Губами, пересохшими от жажды

Первые две ночи на площади Гриммо, 12 Гарри провел в комнате Сириуса, а после спустился к ней, бросив смущённое и неловкое: «Ты не против?». И Джинни не была против: ей казалось, что с ним ей будет спокойней. Но не было. Она толком не спала несколько дней. Стоило ей закрыть глаза, как она видела кровавое месиво вместо руки Малфоя, чувствовала стальные пальцы на своих бедрах и разрывающую промежность боль. Видела Тома с оскалом на губах, ослепительную зеленую вспышку, и все эти видения раз за разом взрывались стаей летучих мышей, выдергивающих ее из полудремы, куда она то и дело проваливаясь, падая с ног от изнеможения. Неважно день был или ночь, Джинни ложилась, закрывала глаза и оказывалась в кошмаре, что неизменно приходил к ней вместо сна. Одно время она попыталась было принимать снотворные зелья, что вытребовала у Кричера, но стало только хуже: и теперь она не могла самостоятельно очнуться от кошмара, переживая его вновь и вновь, до тех пор, пока Гарри не будил ее Энервейном. Чужая палочка не слушалась его, и заклинание выходило резким, болезненным: ее словно сталкивали в ледяную воду. Гарри это понимал, и поэтому почти все время проводил на чердаке, стараясь приручить эту злосчастную палочку. И Джинни только оставалось догадываться, сколько моральных усилий он, должно быть, прилагал для того, чтобы просто взять ее в руку. Она убила его родителей. Седрика. Искалечила Малфоя. Но нет, не палочка – Том. В эти моменты, когда Гарри был занят делом, она бесцельно слонялась по дому, заглядывая во все комнаты, сама не понимая, что хочет там обнаружить, но пытаясь хоть чем-то занять себя. Во всех помещениях царил порядок, ничто не говорило о том, что дом покинули в спешке. Радость покинула дом на площади Гриммо, 12 должно быть еще в далеком 1975, когда Сириус собрал свои вещи и ушел из родительского дома. Или несколькими годами позднее, когда бесследно исчез младший сын четы Блеков, Регулус. Не стало здесь радостнее и с их приходом. Тяжелая атмосфера дома, со всеми его портретами серьезных и мрачных представителей благороднейшего и древнейшего рода, старой потертой мебелью, отрезанными головами эльфов, висевшими в коридоре, со скудным газовым освещением не способным пробраться в темные углы, давила на плечи. И мало-помалу Джинни и Гарри погружались в пучину отчаяния и беспробудной тоски. Хотя и поначалу они еще старались держаться, дом угнетал и растаптывал их в пыль. Гарри все реже поднимался на чердак и постоянно торчал у окна в столовой, непременно подскакивая, когда ему казалось, что кто-то направляется к дому, но тут же разочарованно опускаясь на стул. В кладовой Джинни обнаружила солидный запас разнообразных продуктов, и именно его она приводила в доказательство того, что рано или поздно сюда должен вернуться кто-то из Ордена, когда настроение Гарри падало, и он начинал бубнить, что дом заброшен. Но ожидание затягивалось, дни сменялись ночами, но по-прежнему никто не приходил. И это пугало. Это пугало до чертиков. Никто не приходил и не спасал Драко, тогда как она сама оказалось это сделать просто не в состоянии. Кричер сделался его бессменной нянькой, да даже Гарри, – Гарри, чьим врагом он являлся все годы, навещал Малфоя, а она же ни разу, ни разу, не переступила порог его спальни. Но – Мерлин! – сколько часов она проторчала по обратную сторону двери, прислушиваясь к звукам, замерев от ожидания. Гарри и Кричер сообщали ей новости. Верней даже новость, неизменно одну и ту же: он не очнулся. Дни все шли и шли, и если раньше Джинни думала, что она уже прознала все степени безнадежности, но то, что сейчас творилось в доме на площади Гриммо, 12 затмевало их