Убегая

      Луи был абсолютно уверен в том, что не вполне понимает происходящее. Последние полторы недели котёнок без видимых на то причин выглядел непростительно умиротворённым и довольным жизнью, словно старался передать это на клеточном уровне: с его лица не сходила слабая немного смущённая улыбка угнездившихся глубоко внутри удовлетворения, надежды и ожидания чего-то прекрасного. Его приветствия, всегда сопровождавшиеся искренней радостью, стали дополняться объятиями и загоравшимся в зелёных глазах маленьким животворящим огоньком; бросив как-то неуверенное и старательно небрежное "это всё равно бесполезно, правда?", он перестал обращаться на ночь, ложась так жарко-близко, что это вызывало головокружительное недоумение; стараясь разбудить утром, он стал наклоняться ниже прежнего, так что сонный взгляд первым делом натыкался на его заботливо-тёплый взор, а непроснувшееся сознание подворачивало обе ноги об ощущение лёгких пальцев, осторожно перебиравших волосы, – у Томлинсона создавалось впечатление, что мальчишка ловит каждую возможность для прикосновения. Случайного или осознанного, необходимого или совершенно излишнего, робкого или выжидающе-напряжённо – любого.       Кажется, странности начались с того похмельного утра, когда Гарри объятием не дал ему выйти из комнаты, а после отчего-то зарделся, услышав фразу "я подумаю над твоим щедрым предложением, но запомни мои слова о Тейлор", точно умудрился понять буквально каждое слово. И с тех пор всё шло по нарастающей. Луи не чудилось: котёнок с каждым днём ещё более очевидно тянулся к нему. По совершенно непонятным причинам и так отчаянно тянулся, что порой не справлялся с этим. Шесть дней назад, домывая после ужина посуду, он неожиданно развернулся и в задумчивой уверенности произнёс:       - Я мог бы ждать тебя, если бы ты позволил, чтобы это было так. Если бы ты не просто возвращался с работы, а я не просто постоянно был здесь. Если бы ты согласился на то, что я тебя жду.       - Ты сам понял что сказал? – во всём существе тут же недовольно зашевелилась малодушная надежда: лишь бы мальчишка не сознавал ни единого произнесённого слова. Но видимая в каждой его черте настойчивость, отпечатавшаяся в зрачках решительность напрочь отметали любые варианты спасения: он отчётливо понимал что делает. Он слишком хорошо всё понимал. И это, по правде говоря, не сулило ничего хорошего. Совсем ничего.       - Ты говорил, здесь никто никого не ждёт. Ты ошибся, ты убеждаешь себя. Просто согласись с правдой.       - Ладно. Наверное...       В тот день, смутно предполагая, насколько опасно игнорировать столь явный сигнал, Томлинсон попытался сделать вид, будто ровным счётом ничего не произошло, будто короткий (не иначе как минутный) разговор не пробудил неприятной фоновой тревоги. С тех пор он постоянно твердил себе одни и те же стёршиеся о собственную неубедительность объяснения: Гарри окончательно к нему привык и не чувствует стесняющей опаски, Гарри благодарен, Гарри, наверное, привязался... Подобные предположения выглядели логичными и правильными, когда мальчишка, убирая тарелки со стола, как бы невзначай касался руки тёплой ладонью, или тянулся перед сном положить книгу на тумбочку, невольно прижимаясь едва ли не всем телом, или наклонялся к самому уху, самостоятельно вполголоса перечитывая только что услышанный сверх меры удививший абзац. Эти же предположения казались абсолютно абсурдными, когда сгорела вторая принадлежавшая Пейну квартира. Услышав об этом, котёнок словно померк изнутри, не ел до самого вечера (Луи пришлось заставить его проглотить несколько ложек супа) и за весь день произнёс лишь несколько фраз:       - Мы жили там. Полгода назад мы с Лиамом съехали из комнаты, с которой начался пожар, – зёлёные глаза смотрели прямо, испуганно, ровным счётом ничего перед собой не видя.       - Это было давно, сейчас вы оба далеко, в безопасности.       - Люди сгорели... двое... – он словно ничего не слышал, лишь со всей силой сжимал схваченную руку, тщетно спасаясь от невыражаемых словами боли и страха. – Почему? Почему опять квартира Лиама? Это не случайно.       - Газ, проводка, свеча, сигарета – что угодно, – обречённо перечислял Томлинсон, понимая насколько это бесполезно, насколько он неспособен помочь.       - Причину так и не назвали.       