Пролистывая назад

      – А ты не охренел ли?! – рявкнул я, сжимая зубы и поднимая руки вверх, – Что тебе вообще от меня надо? Какого черта ты то спасаешь меня, то преследуешь, а теперь вообще оружием угрожаешь! – я очень медленно начал подниматься и, в конце концов, выпрямившись, повернулся к лже-Саймону лицом.       – Я все объясню, – спокойно ответил он тем же виноватым тоном, – Сейчас я не могу вернуться в особняк, как и ты. Иначе у меня были б доказательства, чтобы ты мне поверил. Пока что я ничего не скажу. Я... я выведу тебя к железной дороге, а ты иди к станции, там сядь на поезд и едь в город. Там ты поймёшь все.       – Не в моем положении это требовать, – говоря, я внимательно следил за его руками, – Но, может возьмешь и скажешь напрямую, что тебе надо от меня и зачем вообще весь этот спектакль?       – Это трудно объяснить, – уклончиво ответил лже-Саймон, не заметив моего пристального взгляда, – Но мне ты нужен живым. Только не сопротивляй... – Договорить он не успел, я боком рванул к нему и, оказавшись почти вплотную, ударил по руке с пистолетом, стукнул головой по его лицу и, оттолкнув, кинулся вниз, подхватывая пистолет, а секундой спустя направил дуло в лицо демону.       – Ни с места! – рявкнул я, отступая назад и держа "Глокк" двумя руками. – Один шаг – и я стреляю!       Я видел, как его рот приоткрылся он замер в том же положении, что и был. Через мушку я видел нижнюю половину его лица, слегка подрагивающий рот. Чем-то он отличался от того, каким я видел его раньше. Я не мог понять, что не так, но, видя в этом ловушку, внимательно наблюдал за его движениями. Он замер стоя, с полусогнутыми расставленными ногами и выставив вперед руки.       – Медленно поднимаешь руки вверх и садишься, – приказал я, – Медленно.       Он подчинился. Подняв вверх ладони в перчатках и, сначала опустившись на одно колено, поджал под себя вторую ногу и затем только, подогнув под себя вторую ногу, раздвинул колени и снова замер, сидя на корточках.       – Нормально сядь, задницей на землю.       Он, чуть быстрее, но все равно очень медленно, оперся рукой в гравий, слегка скривившись, и только затем, вытянув ноги, снова поднял обе руки повыше.       – А теперь, – я сделал к нему шаг, продолжая целиться ему туда, где должна была быть переносица. – Откинь капюшон. Руки! – пришлось прикрикнуть, когда он потянулся одной рукой к своей голове, и он, едва заметно вздрогнув – это я смог понять, только продолжая напряженно наблюдать за ним, – снова принял предыдущую позицию. Он запрокинул голову, и капюшон неспешно сполз с его головы, а затем он снова посмотрел на меня. Я видел его лицо через мушку, и в первую секунду мне захотелось убрать оружие. Если бы я не знал, что было совсем недавно, буквально только что, и что было часы назад, которые теперь казались вечностью, я бы поверил своему первому порыву и убрал "Глокк".       Подавив эмоции, я максимально холодно посмотрел в живые, напряженно-растерянные, едва видимые во мраке, который рассеивал только фонарь на воротах, глаза. Серо-карие, как и у Саймона.       "Я зря считал его своей копией, говорилось в блокноте". Или как там?       Лже-Саймон несколько раз моргнул под моим сверлящим взглядом, а затем опустил глаза.       – Расскажи, – хрипло потребовал я, – Что происходит? Без всяких недоговорок и уверток, без всяких, мать твою, алегорий. Что случилось?       – Ты мне не поверишь, – упавшим голосом ответил он, покачивая головой, – Но... Я попытаюсь объяснить, как я это понимаю. Как я вижу. Ты ведь не задумываешься, сколько ты живешь? Ты ведь не помнишь, как ты рождался, совсем маленьким – тоже. Может быть, ты был усыновлен сразу после рождения. Даже схожесть с родителями не доказательство обратного – они могут быть по крови тебе дядей-тетей, а про настоящих они тебе ничего не скажут. Я не утверждаю, что так и есть, я просто говорю, что ты не можешь даже этого знать наверняка. Самые ранние воспоминания у нас – не раньше трех лет. Потом мы начинаем помнить многое уже с четырех-пяти. Если мы чего-то не помним, это разве не значит, что мы не можем утверждать, что это действительно было? Знаешь, по сути, мы даже не можем быть уверенными в своем рождении.       – Ты к чему вообще это говоришь? – подозрительно перебил его я, – Не пускай мы пыль в глаза.       – К тому, что я до не так уж и давнего времени был уверен, что я рождался. Что у меня было детство и прочее. У меня... у меня даже были воспоминания, но они фальшивые. Они не мои. Но они у меня были. Даже помня детство, я не знал, что у меня его не было. Я вообще никогда не был ребенком. У меня нет родителей. Только тот, кто меня создал. По образу и подобию, как Бог, понимаешь? Как Бог... – он замолчал, опустив голову. Прошло секунды две, и я снова потребовал ответа на мой вопрос, что здесь происходит.       – Мы в творении Господнем, – секундная пауза, – Тот, кого ты знаешь как Саймона Хенрикссона, создал не только свою копию. Он создал копию всего, что его окружает. Всего, что было внутри него. То, что делала его им и никем другим. Ведь то, что окружает тебя, творит тебя. Твои мысли, образы, подобно броуновскому движению, роятся в твоей голове, создавая тебя. Каждое незначительное событие создаёт тебя. Каждая мысль. Каждое слово, сказанное или несказанное. Не поэтому ли каждый человек уникален? Что он вечно изменяется и стремится к некой конечной форме, возможно, к идеалу, будучи изменённым ежесекундно?       Ни времени, ни настроения задумываться над его словами у меня не было никакого желания, хотя чувствовал, что есть что обдумать.       – Это все, конечно, просто прелестно, - перебил я его, – Но какое это имеет отношение к моему вопросу? Кроме самого начала, я никакой связи не увидел.       – А она есть, – он вскинул голову, – Мы внутри того, что когда-то было Саймоном. Его мысли, его чувства, намерения, образы, болезнь – мы оказались во всем этом. Это вне времени и пространства обычного мира. Это – просто то, как он воспринимал мир. Не то, что он видел, а как чувствовал его, чем ему казался. Ты ждешь утра, да? А его не будет. Не будет, пока ты не поменяешь что-то. Мир уже изменился с тех пор, как ты здесь оказался. Точнее, вы четверо. Я понятия не имею, как. Пока что. Даже догадок нет. Но вы тут, причем если ты еще мог быть копией, то остальные – нет. Саймон не знал их. И я не знал, потому что он не знал. Но ведь они реальны, так? Значит, что-то случилось. В том, что извне, в том, что ты называешь реальностью – Саймон ведь умер, так?       – Не говори, будто не знал этого.       – Не знал, – с почти детской честностью ответил лже-Саймон, – Но догадывался. Все... Все будто ожило и зажило по-другому. Это все вокруг – это Саймон. То, чем он был, повторюсь. Это он. Ты его ищешь? А это он. Вот он, – он чуть подогнул ногу, кивая на нее подбородком, а затем выпрямил ее, пяткой соскребая часть грунта, – Видишь? Это тоже он. Посмотри на него. Это он. Это он, веришь? Веришь? Ты чувствуешь, да?!       – Тихо! – рявкнул я, прищуриваясь, – Разорался тут...       Внезапно он замер, смотря на меня пустыми глазами. Какую-то секунду я всматривался в его остекленевшие, ничего не отражавшие зрачки, а затем он внезапно кинулся в сторону; пуля пролетела возле его головы, он вскочил на ноги и внезапно исчез, стоило мне моргнуть. Я отскочил в сторону, оглядываясь и ожидая атаки. Лже-Саймон как сквозь землю провалился. На какую-то секунду ноги подкосились, в глазах потемнело, но буквально секунду спустя отпустило.       Я видел дорогу передо мной и ветки деревьев, выхваченные из мрака будто бы кусками, нелепыми и броскими мазками художника. Яркими, живыми, резко контрастирующими с окружавшей вокруг смертельной мрачностью. Они двигались, переливались, дергались, эти мазки, эти вспышки пламени. Пламени. Да. Позади меня что-то горело. Для осознания этого факта мне потребовалось около секунды, а дальше уже я кинулся вперед и только потом обернулся, чтобы увидеть бушующее, трепещущее и, казалось, готовое вот-вот кинуться на меня пламя, охватывающее сухое дерево, перевесившееся через забор особняка. Лес сухой, давно не было дождя, ветра тоже нет, если не начать спасаться прямо сейчас, то я просто окажусь замурованным в стенах огня...       Я кинулся вперед, стараясь не сбить дыхание. Теперь я мог различить каждый камешек на дороге – все стало до того четким и ясным. На это нет времени. Надо бежать, надо просто бежать.