все. Постоянное ожидание членов ордена, въевшаяся в нее тревога за Драко, беспокойство за Рона и Гермиону, воспоминание о том ужасе, что подверг их Том, сводили ее с ума. Ей казалось, что разум медленно отступает от нее, что это все ненастоящее, всего лишь иллюзия, что она оказалась в бесконечном водовороте кошмаров: пробуждалась из одного – прошлого – и попадала в другой – действующий. И все они были настоящие, которые она уже пережила, но дурацкое чувство что она спит, не покидала ее. Или ей хотелось верить, что она спит, потому что так было бы проще, ведь реальность не могла быть столь ужасной. Она силилась проснуться – щипала себя за руки украдкой, но знала что это не сон, нечто похожее творилось с ней и после смерти Невилла. И вскоре уже что она, что Гарри были похожи на приведения. Джинни уже потеряла счет времени и не понимала, когда они перестали искать общество друг друга, поодиночке слоняясь по дому, прячась в укромных уголках. Сама она не видела смысла в словах, мечтая лишь о покое, а Гарри как заезженная пластинка, то все твердил, что надо каким то образом добраться до Рона и Гермионы, то вопрошал у нее где члены ордена, то порывался отправить Кричера то в Албанию, то на поиски Люпина, или же Грюма, или сразу Дамблдора и привести его, их, всех прямо сюда. Но обрывал сам себя. Он еще помнил, что натворил Кричер два года назад, когда из-за его слов погиб Сириус, и не доверял домовику, боясь что тот, не смотря на все свое кажущееся послушание, отправится прямиком к "мисс Белле". А потом он перестал говорить и это, так и не дождавшись от нее ответа. Джинни тоже не хотела выпускать домовика из дома, но руководствовалась она совсем другими причинами. Как бы она не относилась к Кричеру, она не могла отрицать того как много он сделал для Малфоя, что именно его усилиями Драко был все еще жив. Она тоже старалась как могла: стирала белье, готовила, помогала Кричеру в варке кровеостанавливающих и обезболивающих зельев, перетряхнула все книги в этом доме, пытаясь найти заклинание. Но это было такой мелочью, что ничего не стоило. Она не поила его зельями, не кормила его, не обрабатывала рану, не обмывала его, не переодевала, не переворачивала, не меняла постель, не прикасалась к нему, не видела его. И чувство вины горой покоилось на ее плечах. Стоило ей только взяться за ручку двери, как оно обрушивалось на нее всем своим исполинским весом, буквально размазывая ее по полу. У Джинни не было сил бороться с ним, и она позорно убегала, думая что завтра у нее получится. Но наступало завтра и ничего не менялось, лишь ее ноша становилась все тяжёлей, и она уходила – улепетывала со всех ног, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту от напряжения, вины и страха. Джинни спустилась на кухню, что сейчас больше походила на смесь прачечной и лаборатории. Пригнувшись, она проскользнула под простынями, которыми была увешана вся веревка, протянутая по помещению. Со слов Гарри, в последние дни приступы у Малфоя случались все чаще, кожа никак не хотела нарастать, и едва Драко разбивали судороги, как она лопалась, и бинт в одно мгновение пропитывался кровью. Обычные очищающие заклинания не справлялись в полной мере с пятнами, и Джинни с Кричером стали кипятить белье в одном из котлов. Из затеи сушить его палочкой тоже ничего не вышло. Ткань истончалась и рвалась, когда Драко в приступах боли начинал биться в постели, цепляясь за простыни и рвя их. Джинни облазила весь дом, срывая со всех кроватей постельное белье, перестирала его и вручила стопку Гарри, который отнес ее в комнату Драко. Кричер стоял возле котла, считая себе под нос каждое помешивание. По запаху и цвету Джинни определила что это обезболивающее