Про то, как Черт Козаку шкодил

Нечестью разной по виду и силе испокон веков полнились земли славянские. Будь то леший – шаловливый да темный аль домовой - безвредный. А меж них, - более всего люду крещеному следует опасаться ведьминого племени. Ибо отдав свое тело распутное в утеху нечистому, получала хитрая баба взамен силу великую. Но отнюдь не для дел праведных, а для вреда извечного. То на скотину хворь да порчу наведет, забавы ради, а то и мужа примерного из семьи уведет, прелестями срамными искусив. Во главе же сего племени стоит Старшая Ведьма – коею выбирают не за глазки красивые да уста медовые, а за силу великую и ум острый. Ибо по иному не удержать в узде бабье полчище! Обладала перечисленными качествами и Мокошь - нынешняя главенствующая ведьма. Имея силу от рождения великую, она еще девчушкой молодой сей пост заняла, и с той поры вот уже который год правила не только силой, но и по уму. Имея вид строгий… - Ох, сил моих нету!! – забывшись, главенствующая ведьма покатилась со смеху, пугая ночных птиц звонким хохотом. И так уже пол ночи. Нет, время от времени ведьма все же вспоминала о том, кто она есть, и горделиво приосанившись, да сведя сурово брови сурьмой выкрашенные, Мокошь внимательнейшим образом внимала просьбе столь важного гостя как сам черт… Ровно до той поры, пока рогатенький очередную каверзу не ляпнет. На что гость тут же пристыженно умолкал, да принимался губки пухленькие обижено дуть. Впрочем, обида та легко лечилась очередным пряником медовым иль горстью семечек. Вот и на сей раз, – отсмеявшись да умилостивив обиженно сопящего собеседника бубликом, - Мокошь продолжила расспросы: - А дальше-то чего было? Не томи, рогатенький, помру ведь от любопытства!!! - Злая ты! – на сей раз сильно обиделся черт на собеседницу. – Все тебе веселье да хихоньки! А у меня, меж тем, горе!!! - Вот и не отмалчивайся, да не мямли как дите малое. Все как есть говори. - Я и говорю! А ежели б еще, некоторые, смехом лошадиным речь мою не перебивали - уже б и досказал! - Ну, прости, рогатенький, - невинно глазками хлопая, ведьма протянула черту леденец на палочке. – Так чего, говоришь, там дальше-то было? - Чаво да чаво, - ехидно передразнил тот ведьму, но леденец принял. – Много чего, но конкретно – ничего! Как облапал меня козак за грудь – велел исподнее снять. - А ты? – от любопытства по-детски ерзая, Мокошь то и дело подгоняла собеседника. - А я - дурак и повелся. Все как сказано было сделал. - А он? - А он меня, со спины обнявши, спереди – бесстыдно облапал! – на одном духу выдал черт, при этом благоразумно не став в подробности вдаваться. Высказался – и умолк надолго вспоминая о том, как щекотало шею ровное дыхание козака. Как дразнила соски возбужденные ткань сорочки характерника из полотна грубого, когда тот рукой двигал. И как сладко было чувствовать, загрубевшие от сабли, но, меж тем, такие ласковые ладони на чреслах своих. Даже масла ароматные не пожалел на него, вражина!! Щедро и свои руки умастил, и суть черта мужскую, да отведя плоть крайнюю, аккуратно стал головку ему ласкать. То - меж пальцев разотрет, то – ладонью по кругу погладит. А как у нечисти встал – организм-то молодой – охальник и вовсе, стыд потеряв, стал ему надрачивать, скользя по стволу вверх-вниз да яички упругие другой перебирая. После ж того, как черт ласками изнеженный, семя излил – наказал характерник ему одеваться, а сам, с умным видом, стал что-то писать. Хмурясь при этом сильно, да все с книгами мудреными сверяясь. - Грамоте обучен? - строго спросил Сирко, когда черт, себя в порядок приведя, встал перед ним, боясь от волнения лишний вздох сделать. - Да. - Тогда сам и читай! С этими словами рогатому вручили грамотку, где почерком размашистым было следующее написано: “В год такой-то от Рождества Христова. В день будничный, мною – вольным козаком-характерником Сирком, был осмотрен черт, побратимами прозванный – Черныш. И по сему, положа руку на сердце, могу сказать следующее: Особь сия, возрасту половозрелого, лику пригожего и харизмы милой, имеет здоровье отменное и тело с кожей бархатной, как персик заморский, что зреет лишь на берегах стран дальних, солнцем целый год обласканных, и чувствительной, как у лучших наложниц хана татарского, чтоб тот оплешивел и силу мужскую потерял, так потомством и не обзаведясь. Но то я хану желаю, а черту Чернышу – советую: Не ерепениться более, а, за ум взявшись, со мной примириться и позволить любить себя так, как любит голубь свою голубку. Со своей же стороны обещаю более не обижать его. Холить и лелеять, в меру балуя, и быть верным аки волк лесной!” А внизу, видно на тот случай если черт окажется грамоте не обучен Сирко, весьма правдиво намалевал себя и черта в разных позах, непотребствами всякими занимающихся. И ежели писанину рогатый еще смог стерпеть, то рисунки – нет. Особо ж его взбеленил тот, на котором козак, аки кобель к нему сзади пристроился. Кинув в обидчика наотмашь сгусток пламени адова, черт покинул хату с высоко поднятой головой. А выйдя за порог – сразу к ведьме верховной подался за советом. - Ну, так что? Поможешь? – теперь уже его черед был собеседнице глазки щенячьи строить. - Уж куда я денусь. Но сама за это не возьмусь – слишком уж отношения у вас запутанные. Здесь ЕЁ совет нужен! Так что через три дня на Лысую гору за ответом приходи…