В тот день абсурдными казались любые предположения; по сознанию бил удушающе-неприкрытый факт: Гарри успел полюбить Лиама. Неясно как, но настолько сильно, что от предположения опасности для его жизни до вечера не мог справиться с шедшей по всему телу крупной дрожью. Настолько крепко, что спасаясь от внутренней паники за его судьбу, безысходно цеплялся за возможность вжаться в Луи ночью.       Обнимая парнишку в ответ, молодой человек понимал: попытаться дать иллюзию безопасности, спокойствия – всё, что было в его силах. Бессознательно зарываясь пальцами в мягкие каштановые кудри, он по инерции массировал подушечками голову, на автомате шептал что-то ободряющее и был странно близок к молитвам за то, чтобы эта раненная душа забылась сном. Он не знал, почему с такой необъяснимой силой хочет мира для котёнка, и не мог сомкнуть глаз, когда тот вздрагивал и тревожно бормотал сквозь дрёму – мог лишь вновь повторять слившиеся в бесконечное заклинание утешения, заверения в лучшем. Повторять до очередного краткого затишья, жалких пятнадцати-двадцати минут, отражавшихся призраком умиротворения на мальчишеском лице. Томлинсон наблюдал за беспокойным движением зрачков под плотно сомкнутыми веками и решительно ничего не понимал. Гарри до помрачения ума боялся за Пейна, Гарри прижимался к нему в поисках утешения, ему почти нестерпимо жарко от растянувшейся во времени близости нескладно-стройного тела. Перебарывая нескончаемую тревогу за кошмары во снах своего подопечного, он страшился наступления утра; страшился своего изменившегося "я", позволившего ему дойти до такого половинчатого состояния.       А наутро всё исчезло. По пробуждении котёнок расцвёл настолько счастливой улыбкой, настолько облегчённо и благодарно выдохнул простое "спасибо", что заполнявшие комнату тучи дурных вестей растаяли в солнце его искренности. Он каким-то немыслимым образом успокоился, так что малейшая тень страха скоро покинула его взгляд, исчезая тем быстрее, чем больше ему выпадало шансов быть ближе к Луи. Настолько ближе, насколько это мог позволить маломальский здравый смысл. И парнишка ни разу не упустил возможности. Ни одной.       Молодой человек беспрестанно силился понять изумлявшую модель поведения, из раза в раз приходя к одному и тому же пугающему выводу: корни происходящего проросли в гудевшее после посиделок с Элеонор утро и предшествующий вечер. Вечер, который он мог вспомнить лишь до четвёртой порции виски. Вечер, который явно был намного длиннее, чем его воспоминания. Лёжа прислонившись спиной к стене и машинально перебирая мягкие кудри, Томлинсон привычно-невнимательно читал пристроившемуся рядом Гарри "Город туманов"[1] и пытался справиться с нараставшим ощущением неловкости: с каких пор они начали проводить вечера почти в обнимку, точно помолвленная пара? Подобного ещё не случалось прежде – почему же он задался этим вопросом только сейчас? Почему, чёрт возьми, мальчишка так себя ведёт, смазывая его собственные уверенности в том, как должно быть?       - Послушай, что произошло после моего возвращения из бара? – наконец не выдержал Луи, закрывая книгу – котёнок едва ощутимо напрягся, но ответил будничным, слегка удивлённым тоном:       - Почему ты думаешь, будто произошло нечто особенное?       - Ты стал вести себя иначе. Именно с тех самых пор. Я совершенно ничего не помню, но наверняка сделал что-то не так.       - Нет, не то чтобы... – Гарри моментально встрепенулся и быстро сел, обернувшись в его сторону. – Нам обязательно об этом говорить?       - Я устал недопонимать каждый твой жест.       - Ты... ты был очень пьян и невероятно раздражён. Едва стоял на ногах, но с порога винил за неосмотрительность, неисполнение обещания, наивную глупость и плохой вкус. Ты постоянно повторял, что я не должен был уходить, что не желаешь видеть меня даже близко к Тейлор... Я пытался объяснить, но ты... Ты не дал мне этого сделать, – смотревшие до той поры прямо зелёные глаза смущённо опустились на переплетение пальцев, щёки раскраснелись, а в голос прокралась дрожь волнения – молодой человек готов был мысленно отсечь себе голову, предполагая, какой рассказ вот-вот будет резать его чувство стыда:       - Ты целовал меня так долго, так... Я не разбираюсь в этом, но мне показалось, ты хочешь, чтобы я был только... всегда, совсем всегда с тобой и не знал никого кроме. Ты прижимал меня к себе с такой силой, что я предположил: ты боишься моего ухода. И мне очень хотелось сказать тебе, что всё это глупое недоразумение, что я сам хочу быть здесь. Здесь и, наверное, нигде больше... – слова теснили друг друга в его горле, но высвобождаться не спешили; пальцы предпринимали одну за другой нервные попытки переломить друг друга. – Ты заснул, не раздевшись сам и не дав раздеться мне, и сжимал меня почти до боли. А я... я был так ошеломлён, так счастлив. Вдыхая пропитавшие тебя запахи сигарет и алкоголя я подумал: должно быть, это единственный момент, когда мне можно обнять тебя, чтобы ты не счёл это неестественным.       