зелье. Она наверное уже никогда не сможет забыть его вкус, ведь в первые дни она и сама пила его литрами. Физическая боль между ног была слабой, и Джинни вполне могла справиться с ней, но ее никак не покидала надежда, что оно поможет справиться с болью эмоциональной. Не помогло. В углу валялась новая гора пропитанного кровью белья, и Джинни, ощущая острую потребность расплакаться, опустилась на стул. – Снова? – только и спросила одними губами, но старый эльф к ее удивлению ее услышал. – Снова. Третий раз за день. Кричер считает это плохо, очень плохо. Столько крови терять опасно. – Почему он не просыпается? – она уже десятый раз задавала этот вопрос и знала на него ответ. –Он слишком слаб от кровотечения. Кричер делает все, что в его силах, и не понимает почему рана не затягивается. Никто этого не понимал. Даже Вальпурга Блек, прекрасно знакомая с черной магией. Том наложил что-то еще, помимо заклинания снятия кожи, что-то от чего новая кожа не росла, а вены лопались от малейшего напряжения. Кричер разлил готовое зелье по склянкам, и вновь поспешил в комнату Драко, которую в последнее время практически не покидал. Благо хозяин ему этого не запрещал. В одиночестве ей пришлось пробыть недолго. Раздались шаги, колыхнулась простынь, и Гарри сел напротив нее. Он был бледен и серьезен. Ей не хотелось сейчас вновь говорить о том, что они просто обязаны что-то предпринять, иначе так продолжаться нельзя, и Джинни поднялась за ноги, чтобы уйти. Но его следующие слова заставили её рухнуть на стул: – Ему нужен целитель, а не домовик и семикурсник, который ничего не понимает в медицине. Малфоя нужно доставить в Мунго. – Свобода ему тоже нужна. Он убил Невилла третьим Непростительным, забыл? Ты действительно думаешь, что в Азкабане ему будет лучше, чем здесь? – Уж лучше в Азкабане, чем в могиле. В любом случае, виновен он или нет, вылечить его обязаны, а дальше мы дадим показания, они покопаются у него в памяти, и поймут что он невиновен. – Гарри, к сожалению, авроры не главная наша беда. Если Тому удалось отыскать нас в дремучем лесу, то каковы шансы что он отыщет нас в больнице? Он почти месяц предоставлен сам себе, как думаешь, удалось ли ему найти парочку шпионов в Мунго? Гарри вдруг хлопнул ладонью себя по лбу. – Точно! Как же мне раньше не пришло в голову? Нам нужна подшивка газет за ноябрь. Если что-то случилось… странного, то в Пророке непременно это будет. Давно пора было узнать что творится за стенами этого дома. – Как ты планируешь раздобыть Пророк? Ты не можешь трангрессировать с этой палочкой, Мерлин, ты даже Люмос нормальный не можешь ею создать. Я вообще не умею трансгрессировать. Выходить на улицу тоже опасно. Эту тему они уже обсуждали и пришли к выводу, что хоть Том и не знает, где конкретно расположен Орден феникса, ему известны большинство домов, где они могли укрыться, а о доме Сириуса прекрасно была осведомлена его кузина. Том наверняка к каждому такому месту приставил своих церберов, ведь он ясно дал понять, что отпускать их в его намерения не входило. Мерлин, да даже выйти на крыльцо им было смерти подобно. Ну разве что не ей. На нее у Тома были другие планы. – Надо послать Кричера, – тоном, не допускающим возражений, сказал Гарри. – Это опасно! – Плевать. Сколько мы уже тут торчим? Две недели? Месяц? Год? Я больше так не могу. Нам пора действовать, и начать необходимо с того, что нужно узнать, что вообще творится в этом гребанном мире, от которого мы оказались отрезаны! – Гарри почти кричал, и она его понимала, но не могла допустить, чтобы эльф хоть на пару часов покинул этот дом. – А ты не подумал, что может случиться с Драко, за то время пока здесь не будет Кричера? – Тебе