Кот в мешке

Уважаемые читатели! Хочу предупредить, что данная глава почти полностью особой смысловой нагрузки не несет, прописана лишь для нагнетания атмосферы и с легкостью может быть пропущена ввиду того, что для некоторых описанное здесь может быть откровенным сквиком.       Джон с раннего детства любил сказки. И эта любовь с возрастом не стала меньше, напротив, когда, казалось бы, все вокруг складывалось паршивее некуда, он заставлял себя вспомнить тот или иной бродячий сюжет и уверить самого себя, что вот же, бывает и хуже. Но реже.       Да, Джон любил сказки, но не сахарно-сиропные "жили долго и счастливо", а там где "...и умерли ", причем, желательно, не в один день, потому что чем ближе к реальности была история, тем больше ценили ее в семье Ватсонов. В тех версиях, которые знал Джон, Спящая Красавица, родив принцу двух очаровательных малюток, боролась за счастье со своей злобной свекровью, Красная Шапочка заманивала волка-каннибала в яму с кипящей смолой, чтобы отомстить за съеденную на десерт бабушку, ну и заодно за половину родной деревни, послужившую серому засранцу комплексным обедом, а очередной обманутый Иван-Царевич соглашался с "общественным мнением" о пользе выкалывания глаз, закатывания в бочку и сбрасывания в "море-океян" собственной суженой, родившей заместо обещанного "по колено в золоте, по локоть в серебре" сыночка обыкновенного мальчика. И любил размышлять о том, как бедный малютка жил бы после? С нарушением кровообращения в верхних и нижних конечностях, с последующей возможной ампутацией, что, впрочем, в сказках у некоторых народов мира с легкостью проделывали различными колюще-режущими предметами, далекими от современной и не очень хирургии, безутешные и вполне утешившиеся себе родственники, знакомые и просто случайно встреченные на жизненном пути злодеи.       Но даже в самом страшном сне младшему Ватсону не могло привидеться, что он сам однажды станет персонажем почти что сказки, причем совсем не героем-избавителем, что может быть и не очень-то легко, но лестно, интересно и опасно, а той самой пресловутой жертвой (и это при том, что ни каноничных персей пятого размера, ни шелковистых ланит и уж тем более волосьев до пят у Джона не наблюдалось даже в хорошее время, что уж говорить о ситуации последних лет), абсолютно бессильной перед главным злодеем повествования и вынужденной ждать своего принца, королевича, царевича, рыцаря, богатыря, витязя, батыра, да черт с ними, хоть огнедышащего дракона, хоть кого-то, кто сможет каким-то расчудесным образом избавить его от свалившейся напасти, прекрасно понимая при этом, что практически со стопроцентной вероятностью никто из них никогда не придет. И бороться надо самому. Вот только соглашение с Магнуссеном не оставляло никакого пространства для маневра, что уж говорить об упреждающем ударе, коль платить за непослушание будешь не ты - другие?       Джон уже давно оставил попытки понять, чем таким он привлек в свое время Чарльза, приехавшего в замок Терлака* Милвертона, на которого работали его родители. Ну ведь правда, не внешним же сходством с сыном Терлака Гербертом, покорившим, казалось бы, гостя с первого взгляда? И не тем, что однажды в библиотеке разбил нос будущему сэру, наслушавшемуся про некоторые вольности, которые якобы позволял себе его дядя в отношении собственного сына, и позволившему себе лишнее в отношении кажущегося безропотно-вежливым Джона, как того требовали помешанные на этикете и наследственной верности Милвертонам родители.       Конечно, вполне вероятно, Чарльз опасался, что Джон, возможно, что-то знает, и это "что-то", если станет достоянием общественности, разрушит всю филигранно выстроенную карьеру. Но ведь Ватсон старательно делал вид, что не имеет никакого представления, что же это может быть и упрямо гнал от себя любые версии, периодически приходившие на ум, долгое время считая что от его вмешательства все станет только хуже и лишь однажды позволил себе призрачный намек, ради спасения Себа (что, впрочем, все равно не помогло и окончательно убедило его и дальше продолжать усердно изображать из себя круглого идиота), так какого черта уже столько лет Магнуссен не может оставить его в покое, и зачем все эти манипуляции с его телом и его сознанием, если намного проще (и чего уж там, дешевле) ликвидировать непокорное существо, но уж никак не пытаться добиться какой-то мифической взаимности, если от одного только вида недостопочтенного сэра - тошнота к горлу и пальцы в кулак?       