Внутренности Луи рвались и горели, разум превращался в чистое, лишённое всякой смысловой нагрузки пятно. Он мечтал ослепнуть, оглохнуть, лишиться осязания – что угодно, только бы забыть и никогда не знать, какую беспросветную глупость он совершил. Только бы не чувствовать каким-то задним чутьём, что последствия его угоревшей в виски озлобленности уже стали катастрофически необратимыми.       - Наутро я убедил себя, что ты был пьян и совсем не понимал происходящего, что тот вечер – ничего не значащая ошибка. Я бы думал так до сих пор, если бы ты не заговорил о Тейлор утром, если бы не запретил с ней общаться. Ведь это значило, в твоих словах и поступках было что-то кроме выпивки, верно? Ты можешь... поцеловать меня сейчас, на трезвую голову, когда я сказал тебе, что никуда не уйду? Или... Или я сделал неверные выводы?       Выводы? Их не должно было быть. Не должно было быть событий, подтолкнувших к этим выводам! Каждая значащая мысль давалась Томлинсону сложнее предыдущей. Он ощущал это физически, теряясь в необходимости дать правильные ответы, не понимая, какие ответы ему хотелось бы дать. Как он может не бояться исчезновения Гарри, когда любое упоминание о Лиаме отражается тоской в каждой черте этого несносно замечательного мальчишки? Какие винтики крутятся в голове у парня, который спрашивает такое?       - Ты хочешь, чтобы я... что? – медленно проговорил молодой человек, всё сильнее увязая в непонимании сложившейся ситуации, в её странноватой ирреальной дикости. – Как ты себе это представляешь?       - Не знаю. Наверное, во мне что-то щёлкнуло; я понял, что хочу чего-то подобного, но никогда не мог представить. Сколько я живу с тобой, почти три месяца? Сам не понимаю, когда и как это произошло, просто однажды мне захотелось обнять тебя и побыть так хотя бы немного... Через некоторое время ты пришёл сильно уставший после двух смен, измотанный очередным конфликтом с начальником – где-то в моей голове фильмом прокручивалось, как я сажусь к тебе на колени, провожу ладонями по груди, скольжу к шее, чуть касаясь веду подушечками пальцев по лицу, снимая с него усталость, – Луи машинально замечал сошедший на нет румянец, выровнявшийся тон голоса и спокойное уверенное приятие каждого слова, точно котёнок давно переболел всеми внутренними осознаниями и терзаниями, точно находит свои желания единственно правильным и возможными и теперь уже даже не боится признания:       - А потом... в какой-то момент я поймал себя на том, что неотрывно смотрю на твои губы и едва сдерживаюсь, чтобы не попробовать тебя поцеловать. Хотя бы попробовать, ведь ты наверняка сочтёшь это странным.       - Как же Лиам? – сознание в отчаянии хваталось за единственную ещё не ускользнувшую от понимания ниточку. – Ты так скучаешь по нему.       - Лиам здесь ни при чём. Он заботился обо мне почти два года – это всё равно что поссориться со старшим братом. А здесь... здесь – другое. Ты думаешь, я странный?       - Я думаю, что не знаю, как мне с тобой быть.       - Было бы здорово, если бы ты не заставил меня уходить, – зелёные глаза вновь смотрели прямо, покорно.       - Я и не собирался, – удивлённо пробормотал Томлинсон, не отыскав в себе возможности сказать больше. Он не умел удерживать людей рядом. Он никогда не хотел никого удерживать. Имеет ли он право попытаться сделать это сейчас; может ли попробовать удержать Гарри, едва не ломаясь под сильным выжидающим взглядом? Это было бы неправильно. Это было бы настолько чертовски неправильно, трусливо и эгоистично, что почти наверняка соответствовало мелочной сущности койота. Это ощущалось настолько необходимым, что ужасало до резкой колющей боли под рёбрами. Не отдавая никакого отчёта в собственных действиях, Луи подался вперёд, накрывая мягкие, чуть приоткрытые губы простым, всё внутри перевернувшим поцелуем. В конце концов, он никогда не был силен духом, чтобы принимать верные решения:       - Это ведь ничего, что я не смогу сразу ответить на твою симпатию?