что станет легче, если он умрет на его руках, а не твоих? – вдруг рявкнул Гарри. Она отшатнулась от него, шокированная, испуганная, словно он ни за что ни про что ударил ее. С Гарри казалось слетели тормоза. Все напряжение и отчаяние, что были в нем, прорвались вспышкой гнева. – Пора и тебе позаботиться о нем. Я долго терпел, я молчал, я дал тебе достаточно времени, чтобы прийти в себя. Хватит избегать его, этим ты ничего не изменишь. Я знаю, что ты считаешь себя виноватой, даже я чувствую за собой вину, что не смог остановить Реддла. Но я был бессилен, и ты была бессильна, ты ничего не могла сделать, ничего! А если и могла, то уже поздно, уже ничего не исправишь. Так возьми себя в руки, и помоги ему сейчас! – А затем добавил уже тише: – Если вдруг... если вдруг случится страшное, ты никогда не сможешь простить себя! Я знаю, о чем говорю. Знание того, что ты сделала что-то неправильно, и из-за этого умер человек, сломает тебя. Невилл. Невилл. И та девушка-магла. Просто потому, что Джинни влюбилась неправильно. – Гарри, я уже сломана. – Ты еще не сломана, Джинни. Пока еще нет. – Гарри говорил жестокие вещи, но в его голосе не было жёсткости. Лишь болезненное понимание о тех вещах, что он говорил. У него тоже были свои мертвецы – родители, Седрик, Сириус. Лишь самую малость, косвенно повлияв на их смерти, он никогда не перестанет винить себя в этом. И вдруг Джинни поняла, что ему страшно. Раньше он показывал ей только непоколебимое желание продолжать борьбу, апатию, растерянность, пускай даже граничащую с отчаянием. Но сейчас он весь излучал собой страх в чистом виде. И боялся он отнюдь не Тома, не пожирателей, не авроров. Ей стало трудно дышать. – Чего ты ждешь? Что ему неожиданно станет лучше? Я говорил тебе, я предупреждал тебя, Джинни, что он совсем плох, но ты не желала ничего слышать, не желала сама пойти и посмотреть на него. Чего ты боишься? – Не знаю,– прошептала она. – Я не знаю, я просто не могу... я-я-я... я не могу видеть обвинение и ненависть в его глазах. – Ты этого не увидишь, он не открывал их уже черт знает сколько времени! И тут слезы, столь долго сдерживаемые, потекли по ее щекам, но она даже не подняла рук, чтобы утереть их. – Это все из-за меня! Это я виновата! Если бы он не взял меня за руку, если бы до этого я… если бы смогла не подпустить его к себе, этого бы не случилось. – Ты не можешь знать этого наверняка. Этому чертову психу не нужны были причины, он делал это не для того, чтобы наказать Малфоя. Ему это просто нравилось. Я видел его в тот момент, да и ты видела. Он просто упивался своей властью над нами. – Он должен был отпустить меня, он не должен был трогать меня при Томе и я... я не должна была позволять ему этого. Это моя вина, – словно не слыша его, продолжала бубнить Джинни. – Какая разница позволяла ты ему тогда держать себя за руку или нет. Он видел нас всех насквозь и видел как вы… – Гарри запнулся, покраснел, но продолжил, глядя ей в глаза: – как вы были близки. Ничего бы не изменилось, хоть ты и вовсе на него не смотрела бы. Я не понимаю тебя, не понимаю, чтобы там не наплел Том о том, что Малфой тебе не нравится и прочее, я же вижу что это не так. И если бы там наверху умирал человек, который пошел на такие мучения ради любви ко мне, я бы тут не сидел. Никакая сила на свете не могла бы оторвать меня от него. Нет, нет, нет! Умирал? Он действительно сказал умирал? Но не может же быть все так плохо. Они же смогли вырваться из Албании, прямо из-под носа Тома, когда казалось что выхода нет! И если Малфой умрет здесь, после всего этого, это будет убийственно не честно. Что же с ней будет после его смерти? Очередной мертвец на ее персональном кладбище. Вот