До и после.

      Несколько минут мы напряженно вглядываемся в лица друг друга. Словно желаем уничтожить самих себя. Это ненормальные взгляды. Слишком велико напряжение между ними.       Катя стоит в нескольких шагах от меня, отрешенная и странная, не решаясь начать разговор или обойти меня, как неодушевленный предмет. А в огромных любимых глазах стоят слезы. Глаза похожи на застывшие льдинки. В них я когда-то влюбился. Непонятное чувство вины просыпается где-то внутри.       - Молчишь? – Едва узнаю ставший хриплым и натянутым свой голос. Она нервно мнет варежки в руках, пытаясь собраться с мыслями. А внутри уже что-то закипает и вырывается наружу. Это злость. Нет, это хуже злости. Гнев любящего человека.       Не замечаю, как в два шага приближаюсь к ней и с силой хватаю за руку, притягивая к себе. Кажется, ей больно и она слегка морщится, но молчит. Зачем терпеть боль? - Зачем…ты…это сделала? Ты уничтожила нашего ребенка… - Рядом с ней мне почему-то не хватает дыхания. Вся заготовленная тирада куда-то исчезает. Гнев проходит, а я никак не могу выразить вихрь мыслей, беспокойно крутящийся у меня в голове. Может это из-за заплаканных огромных глаз, в глубине которых кажется, похоронена вся боль на свете? Я вижу, тебе больно. Ты страдаешь. Почувствуй то же, что и я в эти дни.       Она пытается вновь что-то сказать, с трудом открывая рот. Я все равно не смогу услышать ее и понять. Впиваюсь в ее пересохшие от мороза губы, изучаю языком каждую трещинку на израненных губах. И чувствую вкус губ. Он изменился – стал соленым. Ты плачешь…       Катя не отвечает на мой поцелуй, пытается отвернуться от меня, но ей это не удается – сжать ее слабые руки для меня не составило труда. - Отпусти, отпусти…- Шепчет она, когда я отрываюсь от губ. Я тебя не выпущу.       А озеро слез с Катиных глаз уже вырывается наружу. И я не в силах смотреть на это. По щекам текут прозрачные капли, оставляя мокрые дорожки, а из горла вырываются хриплые вопли: - Он жив! – с трудом понимаю смысл слов, от которого начинает темнеть в глазах. - Что ты сказала? – Вновь хватаю ее руки и ей снова наверняка больно. - Жив! Жив! – Она уже бьется в истерике. Я не знаю, что с этим делать. Я …просто дурак. Ничего не понимающий и бесполезный кретин. А она, закрыв лицо двумя руками, бежит к подъезду. Убегает от меня. - Остановись. – Скорее это приказ, чем просьба. И она замирает на полпути. - Почему ты мучила меня эти дни? Почему? – Я забываю о Катиной истерике и понимаю, что сам закипаю. А в глазах стоит туман. Кажется, это слезы. Нет, ты обещал никогда не плакать. Тогда, после смерти брата. Ты обещал, что не проронишь ни слезинки в этой жизни. Мужики ведь не плачут? Не плачут. Почему же тогда так больно, словно душу рвут на части сотни маленьких демонов?       Я снова оказываюсь рядом с ней, прижимаю исхудавшее слабое тельце к себе и ощущаю, как Катя трясется в плаче на моей груди. Больше не вырывается. - Мне было так трудно, - она с трудом поднимает голову и выговаривает слова, но мне удается понять ее. - Катя, Катюша, - я почти с наслаждением говорю ее имя и чувствую, как становлюсь счастливее.       Прошло много времени, и мы оба превратились бы в льдинки, если бы не стояли в обнимку, слушая прерывистое дыхание друг друга. - Я не знаю, что буду делать дальше, - Катин голос крепнет и в нем появляется странная решимость, - но ребенка я рожу. Я не совершу этот грех. Я не смогу, понимаешь? Я киваю ей, а внутри разливается восхищение. Восхищение ею. Моя девочка. Храбрая девочка.       Если я был бы на твоем месте, неизвестно, как бы я поступил… Вместо слов, просто обнимаю ее. - Ты будешь со мной? – Она снова поднимает на меня свои бездонные глаза, и я растворяюсь в них на несколько секунд. - Обещаю, - и наконец-то целую ее. По-настоящему за долгое время. Со всей страстью, на которую был способен. Мы впились друг в друга, как ненормальные. Как жаждущие путники в пустыне, увидевшие спасительный родник. Наверное, так и есть. Мы одни в этой чертовой пустыне, хотя вокруг нас ходят люди. Два дня спустя*       - Малыш, это твои носочки, - мечтательно шепчу я своему едва выпирающему животу и прячу подарок к себе в тумбочку. За эти несколько дней мне удалось выбраться еще раз в магазин и купить на свои карманные деньги несколько милых распашонок, а потом, тайком от всех, спрятать их в ту же тумбочку.       