Впрочем, то самое фамильное упрямство, если не сказать - упертость, даром что Джон, как оказалось, был котом, а не бараном (хотя, как показывают многолетние наблюдения и житейский опыт, пушистые хвостато-ушастые недоразумения сплошь и рядом обладают столь ярко выраженным фордыбаченьем, что дадут фору любому представителю рода парнокопытных и их хозяевам впору только рвать волосы на голове, попутно гоняясь с мокрой тряпкой (метательное оружие), веником (холодное ручное) или с пылесосом (тяжелое моторизированное, хотя если хорошенько разогнаться, то и за торпедное сойдет) за явно издевающимся негодником (негодницей, нужное подчеркнуть), с завидным упорством продолжающим драть обои рядом с когтеточкой или же метить территорию на коврике под дверью презрев регулярно очищаесмые удобства...), помогали ему хоть как-то держаться, хотя признать, что в этот раз силы не то что не равны, а практически на исходе у одного конкретного псевдопредставителя семейства Felidae, все еще не хватало духу, поэтому не было ничего удивительного в том, что идиосинкразирующий** на любое проявление характера со стороны Джона Магнуссен, отменив все важные встречи, уже практически сутки наставлял его на путь истинный, и конца краю этому воспитательному процессу не было видно.       Хотя Ватсон изо всех сил старался отвлечься, снова и снова пытаясь пересчитать все шашечки великолепного наборного паркета в официальном кабинете сэра Чарльза (и мысленно радуясь, что тот не выбрал в качестве их места дислокации свое настоящее рабочее место, где глазу бы было совершенно не за что зацепиться ввиду абсолютной стерильности и безликости маленькой ослепительно белой комнаты, единственной постоянной мебелью которой было современное и весьма неудобное на первый взгляд кресло, в котором Магнуссен собственно и обдумывал все свои великие каверзы, пользуясь при этом самым совершенным и самым защищенным хранилищем данных - своим собственным мозгом), это практически не помогало. В голове стоял плотный горячечный туман, в котором подобно неуклюжим жирным пингвинам, прячущим свои тела в утесах, терялись и путались обрывки прочитанных когда-то и подходящих по случаю сказок и собственные комментарии к ним. - Не на небе - на земле...* (сложно не согласиться) - В некотором царстве, в некотором государстве... (против истины не попрешь, так и есть) - В далекой-далекой галактике (ну, это смотря с какой стороны смотреть) шли звездные войны... (только их для полного счастья и не хватает. Хотя... опять же - кто как рассматривает сложившуюся, а вернее несложившуюся ситуацию)       Фразы несвязанными обрывками всплывали откуда-то из глубин памяти и тут-же многотонными Титаниками тонули в жарком омуте джонова возбуждения, чтобы через пару минут снова вернуться в какой-то новой, непонятной самому хозяину интерпретации, обрываясь в недосказанность, теряя по дороге смысл и хромая на логику, и так раз за разом по кругу, как заезженная пластинка, лишь бы не ощущать тянущую маету, поселившуюся где-то в районе лобка и при малейшем движении связанного (в отличии от мыслей), а вернее сказать мягко иммобилизованного (по версии сэра Чарльза) тела шаровыми молниями прожигающую не покорную успокаивающим и пытающимся отвлечь мантрам плоть.       Джон мог бы радоваться: смирительная рубашка фирмы «Gold Chain» (одна из нескольких, имевшихся в наличии), пошитая по индивидуальным меркам, была удобной настолько, насколько может быть удобен данный медицинско-тюремный девайс. Сегодня сэру Чарльзу по душе пришелся французский вариант, включавший, помимо ремней, специальные кольца, позволявшие фиксировать подопечного на любой поверхности – горизонтальной или вертикальной, по усмотрению хозяина.       Британец не был уверен, что викторианская софа в кабинете Магнуссена – самый удачный для этого выбор, но его никто не спрашивал (да если бы и спросили - выдать что-то членораздельное с кляпом во рту, с которым, кажется, уже успел не то что сродниться - срастись, крайне проблематично), а он традиционно предпочитал оставлять все свои мысли и соображения, когда дело касалось причуд сэра Чарльза, при себе. Во избежание. А то с Шерлоком уже поделился догадками - и вот, пожалуйста, закономерный итог. И ведь Магнуссен его не раз предупреждал, и народная мудрость не зря испокон веков твердит, что молчание - золото. И еще, молчи - за умного сойдешь. Хотя соседа Ватсона молчаливым при всем желании не назовешь и заставить перекрыть фонтан детективного красноречия - непосильная задача. Куда проще в случае с Джоном - новенькие кляп или трензель и никаких хлопот.       