Убегая

      Луи ошибся (или выдал желаемое за действительность?): мальчишка с каждым днём сильнее скучал по Лиаму и всё более неумело это скрывал, очевидно, досадуя и на то, и на другое. Узнав, кто оказался нежданным гостем тем вечером и чем закончился разговор, он почти мгновенно кивнул с немного сдавленным "спасибо", но вскоре стал намного задумчивее и сумрачнее обычного, словно с бесконечной невозможностью что-то для себя определял. Только на третью неделю он перестал по привычке искать утром кофе и заваривать чай после смущённого "прости, опять забыл". Часто он открывал было рот, намереваясь заговорить, и почти всегда едва слышно вздыхал, так и не произнеся ни слова. Томлинсона невыразимо раздражало то, что Гарри недостаёт такой сволочи. Что ему самому было невероятно сложно предложить парнишке новое общение взамен утраченному. И он не мог сказать, когда это довело его до определённой переломной точки, через которую проходила одна единственная линия.       По другую сторону линии, перешагнув вздутый бугорок трещавшей электричеством точки, Луи старался сам заводить разговор по возвращении с работы, с улыбкой (ещё не до конца оправившейся от едкой кривизны) благодарил за вкусный завтрак или перестеленную постель, неоднократно предлагал научить контролировать обращения после очередного "извини, я снова превратился ночью" и пытался придумать что-то, чем они с мальчишкой могли убить редко выпадающие свободные вечера. Например, игра в карты. По каким-то неопределённым причинам ему было много спокойнее и даже уютнее, когда Гарри с охотой поддерживал диалог, от всей души смеялся, заставляя зрачки чуть приметно вытягиваться, а кудри – задорно танцевать, или расплывался в непозволительно широкой умиротворённой улыбке, чем когда тот погружался в молчаливую задумчивость настолько глубоко, что не замечал даже собственных действий. Так он мог порезать палец во время готовки, встав из-за стола, удариться до синяка или до ссадины зацепить ободранный угол кровати. Тогда Томлинсон уже почти привычно доставал аптечку, недовольно отчитывая парнишку за неосмотрительность, и с непонятной рачительностью обрабатывал травму, демонстративно игнорируя, как тот в оправдание своей второй сущности по-кошачьи шипит от боли. В последние два дня подобное происходило осточертело часто и вызывало куда большее беспокойство, чем когда невозможно было назвать точную причину частого ухода Гарри в свои мысли.       - Ты всё ещё расстроен из-за услышанного по радио? – Луи повысил ставку, бросив в миску несколько небольших печений.       - Немного, – согласился парень после короткой паузы.       - Я знаю, это неприятно, но что-то где-то постоянно случается – не стоит...       - Четыре человека сгорело заживо, ещё семь остались без крова, – зелёные глаза заблестели от негодования и тонкой плёночки слёз:       - Это произошло всего через несколько улиц и... – на пару секунд в воздухе повисло напряжённое молчание. – Первая загоревшаяся квартира принадлежала Лиаму.       - Так ты за него беспокоишься? – вышло тяжелее и жёстче, чем нужно.       - Нет. Он не живёт там, сдаёт. Но пожар всегда страшен. Очень. Страшнее всего, наверное, – глухо заключил котёнок, опустив на стол карты:       - Стрит. Наверняка ты выиграл, – и направился к плите разогревать обед.       В такие моменты Луи с остервенением досадовал, что успел сговориться с хозяином мелкой лавчонки на аренду еле живого приёмника и нескольких книг в обмен на регулярную мелкую помощь. Раз в три дня он пару часов разгружал и укладывал коробки с пыльным хламом, иногда доставлял их в такую же затхлую лавку и нёс оттуда не менее драные коробки с точно таким же мусором, искренне не понимая, зачем старику-владельцу нужно заниматься подобной ерундой. После он ставил на спрятанную в дальнем углу полку отобранные прежде книги, выискивал новые, осторожно вытаскивая один за другим томики, и, только сложив один к другому три ветхих переплёта, с чистой совестью отправлялся домой. Каждый раз Гарри благодарил с неизменным едва заметным укором во взгляде и нередко на следующий же вечер возвращал ему одно или два произведения со словами "не помню когда и как, но я читал, знаю эту историю". Луи спокойно откладывал в сторону почти всегда оказывавшиеся школьной классикой книги и невольно злился на мальчишку за то, с какой беспардонно наглой вежливостью тот давал понять: пара часов разговора были куда предпочтительнее скуки одинокого чтения. Злился на себя за то, что не мог на этом поймать, попросив пересказа, не мог потребовать понять и довольствовался всегда одинаково удивлённым "нет, я правда читал".       Что ещё он мог предложить? Работать приходилось много, а Гарри целыми днями скучал один в четырёх стенах. В конце концов, их комната не походила на особняк, поддержание порядка в котором стоило десятков часов. Книги должны были худо-бедно развлекать, приёмник – рассказывать о происходящем во внешнем мире, ведь работать меньше он не мог. Это выводило из себя, завязывало что-то внутри в грубый тянущий узел, но, пожалуй, были и плюсы. Исчезли долги, прекратились драки, запах дешёвой выпивки покинул одежду и простыни. Ощущалась одуряющая трезвость крови, из крана текла тёплая вода, в холодильнике почти всегда были рыба, курица, молоко, появлялись свежие овощи. А нутро не зудело от невыносимого желания перекинуться в койота и бежать прочь на пределе всех сил и возможностей. Платой за банальный обыденный покой были отвращающая необходимость работать под началом полного идиота, усталость, регулярный недосып и назойливое чувство вины перед мальчишкой, который хотел и не мог получить общение.       - Луи Томлинсон, сейчас же открой! Я знаю, что ты там, – в дверь настойчиво стучал небольшой бойкий кулачок.       - Может, всё-таки откроешь? Она уже с минуту стучится.       Молодой человек словно бы нехотя опомнился от задумчивого оцепенения и впустил в комнату чем-то взволнованную девушку:       - Я тоже рад тебе, Эль. Никак соскучилась?