Убегая

Пьяный запах новых пожарищ... ©Электрические Партизаны – Молекула ветра

Часть II Двойственность

      Луи не хотел в этом признаваться – совсем, совсем не хотел, – но жить под крылышком Пейна оказалось куда проще и приятнее, чем можно было вообразить. Все комнаты и коридор его квартиры были просторнее, обои не отходили от стен, на потолке не виднелось следов минувших затоплений, свет не дрожал от неровности напряжения, мебели было больше, чем того требовала минимальная необходимость, а по углам то тут, то там торчали ненужные безделушки вроде фигурки или рамки с фотографией. Поначалу всё это казалось неестественным (въевшаяся привычка диктовала рамки нормы), но время быстро показало, насколько непринципиальные по отдельности вещи создают или разрушают уют. Луи просто не удавалось противиться тому, как быстро чужое жилище начинало казаться более чем удобным. Пожалуй даже, комфортным. И Гарри сыграл в этом свою роль.       Котёнок всеми силами старался создать то, что принято называть погодой в доме, каждое его движение дышало желанием установить гармонию. Первым делом он вернул чистоту и опрятный вид каждой из запущенных комнат.       - Лиам, во что ты превратил квартиру?!       - Что, у Томлинсона было лучше?       - По крайней мере, я загадил меньшую площадь за более длинный срок.       После в ход пошли запрещённые, на взгляд Луи, приёмы. Пользуясь тем, что теперь в холодильнике всегда было вдосталь простых, но всё же разных продуктов, Гарри не жалел усилий на приготовление пиццы то по любимому рецепту Луи, то по вкусам Лиама и обожаемых Зейном спагетти болоньезе. Выяснив рабочие графики молодых людей, он подгадывал время завтраков, обедов и ужинов так, чтобы на них присутствовали все, кому позволяло расписание, и проклеивал неловкую напряжённость застольных разговоров солнечностью своей улыбки, искренним интересом к произошедшему за день, сочувствием к их рассказам. Не стремясь превратить разношёрстность их компании в дружбу, он тщательнейшим образом выстраивал планы совместного досуга, открыто пользуясь тем, что никому недоставало духу ответить отказом. И не переставал сиять абсолютным, совершенным счастьем, не сравнимым с тем, каким лучились его глаза до вынужденного переезда.       Он легко и свободно общался с Лиамом, быстро нашёл общий язык с Зейном, льнул к Луи и переплетал их пальцы (когда у него появилась эта привычка?) при любом удобном случае и, казалось, действительно не нуждался в большем. Разве что в возможности более открыто проявлять свою... симпатию? Любовь? Томлинсон отчаянно, всеми силами души надеялся, что до этого ещё не дошло, но что-то внутреннее, глубоко инстинктивное подсказывало: всё не так, всё давно и всерьёз не так, нечестно, неправильно. Из-за него неправильно. Привычка крепла с невыносимой медлительной неотвратимостью. Пускала корни, перерастала в привязанность. Нежелание ранить нашёптывало неверные действия, цеплявшиеся друг за друга, превращавшиеся в цепи (они накрепко приковывали к неспособности вести себя иначе), формировавшие новые привычки. Совесть просыпалась краткими вспышками, набегами опустошала сознание и падала в десятки обмороков в моменты жизненной необходимости.       Каждый вечер в их с Гарри общей комнате разыгрывалась одна из сонмы вариаций уцелевшей после пожара ночи. Стоило двери закрыться, запечатывая внешний мир, – котёнок прильнул к нему в поцелуе. Импульсивном, ярком. Луи не помнил, сколько прошло времени, прежде чем он ответил, растворяясь в разлившихся по жилам спокойствии и тепле. Чувство вины, ответственности угодливо молчало, жаркие ладошки мягко скользили по спине, мальчишка доверчиво отдавал в поцелуе всё: дыхание, чувства, душу. И Луи старался быть нежен в ответ. Нежен настолько, насколько мог. Он ощутил свою ошибку, как только поцелуй прервался, но увидев смущение и счастье в тёмной от полумрака зелени смотревших на него глаз, не нашёл ничего лучше, чем уверенно обнять своего подопечного, позволив кудрявой голове пристроиться на груди. С тех пор менялись детали, но неспособность Томлинсона остановить разрастающееся безумие оставалась прежней.       Его руки всё уверенней обосновывались на юношеской талии, сами собой зарывались в каштановые вихры, притягивая ближе. Поцелуи становились дольше, чувственнее и приносили откровенное удовольствие. Объятия после превратились в ворох вечностей, в которых они неизменно засыпали: Гарри ластился к нему всем телом, утыкался носом в его шею и быстро погружался в тихий, ничем не омрачённый сон. Луи ощущал его улыбку, расслаблялся под отдающееся в груди мерное сердцебиение и отключался с внутренней уверенностью в естественности происходящего. Он отзывался на нужду в нём, дарил счастье... Стыд и неприязнь к себе просыпались по утрам. Он чувствовал, что выбирает лёгкий путь, поддаётся соблазну окунуться в нежность, позволяет мягким губам и тонким пальцам вытравить из него усталость, раздражение, въевшиеся в душу озлобленность и настороженность, отключает чувство правильного и погружается в отравляюще-сладкое осознание собственной значимости и желанности. С каких пор он стал так податлив и слаб, Луи не знал. Он коротко отвечал на утренний поцелуй и натянуто улыбался, опасаясь ранить, ужасаясь от осознания неверности случившегося накануне. Он давал себе слово не допустить подобного впредь, найти какой-то способ отвечать на симпатию, не подавая слишком больших надежд и забывал о своих ошибках, погружаясь в разгоравшийся день, теряясь в новых привычках. А вечером всё повторялось.       Порой, разорвав поцелуй, Томлинсон замечал, что зрачки котёнка едва заметно вытянулись. Или ему только казалось. Луи старался не думать о значении любого из этих раскладов. Он знал ответы; они пророчили скорые перемены и ужасали до холодного колотья в груди.