Но если бы вдруг Джону представилась возможность выбирать… о! в этом случае он предпочел бы не укороченную модель смирительной рубашки с двумя кротч-ремнями*, недвусмысленно охватывавшими промежность и, казалось бы, только подчеркивавшими все, что могли бы скрыть боксеры (хотя чего хотеть от медицинского белья), а, положим, что-нибудь наподобие мумификатора* – и ногам тепло, и лишнего внимания к чему не надо не привлекает.       Но, как говорится, мечтать не вредно, а когда твои мечты идут в разрез с планами хозяина - глупо и бесполезно и все чем мог досадить британец желавшему окончательно сломить его Чарльзу, - это стараться как можно дольше оставаться максимально неподвижным, чтобы оголенная плоть, блестевшая прозрачными капельками терпкой мускусной смазки, не вздрагивала так явно и так жадно, реагируя на любое мало-мальское движение елочкообразного приспособления, введенное лично сэром Магнуссеном в предварительно растянутый анус своей жертвы и которое располагалось аккурат над той самой точкой, давление на которую способно свести с ума практически любого здорового мужчину, и, прижимая этот ненавистный сейчас Джону комок оголенных нервов, посылало импульсы возбуждения казалось бы прямо в выпущенную из плена белья плоть, эмиратским парусом вздымавшуюся над спокойным бежевым океаном хлопка, минуя мозг и заставляя британца в полной мере прочувствовать, что значит выражение «думать членом», потому как ни о чем другом, кроме как о том, чтобы наконец-то кончить, он мыслить уже не мог, но именно этого был лишен.       Нет, никакого ограничения на несчастный детовоспроизводительный орган наложено не было, но увы, после предшествующего "оздоровительного" массажа и пары часов "отдыха" с пробкой между ягодиц без дополнительной стимуляции разрешиться от скопившегося в свинцово-тяжелых яичках семени (хотя, может, и нет там уже ничего, все же Джон никогда не считал себя половым гигантом, а количество раз полученного, пусть и насильственным путем, удовольствия давным-давно превысило все доступные Ватсону нормы, и, казалось бы, все системы, одурманенные выработанными эндорфинами, должны уже отказаться работать наотрез) самостоятельно никак не получалось.       Остатками недонасилованного сознания Джон понимал, чего Чарльз ждет от него, поэтому упорно молчал, пытаясь глотать вязкую слюну, и упрямо считал шашечки на полу. Магнуссену, подписывающему очередной документ и периодически бросавшему снисходительные взгляды на своего своенравного кота, по всей видимости это все порядком надоело, потому что, решительно отложив в сторону очередную бумагу, он подошел к Ватсону и, осторожно расстегнув ремешок на затылке, вынул кляп изо рта. Джон несколько раз судорожно открыл и закрыл рот, радуясь возможности просто облизать губы и почувствовать под языком твердость собственных зубов, с трудом удерживаясь от того, чтобы не застонать.       Британец устало прикрыл на секунду глаза, отказываясь проигрывать самому себе, и именно в этот момент плотная ткань маски легла на лицо, отрезая от всех внешних отвлекающих звуков и картинок и оставляя один на один с собственным возбуждением. Джон инстинктивно дернулся, внизу живота взорвалась очередная сверхновая, заставив упрямца застонать и скользнуть вслед за своим сознанием в спасительную темноту.       Чарльз посмотрел на старинные напольные часы. До прихода Шерлока оставалось меньше суток, но Джону, похоже, что не могло не радовать, уже было все равно. Аккуратно повернув и чуть глубже введя пресловутую "елочку", Магнуссен с удовольствием слушал приглушенные тканью стоны казалось бы полностью утратившего над собой контроль британца. Словно против воли Чарльз наклонился чуть ниже, провел пальцами по скользкому шелку головки, чуть надавив на щель, и едва слышно произнес: - Джон... Мой милый Джон... Потерпи немного, скоро у нас все будет хорошо...       К счастью, Ватсон его не услышал.