Убегая

      Утром следующего дня Луи проснулся раньше будильника: спать мешало непривычное, окутавшее всю кровать тепло, подогретое непонятно откуда взявшимся ощущением тесноты. Первое, что он увидел, нехотя потирая глаза, чтобы прогнать сонливость, – мирно сопевшего рядом смазливого парнишку, улыбавшегося сквозь дремоту. Льющиеся из окна бледные солнечные лучи скользили узкими полосами бликов по каштановым кудрям незнакомца, щекотали его лицо, заставляя время от времени забавно морщить нос и стараться поглубже зарыться лицом в подушку. Сны наглеца явно были спокойными и безмятежными, как бывает только тогда, когда человек чувствует себя окружённым уютом и безопасностью; мерное дыхание иногда сбивалось от смешка, тонущего в плотно сомкнутых немного детских губах.       - Доброе утро, – сквозь зубы процедил Томлинсон, привстав.       - До-доброе, – с зевком откликнулся парень, расплывшись в бесстыдно широкой блаженной улыбке, сонно глядя на него из-под полуоткрытых век. – У тебя так здорово.       - Здорово, значит... – в груди закипал животный, первородный гнев:       - Как ты смеешь? – он навис над незваным гостем, с силой вдавливая его в шаткую кровать. – Ты как пробрался сюда, гадёныш, и какого чёрта здесь делаешь?       - Н-но ты сам подобрал меня вчера, – с запинкой пробормотал тот, испуганно прижимая к голове невесть откуда взявшиеся кошачьи уши. – Спас от койотов и принёс домой, помнишь?       Молодой человек, словно внезапно прозрев, заметил зелень глаз и оттенок волос сжавшегося парнишки, едва затянувшийся длинный порез на его левой ладони и смявшуюся среди простыней повязку, которую он наложил ночью на лапу шумному и царапучему котёнку. Ещё раз окинув гостя недоверчивым взглядом и убедившись в искренности его страха, Луи ослабил хватку и настороженно поинтересовался:       - Что ты за зверь вообще такой?       - Я как ты. Ну, почти... – он смущённо потупил взгляд со слабой, почти по-девичьи милой улыбкой сильной вины. – Просто превращаюсь в кота и ещё не до конца научился это контролировать.       - Ещё? Только не говори, что и вчера ты удирал от койотов в кошачьем обличье по этой же причине. Сколько тебе лет, если ты до сих пор так глупо оправдываешь свою никчёмность как оборотня?       - Шестнадцать, а тебе?       После получасового разговора, быстро перешедшего в брань, Томлинсону едва удалось выпроводить оказавшегося чересчур дружелюбным и странно солнечным парня, который зачем-то представился и бесконечно надоедливо благодарил за спасение.       Гарри. Человеку с таким именем не место в Лос-Анджелесе. По крайней мере, не в подобных районах. Что он здесь забыл, такой по-глупому добросердечный, почти до неприличия открытый и жизнерадостный? Нет, ребята вроде него не выживают на улице или быстро – слишком быстро – меняются в худшую, словно нарочито приближенную к земной реальности сторону. Он явно случайный гость в мире, где у всех не хватает денег, времени и нередко – совести. Наверняка живёт где-нибудь в центре, окружённый любящей семьёй с европейскими корнями. Сестрёнки-братишки, тёти-дяди, кузены – у него непременно нескончаемая вереница родственников, которые души в нём не чают, а этот глупый мальчишка просился остаться хоть немного. Не зря Луи всегда считал совершенно одуряющими только два чувства: вину и благодарность. Он правильно сделал, что вытурил эту головную боль из квартиры, чтобы спокойно отправиться на работу. И накричал за дело. Пара грубых замечаний, почти доведших эту ходячую иррациональность до слёз, тоже пришлись кстати. В конце концов, он ничем не обязан свалившемся ему на голову ребёнку. Пусть учится жизни, взрослеет, черствеет. И избавляется от полувосторженной тяги к людям и наивности в глубине зрачков.