Не знаю, зачем я это делала. Наверное, почувствовала себя матерью. Все вечера я проводила с Интернетом, на форумах, где читала истории юных мам и их дальнейшую жизнь. Но это их истории… А я живу в своей.       Артем каждый день навещал меня и превратился в заботливого, вечного суетящегося мужа, с беспокойной улыбкой на губах. Он мог быть таким…семейным. В школе все было практически нормально. Практически. Все было ужасно.       Я с трудом проживала школьную неделю из-за токсикоза и головокружения, избегала уроки физкультуры и осмотры медсестры, ничего не понимала на занятиях и с трудом усваивала школьный материал.       Лера помогала мне во всем, за что я ей бесконечно благодарна. Сегодня был обычный, серый школьный день, не предвещавший ничего хорошего, особенно после того, как мы узнали, что нас ждет контрольная работа по математике.       Мы с Лерой зашли в кабинет и устроились на нашей излюбленной парте, попутно болтая о всякой ерунде.       Не знаю, как моей ситуации можно болтать о всякой ерунде, волнующей других девчонок.       Но меня до сих пор волновали эти до жути идиотские «проблемы» - отсутствие одежды, тройка по химии, строгие учителя.       Иногда все это казалось мне такой чепухой, по сравнению с моим положением, что становилось смешно. - Кать, а ты изменилась, - где-то над ухом раздался голос старосты нашего класса – вездесущей и всезнающей Риты. О Господи. Только бы не фыркнуть ей в лицо. Едва сдерживаю от закатывания глаз и натягиваю на лицо улыбку. - Ты того…поправилась что ли, - продолжает она дальше добивать меня. Я со злостью верчу карандаш в руке, не зная, что сказать. Сука.       Карандаш ломается, и в руках остаются два жалких обломка. Рита удивленно округляет глаза и испаряется. Беги, сплетница.       И вот обычное сорока пятиминутное жужжание за партами закончилось, и наступила большая перемена. - Только не говори, что ты не идешь со мной в столовую, - Лера одним движением запихала учебники в сумку, - я угощаю. - Когда я отказывалась от халявы? – Смеюсь я, и мы идем по направлению к столовой. Все, почти как раньше. ДО всего этого.       Я захожу в просторную школьную столовую, где уже толпятся не меньше пятидесяти – семидесяти человек. Мне становится плохо.       Тошнота и головокружение резко нападают на меня, и я едва не падаю, вовремя схватившись за Леру. - Что с тобой? – Испуганно шепчет подруга, а я замечаю, как на нас пялятся люди. - Не знаю, - с трудом выдавливаю я, и вдруг останавливаю на полуслове. Все дело в запахе. На всю столовую разнесся жуткий запах жареной рыбы. Противный, мерзкий, липкий и душный запах, поглощающий меня и всех остальных. Тошнота подступает к горлу. Нетнетнет.       Я закрываю рот одной рукой и выбегаю из ненавистной столовой, расталкивая школьников по пути. В след я услышала несколько удивленных возгласов, что вроде этих: - Что с ней? - Странная. - Может, это грипп? - Ее же не было на вчерашнем осмотре у медсестры!       Холодная вода в туалетной комнате приводит меня в чувство. Я могу дышать, но голова до сих пор кружится. Дверь скрипит, и кто-то входит в туалет. - О, Катя! – Противный голосок, почти не прикрывающий ехидство. – Я так и думала, что ты тут. - И я тебя рада видеть, Самойлова, - устало шепчу я и вытираю салфеткой мокрое лицо.       Рита подходит ближе, и я вижу в ее глазах…неприятный огонь. Почти инстинктивно пячусь от нее и пугаюсь. Сердце начинает биться чаще. А она медленно вставляют нож мне в сердце: - Кать, ты ведь беременна, правда? Только, кажется, я одна это заметила. И не смей отрицать. Воздуха не хватает, и беспомощно открываю рот, как вытащенная из воды рыба.       Чертова рыба. И сил не хватает отрицать это. Я вижу, Рита уже полностью уверена в своей правоте и рот ее победно кривится в усмешке. Да, чертова дрянь, ты победила. А время идет. Я таки не смогла ничего ответить. - Пф, я так и знала, - бросает она мне и выходит. Я присаживаюсь прямо на пол, уже мало думая о своих брюках. Все кончено. Они знают. Они все знают. Малыш, тебя может и не быть, из-за какой-то Риты Малыш, прости. - Тварь, - шепчу я, убирая прилипшие к лицу волосы. Я все сделаю, чтобы ты заткнулась.