***

      Кажется, в какой-то момент реальность пошатнулась и свернулась. Паника не дала мне это понять, и я понял, что что-то идет не так только тогда, когда без сил упал на колени, впиваясь ладонями в сухую хвою. Сердце колотилось где-то в горле, мне с трудом удавалось выровнять дыхание. Оглянувшись через плечо, я не увидел даже намека на зарево. Может быть, я куда-то свернул и оказался не там, куда изначально бежал? Еще не находя в себе сил подняться, я завертел головой и кроме неба, светлее бездонного мрака леса буквально на пару тонов, я ничего не смог разглядеть. Я вообще еще рядом с городом? Или нахожусь совсем неизвестно где, где, возможно, не ступала нога человека со времен каменного века? Холодный ужас заставил меня замереть, и я несколько секунд рассматривал темно-темно серое небо, пытаясь собраться с мыслями и заставить себя успокоиться. В голове невольно всплыл диалог с лже-Саймоном. Он говорил, что это все, все вокруг – это и есть Саймон. Тогда что значат мои видения? Откуда это все? Очередной обман? С чьей стороны – лже-Саймона или моего разума?       Ответов не было. Тихо вздохнув, я смог заставить себя провести рукой по лицу, чтобы успокоиться. Все будет хорошо. Да. Нет. Я вру. Вру самому себе, чтобы не смотреть в глаза правде и иметь хотя бы призрак надежды. В моем смятенном, полном вопросов без ответов разуме появился проблеск идеи.       – Саймон, – почти одними губами обратился я, – Если этот хрен не соврал, и ты – действительно то, что все вокруг, то... Не убивай меня, хорошо? Ни меня, ни остальных – Алекса, Стефана, Джеймса... Хорошо?       Мой голос звучал больше в моем голове – сомневаюсь, что с моих уст слетел хоть один звук, – но когда я замолчал, мне казалось, что вся бездонная темнота вокруг прислушивается ко мне и вглядывается в меня, а я не мог разглядеть лика своей гибели. С трудом подавив панику, приподнялся, а затем выпрямился, упершись головой в тонкие ветки дерева. Я вроде один... Или таки нет? Ощущение опасности, смешанное с острым, парализующим чувством одиночества... Меня охватила знакомая апатия. Будущего нет, надежды нет, это всего лишь бессмысленные телодвижения и нервотрепка, та девушка была права, это конец...       Нет.       Нет, нет, нет...       Это не может быть правдой. Нет. Я не хочу в это верить. Не хочу и не буду. Это ложь. Я не хочу идти на поводу у лжи. Я сам найду истину. У меня есть эта долбанная книга, даже лже-Саймон что-то там говорить пытается, хоть я никак не пойму, к чему он клонит...       Когда позади меня вспыхнул свет, я резко вздрогнул и обернулся, чуть не потеряв равновесие; раздался знакомый смех, я заслонил лицо рукой, пятясь и пытаясь понять, кто стоит передо мной.       – Хватит мне в лицо светить! – прикрикнул я, нащупывая пистолет. В следующий миг луч скользнул вниз, и я смог открыть глаза. Несколько секунд я смотрел в это лицо, и только потом до меня дошло, кто это – та самая девушка, с которой я разговаривал непонятно в каком месте.       – Ты!.. – вырвалось у меня, но договорить она мне не дала. Не успев даже оказаться в моих руках, пистолет отлетел куда-то в темноту. Я хотел недовольно воскликнуть, но резкий удар в грудь откинул меня назад и я упал на землю, ударившись головой; в глазах потемнело, не мог подняться. Попытка приподняться на локтях была грубо прервана холодной и будто гранитной туфлей на небольшой каблуке, которая уперлась мне в грудь и придавила к земле. Силы быстро покидали меня, я зажмурился, про себя матерясь. Что ей от меня надо?       – Эй, что ты задумала?! – я попытался найти опору ногами или хотя бы руками, чтоб выскользнуть из-под ее ноги. Мой взгляд на мгновение устремился вверх и я увидел, как она светит фонариком себе в лицо, смотря при этом на меня неестественно расширившимися глазами и ухмыляясь. Мой разум, и так помутненный происходящим, начал рисовать совсем странные картины, и в ее лице, словно сквозь кальку или голограмму, я увидел лицо Греты. Моей Греты. Моей.       Не отдавая уже отчета происходящему, я замер, уставившись на неи и тяжело дыша через рот. Я безвольно шевелил губами, повторяя ее имя, не слыша даже собственного голоса.       Она улыбнулась и убрала ногу с моей груди, но я даже не пытался подняться. Я был будто заворожен, скован неощутимыми цепями или тупо накачан каким-то наркотиком. Не могу сказать точно, на что это было похоже, единственное, что я знал наверняка – я не хотел сопротивляться происходящему. Грета. Моя Грета, моя любимая Грета. Все будет хорошо, так?       Она опустилась на одно колено. Грета никогда не носила таких платьев – светлых, почти нежных оттенков, будто воздушных, но в то же время в чем-то искусственных. Она никогда не заплетала волосы в "ракушку". Она всегда носила джинсы, распускала волосы, могла выбрить виски, единственная обувь на заметном каблуке, и то, плоском и квадратном, – это ее зимние сапоги. Но сейчас передо мной была она, даже несмотря на то, что я ни разу не видел ее такой.       Грета уперлась руками в мои плечи и резко наклонилась к моему лицу. На мгновение я ощутил какой-то тревожный запах, а затем зажмурился, чувствуя нарастающую тревогу, перебиваемую трепещущим блаженством. Прямо противоположные эмоции. Она наконец-то поцеловала меня – ее дыхание оказалось холодным, но мне казалось это неважным. Мне все казалось неважным. Нет ничего стоящего кроме того, что Грета была здесь, со мной. Что может быть существенней? Что – важнее?       Я зажмурился сильнее, чувствуя, как постепенно перестаю понимать происходящее. Это сон, это какой-то вязкий, дурной сон, уволакивающий меня куда-то вниз... Сон ли? Дурной ли? Здесь Грета... Разве ее присутствие не делает все лучше?       Я слегка подался вперед и ответил ей, пытаясь поднять руки, чтобы обнять ее, но не мог пошевелить даже руками. Она снова прижала меня к земле, продолжая целовать; ее язык проскользнул между моих губ, отчего я вздрогнул. Она отстранилась и засмеялась, продолжая держать меня. В этот момент голову пронзила одна-единственная мысль: откуда здесь Грета?       – Эй, – с трудом выдавил я, – Ты... Ты как здесь оказалась?       – К тебе пришла, – беспечно ответила она, – Соскучилась, мой Джаред, – она наклонилась снова, намереваясь еще раз поцеловать, но я протестующе сжал губы и отвернул голову.       – Джаред?..       – Я будто пьян, – начал я вслух, не будучи уверен, что обращаюсь к ней, – Я с трудом понимаю, что происходит. П-пожалуйста, дай мне придти в себя.       – Ты не рад меня видеть? – она нахмурилась, подаваясь ко мне ближе.       – Рад, я просто... опустошен. Выпит до дна. Грета, подожди хотя бы пару минут...       Это не она.       Не моя любимая, родная и единственная Грета. Это жалкий, картонный и дешевый суррогат. Как я повелся? Как?! Обида сковало мое горло, я скривился, не в силах выразить свои чувства. Мое тело было будто парализовано, я не мог даже шевельнуть пальцем, не то что встать. Мое сознание постепенно прояснялось, но слабость никуда не уходила. Лицо, такое дорогое мне лицо, продолжало маячить передо мной, слегка туманя мысли, но в целом, магия перестала действовать на меня. Я сжал зубы, стараясь не обращать внимания на обеспокоенно-встревоженное лицо лже-Греты. Лже-Грета, лже-Саймон... Одна ложь, одни подделки.       