      - Что ты здесь делаешь? – устало поинтересовался молодой человек, смотря прямо в зелёные глаза, искрящиеся жгучей незаслуженной обидой. – Мне казалось, я доходчиво объяснил, что тебе здесь нечего делать. Совсем нечего, понимаешь? Иди домой. Дом – это такое место, куда ты возвращаешься, где тебе, как правило, рады, где ты нужен... знаешь, да? Вот и иди. А мне дай спокойно войти в мой извращённый аналог дома.       - Ты всегда так поздно возвращаешься? Я тут уже несколько часов, – Гарри сидел на полу, прислонившись спиной к входной двери, и неловко мял пальцы, явно едва пересиливая желание отвести взгляд.       - Ты слышал, что я сказал?       - Я не хочу возвращаться: я сильно поругался с квартирным хозяином и... – он замолк, словно неожиданно забыв слова, только чуть развёл руками и сильнее прежнего ссутулил плечи.       - С квартирным хозяином? То есть ты...       - Я похож на человека, у которого есть дом и семья?       - Вообще-то более чем, – Луи помог ему подняться на ноги и принялся отпирать замок, пытаясь справиться с удивлением услышанному. Подобного просто быть не могло. Так беспардонно излучающий тёплый внутренний свет – и без семьи? Разве можно в это поверить? И вместе с тем что-то неопределённое мешало инстинктивно заподозрить мальчишку во лжи. В конце концов, кто бы стал врать о таком? Тем более – зачем в такой глупой, почти комичной ситуации?       - Сколько ты задолжал хозяину? – он захлопнул дверь и жестом пригласил нежданного гостя сесть. Судя по всему, он вляпался, погеройствовав вчера. Чертовски хорошо вляпался.       - Нисколько. Я ему не плачу, – искреннее удивление на лице парня быстро сменилось растерянностью и боязливой горечью. – Он очень разозлился, что я не пришёл ночевать, и ещё больше – когда услышал, где я был. Страшно кричал, какой я безответственный глупый ребёнок без чувства самосохранения.       - На правду не обижаются, в курсе?       - Наверное, – Гарри сполз с кровати на пол, обхватив плечи руками, уставился в пол, точно в экран со скорбным фильмом:       - Лиам обычно очень добрый и весёлый. Я даже не представлял, что он может быть таким разъярённым. И... видел бы ты его лицо, когда от этой ссоры у меня случайно появились кошачьи уши и хвост... Я не хочу теперь возвращаться. Вообще никогда. Можно остаться?       Совершенно расстроенный, словно свернувшийся душой в клубок, надоедливый мальчишка и в человеческом обличии походил на маленького, загнанного обстоятельствами в угол котёнка. Только вот людей не утешают простым почёсыванием за ухом, а лучше Томлинсон едва ли умел. Как вообще можно подбодрить того, кого мир неоправданно берёг от приносящих опыт треволнений ровно до определённого срока? До шестнадцати. А потом неожиданно выяснилось, что легко обмануться чьей-то маской. Что каждый человек – глубокий колодец, на дне которого могут быть спрятаны всяческие ужасы, иногда – сокровища, но в основном – песок и глина, превращающиеся в умелых руках жизни в причудливые, не всегда красивые фигуры. Что не бывает абсолютно каких-то людей – добрых, порядочных, двуликих, – что любое качество может дать сбой, пойти трещиной или преломиться другим кусочком личности... Мерзко внезапно осознавать подобные вещи и не иметь сил до конца в них поверить. Луи помнил это, но не знал, как помочь справиться с тонким внутренним диссонансом: его практика показывала, что подобного рода ранам лучше всего дать затянуться самим, сколь долго бы они ни кровоточили.       - На свете нет ничего бесплатного, знаешь? Лиам позволял тебе не платить за жильё, потому что имел на тебя виды, а что ты можешь предложить мне?