Убегая

      - Вот объясни мне, непонимающему: почему ты до сих пор не ушёл? Ни один адекватный человек не смог бы и дня терпеть такого самодура в начальниках, – сделав акцент на слове "адекватный", Зейн с трудом сдержал усмешку и положил себе ещё пасты из стоящего в центре стола блюда.       - То есть ты не смог бы вытерпеть. Предлагаешь считать тебя эталоном адекватности? – максимально спокойно откликнулся Луи.       - Ну, не тебя же, верно?       - Да уж меня-то, пожалуй, надёжнее будет, – Томлинсон коротко смерил собеседника безразличным взглядом. Этот парень начал раздражать его буквально со второго дня их вынужденного соседства. Не слишком сильно и всё же весьма ощутимо. По какой-то одному Богу известной (и наверняка ненормальной) причине Малик никогда не мог просто пройти мимо или на худой конец смолчать. Вставить абсолютно ненужную ремарку, отпустить едкий укол, задать трижды бессмысленный вопрос – он был совершенно беспардонен в своём вопиющем неумении не лезть в чужие дела. И до нелепого не понимал ни намёков, ни предельно сухих ответов. Грубоватое парирование и ядовитые замечания словно приносили ему своего рода извращённое удовольствие: глаза в ответ грозили прожечь ехидством, а с растянувшихся в ухмылке губ слетали всё новые насмешки и остроты. Ему определённо нравилось выводить Луи из себя. Или по меньшей мере пытаться это сделать.       С Гарри Зейн был не более чем весёлым, забавным, никогда не пересекал границ вежливости и тёплого дружелюбия. В присутствии Лиама он становился остроумным, обаятельным и раскованным, если не сказать игривым. Он без всякого стеснения стрелял в Пейна заинтересованными взглядами, ни разу не стушевавшись, когда это замечали. Навязчиво втягивал его в бесполезные, лишние разговоры, выдумывал бессовестные предлоги, чтобы делать что-то вместе с Лиамом или просто находиться ближе к нему, беззастенчиво влезал в его личное пространство. Не при любой удобной возможности, но с отвратительной регулярностью.       Всё это происходило под самым носом Луи, совершенно его не касалось и казалось удивительно неестественным, больным, неправильным. Где-то глубоко в душе ему было плевать на откровенный, ничем не прикрытый флирт Зейна, на поощряющее ровное довольство в каждой черте Лиама. Где-то ещё глубже, в самых животных, самых малодушных уголках естества, он отчаянно надеялся, что этому невыносимому наглецу удастся всецело завладеть интересом их общего благодетеля, а его собственным тревожным опасениям за Гарри придёт конец.       Столь банальная надежда казалась глупой, бессмысленной, дикой. По крайней мере, большую часть времени. В моменты особой истеричной изобретательности разум начинал перебирать нечто вроде лазеек и обходных путей, позволявших остаткам трезвой логики добраться до нарисованных воображением иллюзий. "Кто знает, что происходит между ними, когда они остаются в своей комнате", "порой Пейн тоже смотрит на него, словно запоминая ", "та сцена на кухне"... Последняя лазейка представлялась настоящим путеводным лучом, и Луи никак не мог от этого отделаться. Минувшая три дня назад ночь подарила ему злорадное удовлетворение и нездорово бойкие предположения, изматывающие мозг лихорадочным ходом мыслей.       У духового шкафа разговаривали две фигуры, причудливо-тёмные в неверном свете фонарей за окном. Разговаривали едва слышно, неразборчиво. В силуэтах и голосах безошибочно угадывались Малик и Пейн, но сама картина представлялась не иначе как вырезкой из странного дешёвого фильма. Зейн стоял нарочито близко к Лиаму, неспешно вёл ладонью по его предплечью и откровенно наслаждался тем, что это принимается. Непроизвольно заострившееся до койота зрение Луи распознало игривую полуулыбку и терпкий интерес, соблазняющий в восточных карих глазах. Лиам же не был против. Ему, очевидно, нравилось. Неужели он нацелился на Зейна ещё в ночь пожара и предложил крышу именно поэтому? Или доброта в очередной раз была исключительно показной (красивым спектаклем для Гарри), а отказываться от плывущего в руки не в его стиле? «Скорее всего, он действительно хочет успеть везде. Глупо ждать иного от такого ублюдка», – мрачно заключил тогда Томлинсон. А после не раз раззадоривал собственное сознание расчётливым "хоть бы этот псевдогерой переключился".       - Точно старые супруги, – хохотнул Пейн, вклиниваясь в перебранку.       - Если хочешь научить кого-то адекватно общаться с людьми, вот этот кадр, – вилка в пальцах Зейна указала на Луи, – явно твой. Я, может, альтернативу ему предложить хотел, а он огрызается, как дворовый пёс.       - Кто-то сказал, что мне нужна альтернатива?       - Что и требовалось доказать. У нас одна официантка скоро уйдёт из-за беременности, но не хочешь – не надо. Я как-нибудь обойдусь без выговора за то, что притащил парня, который вечно скалится на посетителей.       - Не искушай, – Луи недобро ухмыльнулся. – Меня уже так и тянет согласиться, чтобы посмотреть, как начальство будет тебя отчитывать.       - Вы действительно как дети, – добродушно заметил Гарри, улыбнувшись и начав убирать со стола. – Вы когда-нибудь прекратите цапаться?       - Не в этой жизни.       - Судя по всему, – вслед за лёгким звоном тарелок зашумела вода. – Лиам, твой знакомый из полиции узнал что-нибудь?       - Ничего хорошего, – откликнулся Пейн после паузы; в каждом слоге звучали едкая горечь и нежелание говорить. – Все три пожара – очевидный поджог. Источники возгорания снаружи, причины не могут установить до сих пор, но они, судя по всему, одинаковы. Последний раз такие трудности были два года назад. Насколько Ник знает, тогда ничего конкретного так и не выяснили.       - Тоже несколько поджогов, как сейчас? – Луи различал в голосе котёнка настороженность выжидания, тщательно скрываемый глубинный ужас; острые лопатки были неестественно сведены, плечи жёстко застыли.       - Нет, только один богатый дом.       - Значит, в этот раз всё намного хуже, – Гарри старался говорить спокойно, но изломленные, болезненные ноты звучали с невыносимой ясностью. Он боялся шедшего через их районы кошмара, с искренним прямодушием ненавидел виновников и страдал душой за погорельцев. Это чувствовалось какой-то безымянной нутряной сущностью и всё же – невероятно остро.       Луи хотел подойти, сказать или сделать что-то, способное подарить спокойствие (пусть даже мнимое), но Лиам, опередив его, встал рядом с котёнком, коротко сжал худое плечо и принялся вытирать чистую посуду. Не сказав ни слова в утешение, поддерживая одним своим молчаливым присутствием. Томлинсону вновь оставалось лишь сосредоточенно наблюдать их взаимодействие. Слишком простое, открытое и доверительное, слишком... естественное, словно они знали друг друга по меньшей мере полжизни, если не дольше. Обострившиеся инстинкты подсказывали: всё намного глубже и сложнее, чем он мог видеть или представить.       С момента появления в его жизни Гарри, с тех пор, как наладилось их мирное размеренное сосуществование, звериная сущность Луи заснула. Впала в спячку, провалившись в крепнувший день ото дня сон, но соседство с Пейном заставило её резко вскочить и настороженно ощериться. В нечастый смех вернулись лающие ноты, речь и движения вновь приобрели отрывистость, становились всё более редкими, словно он сидел в засаде, – Томлинсон физически ощущал почти не проходившее напряжение, готовность к подвоху. Почти при каждом взгляде на Лиама внутри разгоралась злость. Столь явная и неутихающая злость, что пальцы сжимались в кулаки, а клыки заострялись, оцарапывая губы... Как только подонку хватало совести продолжать гнуть из себя что-то вроде понимающего старшего брата?!       Луи не доверял ему. Просто не мог доверять. Что-то смутное в самой глубине существа не чувствовало угрозы, но из разума не истиралась цепочка грязных слухов об этом человеке. О том, откуда у того деньги и влияние, о его бессердечности к квартирантам, об извращённой любви к чистым и невинным подросткам. И разум докручивал эти факты, раздувал гнев (почти до ярости раздувал), щекотал инстинкты. Койот внутри неустанно рычал, скрёб когтями внешнее спокойствие, расшатывая адекватность Томлинсона, консервируя его в остервенелом раздрае. Облегчение приносили только адресованные ему одному улыбки Гарри, юркие жаркие ладошки и мягкие губы. Он медленно сходил с ума от страха не уберечь этого наивного мальчишку, приходил в себя только благодаря его солнечности и невольно провожал взглядом каждый его жест.       Реальность становилась всё более вязкой, мысли, чувства и эмоции повторялись с завидной регулярностью, превращая жизнь в одуряющую статичность. Луи терял ощущение времени и дат; прожитые в квартире Пейна дни ненадёжно отсчитывались по стычкам с начальником. Вроде той, что была сегодня. Кажется, она ознаменовала две неполных недели его новой жизни.