Как и этот мир. Подделка, фальшивка. Ненавижу это. Для чего эти иллюзии? Чтобы я заменил ими оригиналы? Нет. Нет. Нетнетнетнетнетнетнетнетнетнет       – Нет! – вырвалось у меня против моей воли. Я закрыл глаза, виски заныли, я не мог вдохнуть. Когда я секундой спустя открыл глаза, то невольно снова зажмурился от света фонаря, а затем только смог раскрыть глаза и попытаться сесть. Я лежал возле стены какого-то здания, в ушах подвывал ветер. Мне казалось, что я промерз до костей. "Лишь бы не заболеть, это будет самое хуевое в происходящем"       Я с трудом перевернулся со спины сначала на бок, а затем растянулся на животе, подрагивая от холода. С трудом заставив себя опереться на руки и подняться на локтях, огляделся. Это... это станция? Как я, вашу мать, здесь оказался?! То горящий особняк, то тот кусок леса, будто вообще оторванный от остальной реальности с тем... с той сущностью, принявшей облик Греты. Я, может быть, сплю? Тогда как проснуться? Как избавиться от этого кошмара? Умереть здесь?... Нет. Нет, нет! Ни за что. Это ловушка, чтобы я погиб. Погиб реально.       Придерживаясь за почти ледяную на ощупь стену, я поднялся. Руки по запястья будто погрузились в лед, я едва шевелил пальцами, потому, выпрямившись, поспешно засунул их в карманы. Помогало это мало. Стараясь выкинуть из головы лицо Греты, бледное и обеспокоенное, я поспешно направился вокруг здания, ища дверь. Найдя ее, я тут же заскочил внутрь, подрагивая от холода и вглядываясь в темноту. Только сейчас я додумался достать пистолет, но слава Богу, кроме меня, судя по всему, никого в помещении и не было. Я, двигаясь вдоль стены, оглядываясь, пытаясь охватить глазами темные углы, начал приближаться к стойке, где стояла касса. Не хотелось воровать, но деньги, как и какая-нибудь еда, может пригодиться...       Я услышал щелчок и прежде, чем понял, что к чему, развернулся, поднимая пистолет. Передо мной стоял тот самый непонятный доктор, в белом, уже порядком порвавшемся и испачкавшемся халате и противогазе на лице. Он направлял на меня револьвер. Мы оба замерли, и я чувствовал, как сверлит меня взглядом, точно так же, как я – его.       – Стоять! – рявкнул я, целясь ему в лицо, – Ты... Ты расскажешь, что тут происходит, а?!       – Ты на его стороне, – быстро пробормотал доктор, отступая назад, но не опуская пистолета, – Ты опасен. Ты одной с ним сути.       – Что ты вообще несешь?! – громко спросил я, – Ублюдок херов, давай, давай! Доктор, да? Сам себе голову полечи, сначала. На чей я стороне, а?       Я уже не понимал, какого черта я сорвался, но я продолжал кричать, чувствуя, как краснеет мое лицо, как опять туманится рассудок – на этот раз, от безосновательной ярости. В голвое смешалось все: труп г-жи Хенрикссон, лже-Саймон, лже-Грета, Стефан, Алекс, Джеймс, Грета, этот доктор, этот мир, этот гребанный город...       Лже-Саймона я увидел слишком поздно. Он оказался сбоку от нас и, прицелившись в доктора, почему-то и не пытавшегося меня атаковать, и выстрелил ему в голову.       – Ты охуел?! – заорал я громче прежнего, чувствуя, что могу сорвать голос. Вид крови, труп, упавший к моим ногам, неестественно выпучившиеся глаза, слетевший противогаз, розовое, похожее на побитые куски арбуза, наполнение головы... На какой-то момент я будто выпал из реальности. Последнее, что застыло в моей памяти, как отпечаток подошвы – в незастывшем бетоне, был лже-Саймон, опускавший дробовик.       Пришел в себя я, сидя на полу возле кассовой стойки, дрожа и чувствуя жар, растекающийся по всему телу. Труп все так же был в центре зала. Мой взгляд упал вниз, и я увидел, что сжимая в руках оружие этого монстра. Неужели он хочет, чтобы я поверил, что убийца – это я?       Мразь. Чего он вообще добивается?