, которую люди зовут "преданностью". Я говорила ему тогда - кот не может быть преданным никому, кроме себя. Прежде всего ты - потом все остальные. Потому как не настоящее, не его это. Но Джонни не верил. Он хотел того, чего у него изначально быть не могло. Семьи. Любви. Дружбы. Тех иллюзий, которые были с ней, но не в ней. Никто не хочет учиться на чужих ошибках. Почему?       - Гарриет... - шестеренки, винтики, шайбочки, шпунтики, пружинки, в общем, все, что входило в состав гениального механизма шерлокового мозга, завертелось, закрутилось, заработало с бешеной скоростью, сопоставляя, анализируя, отсекая лишнее и отрезая ненужное.       - Зовите меня Гарри. Вам же хочется? А я не против. Вам же нужно знать о нем? О том, как все произошло? Только все равно это не поможет. Не поможет. Не поможет... Наши родители умерли один за другим. Сначала папа - не выдержало сердце. После - мама. Нелепая авария. Глупая случайность. Вопиющая некомпетентность. Тогда Джон решил, что он будет кардиохирургом. Будет спасать и склеивать. У него была цель. А у меня было виски. Много виски, которое приносил папин последний работодатель - мистер Магнуссен. Когда я пила, мне было... спокойно? Пожалуй, да. Первый стакан - все становится мягким и приглушенным. Боль. Страх. Одиночество. Весь мир осеннего цвета. И даже съехавший от меня в Лондоне Джонни всегда рядом - на столике. Подмигивает. А то, что я сменила фамилию - разве это важно - фамилия? Главное - рядом.       - Когда около локтя появляется второй стакан - мир уже совсем не паршив и вроде даже улыбается тебе. Предательски нежно. Как Клара. Мир похож на мою Клару. Ждет, чтобы всадить под лопатку нож лживых признаний. Как и его Мэри. Впрочем, она хотя бы верила в то, что говорит. Такой свой собственный самообман.       - Когда тебе наливают третий стакан, сердце несется вскачь, а мысли - напротив, лениво обтекают каждую извилину, даже если она всего одна, да и та прямая. У Вас так бывает, мистер... - Шерлок Холмс. - У тебя так не бывает. Вон какой лоб высоооокий. Мистер Шерлок Холмс - Диоген. Хотя Диоген - это я. А ты - Аристотель, - она пьяно хихикнула, глотнула еще немного и, словно огненная жидкость сожгла все веселье враз и оставила только шипящую злость, острыми тлеющими углями царапающую и опаляющую горло, продолжила:       - А потом приходит осознание, когда тебя тошнит от четвертого стакана - кто-то просто все очень хорошо рассчитал. И ты одна, и он - один. И ему некуда вернуться, потому что родная сестра в вечном пьяном угаре и за собой-то следить не может, что уж говорить об опекунстве, о поддержке, о помощи? Вот так и становишься дополнительным камнем, который тянет под воду. Не люблю воду. Мокрая мерзость - потом не высохнешь. А Джонни любит... Потому что чистый... Сердцем... Душой...       Речь Гарриет с каждым глотком становилась все более невнятной, и Шерлоку невольно подумалось, что этот стакан уж никак не первый за сегодняшний день и, скорее всего, кроме подозрений о семейности "котодара" Джона, уверенности в покорности и вынужденной преданности британца "Эпплтону", его хозяину и пока еще загадочной Мэри Морстен (но ее загадочность - дело нескольких часов, ведь Майкрофт не будет Майкрофтом, если не раскопает все) и в очередной раз подтвержденного знания, что все беды этой семьи - есть дело рук мистера Магнуссена, он отсюда ничего не вынесет.       И как раз тогда, когда пессимизм ситуации совсем уже было дотянул свои хилые ручонки до детектива, Гарри, залпом допив свой стакан, словно бегун, вышедший на финишную прямую, внезапно протрезвела. Или так только показалось утомленному Шерлоку?       - Значит, ты джонов друг. Спаситель. Коня, правда, не предъявил, ну да откуда у тебя конь? Или есть? Да еще и белый? Чего молчишь? Нету белого? Ну и не надо, все равно Джон уже женат, ему по статусу белого не положено... или можно? Не помню... Чеоурт, ничего с этим виски не помню. Говорили мне - пей Гарри валериану, и для сердца полезно, и для мозга прельстительно, так нет... не слушала я умных людей... Чего молчишь? - Языкам не обучен! - зло выплюнул Шерлок, которого эти перепады порядком раздражали и поспевать за мыслями-скакунами то ли пьяной, то ли придуривающейся Гарриет не было никаких сил и желания. - А... значит, в школе плохо учился? - Нормально я учился! - А вот Джонни - отличник! А зачем ты такой нормальный, моему отличному братику? Он не гей, ты знаешь? - А кто гей? - Милвертон... или Магнуссен... что-то я их путаю... - Кто такой Милвертон? - устало спросил уже ничего не понимающий Шерлок. - Дядя. Магнуссенов. Ух и гад. Знаешь, как он над Гербертом издевался? Ой, у них же инцееест был, такой инцееест! А Чарльз, который Магнуссен, их застал и опа... и опа... Америка? Европа! А при чем тут Европа? Ах да, она на быке плыла, плыла, плыла и значит родила... Ой! Нет... Или да? А вот Герберт не родил, повесился... жалко... - она всхлипнула и с тоской заглянула в пустой стакан, - а дядя Джона в коридоре зажал... Ну перепутал, они ж похожи были с Гербертом, как... ну, как я и Джонни! Вот одно лицо! Прямо близнецы, однояйцевые! Хотя, правильнее однояичковые... или нет? У курицы что? А главное где? Нет, ну правда, вот зачем?       Шерлок схватился за голову: дядя, Герберт, инцест, зажатый где-то кем-то Джон - все смешалось и закружилось перед глазами, а едкий голосок Гарри продолжал забивать гвозди в гроб холмсового рассудка. - А потом папа - рраз - и в морду ему, а тот - отомщу, а Джон - а у меня письмо Гербертово есть, в котором он все написал, только я его тебе не дам, у тебя хвоста нет, только усы и борода, а их и подделать можно. А Чарльз дядю хвать - и в больницу, мол, полежи пока все устаканится, я, мол, все устрою. И ведь устроил! Папу, маму, дядю, всех... хоть дядя и гад... но таааак жаааалко... И Дж.. Джооо... Джооооннии жалкооо... Он хороооооший, хотя и не полосаааатый... - Гарии зарыдала, и, пока Шерлок пытался найти в дебрях карманов носовой платок, всхлипы плавно перешли во всхрапы.       Поняв, что делать тут совершенно нечего, Холмс встал, укрыл лежавшим рядом с ним пледом Гарри и мысленно уже второй раз за день дал себе самому обещание, что пить виски не будет никогда. Даже один стакан. Даже половинку. Ай, черт, и четверти не надо, раз от этого страшного напитка такие запутанности в голове происходят.       Уже стоя в дверях гостиной он в последний раз обернулся на спящую Гарри и вздрогнул от неожиданности, когда сквозь щелочку проглянул совершенно трезвый синий полумесяц, своей лукавостью один в один повторивший братский. - Марта знааает, - прошептала Гарриет и, свернувшись калачиком, накрылась пледом с головой.       Все, что оставалось Шерлоку - это поскорее выскочить на свежий воздух, надеясь, что состояние сестры Джона не заразно и не передается воздушно-капельным путем. И уже стоя на крыльце, натягивая перчатки, он дернулся от того самого ощущения, что упущенные данные находятся прямо под носом. Марта! Ведь и вправду, что-то о британце знает. Только вот что?