***

      По сбивчивому Катиному монологу по телефону, я понял, что дела плохи.       Ее вычислила какая-то школьная сплетница, каких хватает в любой школе. - Скинь мне ее фото, - говорю Кате по телефону, - обещаю, она заткнется. - Артем? – Слышу Катино беспокойство, - ты же не будешь делать ничего…криминального? Я смеюсь в трубку, чтобы успокоить ее. Нет, ничего криминального, конечно. Просто задушу ее. Катя скидывает фото, и я внимательно запоминаю невзрачное лицо с веснушками. - Рита Самойлова…- Я не замечаю, как шепчу ее имя вслух, как какой-нибудь чертов маньяк. Осталось прилепить ее фото на стенку и воткнуть нож.       Седьмой урок вот-вот должен был закончиться, и я уже стоял неподалеку от школьного крыльца, в нетерпении притоптывая на месте – было холодно.       И вот в стенах школы прозвенел звонок и через несколько минут из дверей вылезла первая толпа семиклашек.       Я внимательно оглядывал каждую вышедшую девчонку, которые, кажется, воспринимали это за флирт. Самые смелые даже подмигивали мне, на что я непременно закатывал глаза..       И вот, когда рассеялась основная масса торопящихся школьников, грезящих о мамином борще, я увидел ее, медленно сходящую с крыльца. Девчонка рылась в телефоне, огромных размеров, который ей едва удавалось держать в руках,и попутно что-то показывала своим подружкам. Когда они подошли поближе, я услышал обрывки их разговора, состоящего преимущественно из хвастливых реплик Риты: - А это я в Париже. Да, вот у Эйфелевой башни, это классика. - А это в Милане. Да, а это на катере с дядей. Они поравнялись со мной, и сердце начало пропускать удары.       Я, как настоящий маньяк, медленно двинулся за своей жертвой, держась от нее на расстоянии.       Слава богу, малолетние идиотки оказались слишком глупыми, чтобы заподозрить меня в чем-то.       И вот, на повороте они расстались, предварительно чмокнувшись в обе щеки, отчего меня чуть не вывернуло, и Самойлова отправилась домой одна, бодро размахивая руками.       В мозгу что-то щелкнуло после того как я вспомнил дрожащий Катин голос «Она знает. Нам конец.» - Это мы еще посмотрим, кому конец, - шепчу я неизвестно кому и бросаюсь на Самойлову сзади, затыкая рот рукой.       Я чуть не сошел с ума, когда затащил ее за гараж, озираясь с испугом по сторонам, и отбиваясь от насмерть перепуганной школьницы. Черт, Артем, успокойся. Ты же не должен… Должен.       Я грубо разворачиваю девчонку к себе, и та открывает рот в удивлении. Она узнала меня. Черт, этого я не предполагал. Хватаю ее за горло и прижимаю к ржавой исписанной стене: - Хоть слово скажешь про Катю, задушу тебя и продам твое тело на органы, усекла? У меня есть связи, запомни это, малолетняя тварь! Она с шумом втягивает воздух, задыхаясь, но я не тороплюсь отпускать ее. - На колени, - голос от мороза охрип. - Ч-что? – переспрашивает она дрожащими губами так, что мне даже становится ее немного жаль. Но я не собираюсь ее отпускать вот так, не поиздевавшись.       С трудом она опускается на колени, а из глаз уже текут слезы. Я смотрю на подрагивающие губы и, вздохнув, достаю телефон: - Сделай милое лицо. Я тебя фотографирую, детка.       Она пытается возразить, но новый поток слез прерывает так и не начатую речь. Я несколько раз щелкаю телефоном, а потом равнодушно бросаю ей, уже уходя: - Вставай, беги домой. И только попробуй рассказать что-нибудь. Ты уже поняла, что с тобой будет. В самый раз.       Выхожу из зловонного гаражного тупика и с наслаждением втягиваю морозный свежий воздух.       Роюсь в кармане и нахожу пачку сигарет. Затягиваюсь, выпускаю колечки дыма в воздух. А сигарета в руках предательски трясется. Мда, ну и псих же ты стал, Артемыч. Ради нее я стану и не таким.

Ради нее смогу убить. Точнее, ради них двоих.