Про то, как Черт Козаку шкодил

Сирко уж и сам не помнил, когда у него те видения чудные начались. По началу – смутные, они приобрели силу и яркость, где-то к тому времени, как он в отрочество вошел. И чего там только не было. Опосля, даже самые пропащие девки гулящие, с которыми характерник по молодости знался, казались невинными послушницами из самой Киево-Печерской Лавры. Вот и приходилось таиться, то и дело, сдерживая себя. Но то бабы, и совсем другое дело – нечисть, что сейчас так забавно пыхтела обижено под боком. - А ты приятно пахнешь, - решив подразнить загнанного в угол черта, шепнул Сирко, щекоча дыханием шею рогатого. Тот и правда, вопреки ожиданиям, пах древесным костром, а не серою и трупными миазмами, как попы брешут. – Интересно, а на вкус, ты каков будешь? - для большей убедительности, характерник еще и облизнулся плотоядно. - Пусти, шальной! – взвыл на то испугано черт. – Чтоб тебя мои родичи в гиене огненной век во все щели драли!! - Групповуха? Да еще и в извращенной форме? Нет уж, мне такого добра не надо, - отказался козак, снова вгоняя собеседника в ступор непонятными словами. Нет, по отдельности они, вроде, понятными были, но в предложение почему-то упорно не вязались. - Ась? – уже ставшее привычным. - Говорю, что мне и тебя с лихвой хватит. Пользуясь частичной недееспособностью противника, Сирко к тому времени уже снял с черта жилет, мехом подбитый и сейчас “воевал” с замысловатым узлом на тканом поясе. На некоторое время в хате воцарилось тишина. Козак был занят поясом, а черт – наблюдал за непонятными действиями противника. - Ты чего творишь? – только когда его лицом к стенке повернули, додумался полюбопытствовать рогатый. - Тебя раздеваю. Надо ж рассмотреть, что мне за добро в руки попало. Да ты не боись. Я только пощупаю тебя маленько, да на вкус местами попробую… - Чего!?? – взвыв так, что у попа местного, решившего горилки перед обедней пригубить, чарка в руках хрустальная лопнула, черт ломанулся к очагу – единственному не запечатанному выходу, да только разве убежишь от козака в азарт вошедшего? Кинувшись наперерез, Сирко оттеснил противника в противоположную часть горницы, где, особо не церемонясь, прижал к сундуку. Но и черт так просто сдаваться не собирался. Больно лягнувшись, он серым комочком перекатился к лавке, и уже оттуда предпринял очередную попытку добраться до спасительного дымохода. Но его снова перехватили. Взъерошенным да запыхавшимся, с выбившейся наружу от возни сорочкой достался он характернику. Ну как такого под себя не подмять? Сирко и подмял, прижав черта к столу, а сам сверху навалился. Бесцеремонно лапая при этом все, что под руку попадется. То по груди проведет, соски теребя да живот оглаживая, то по бокам - слегка щекоча. А то и, ворот отведя, коснется губами у основания шеи. Осмелев, козак даже запустил руку под послабленный пояс. Чем окончательно взбеленил нехристь, ибо такого глумления над собой рогатый уже стерпеть был не в силах. Наплевав на предупреждения ведьмы, что зельем его оборотным снабдила, перекинулся тот в свою истинную форму, став меньше ростом, но в разы шустрее, и, выпрыгнув из шаровар, за которые его Сирко удерживал, кинулся прочь. Теперь даже характернику за ним было не поспеть. Сирко и не поспел, зато настигла беглеца горсть соли вдогонку брошенная, а как настигла – так и застрял он головой в печке, а голой задницей наружу. Но не от созерцания аппетитных полушарий у козака дыхание сбылось, а от маленького козлиного хвостика аккурат над ними. - Няя!!! Прелесть-то какая, - сам себя пугая, выдал Сирко, и тут же кинулся эту самую прелесть щупать… …в сознание характерник пришел часа через два, радуясь тому, что когда черт, в боевую форму обернувшись, лягнул копытом, его на стену отбросило, а не на сундук с углами острыми, железом оббитыми или к выходу, где оружие хранилось. Тогда б одними ушибами он точно не отделался. А козаки на Сечи с того дня еще долго смеялись, вспоминая, как перепуганного новенького в одной сорочке с дымаря снимали, а тот все трясся что лист осиновый и не мог толком объяснить как на крыше оказался. Правда веселились хлопцы не долго, ибо пришла вскоре по Сечи хворь лютая, от которой никому спаса не было…