только он знал на что шёл, он знал из-за чего, и к чему это приведет. Это не случайность, не злой рок, не судьба. Он не простая пешка в чужой игре. Он больше. И он не очередной. Он умер не из-за того, что и другие, не из-за того, что она полюбила Тома, а из-за того, что сам полюбил ее. Но это ошибка, он не может её любить, только не он. Том, должно быть, ошибся, и Гарри тоже должно быть ошибся. И он не умер, нет! Он не может умереть! «А собственно почему?» – предательски шепнул голосок в голове. «Он такой же смертный, как и все. И с каждым днем силы покидают его все больше. Это вполне вероятный исход». – Он не может умереть! – выкрикнула Джинни. Гарри прикусил губу и, избегая ее взгляда, промолвил: – Может. Все совсем плохо. Я думаю, ему осталось недолго. – Нет, – прошептала она. – Нет, нет, нет! – Джинни вскочила на ноги так резко, что опрокинула стул и бросилась вон, от удушья, от Гарри, от его слов. Голова была странно-пустой, ноги ватными, а губы едва слышно шептали: «Вдруг он умрет? Вдруг он действительно умрет?» «Ну и что? Ты пережила смерть Невилла, переживешь и его», – голос прозвучал таким реальным, словно кто-то стоял у нее за спиной. Она шарахнулась в сторону, оборачиваясь, едва не оступаясь на ступени, но на лестнице никого не было. «Если он умрет, так будет даже лучше. Ему не будет больно, Поттер не будет связан по рукам, а между нами больше никто не будет стоять». Обмирая от страха, цепляясь за перила, она прошептала: – Том? Ответом ей была тишина. Вот оно, безумие, подошло вплотную. Но сейчас нельзя было ему поддаваться, и уже через несколько секунд, не давая себе времени на раздумье, она толкнула дверь и влетела в спальню. И сразу же в нос бросился сладковатый запах. Она до хруста вцепилась в спинку стоящего перед ней кресла, едва не падая от нахлынувшего понимания, оказываясь погребенной под ним заживо. Запах, тошнотворно-приторный, проникал в ноздри, а затем и в голову, и она, раньше никогда не чувствовавшая ничего подобного, моментально поняла, чем пропахла эта комната. Смертью. Запах смерти пропитал здесь все, стены и ковер под ногами, кресло и кровать на которой лежал Драко. Ноги отказывали ей, паника душила, жадно хватая воздух, помогая себе руками, она обошла кресло и упала на колени перед ним. Она избегала Драко несколько недель, и вот пришла. Под самый конец. Его лицо осунулось, приобрело строгие черты, глаза ввалилась, губы растрескались. Рука лежала поверх одеяла, плотно обмотанная бинтами, а пальцы на ней как-то ссохлись, практически почернели. Ей хотелось припасть к его руке, коснуться ее губами, но она не осмелилась. Гарри был прав, вряд у него осталось больше нескольких дней. – Драко, – прошептала она. – Ты меня слышишь? Он был неподвижен, словно уже покоился в гробу, лишь слабо поднималась и опускалась грудная клетка. Его когда-то роскошные, белоснежные волосы, теперь выглядели как высохшая серая солома. Она вздохнула взахлеб и издала какой-то полувой-порык. Сердце разорвалось. А память вдруг проснулась, любезно подкидывая ей собственные слова, сказанные давным-давно, должно быть в другой жизни. «У меня одна мечта: чтоб ты сдох… чтоб ты сдох, Малфой… жаль, что ты не подавился и не сдох, Малфой». Сдох, сдохсдохсдох… Она так часто произносила эти слова, что кто-то наверху ее услышал. Не услышал, нет. «Когда-нибудь я убью тебя, хорек. Да я скорей убью тебя». И убила. Не её вина? Черта с два, Гарри, не её вина, её, ее! – Вставай, вставай, хватит спать, вставай же, – бормотала она как в горячке, и с каждым словом голос взлетал все выше и выше, – проснись, проснись, проснись! Вставай! Ну! – ослепленная слезами, совершенно потерявшая голову от горя, она впилась ногтями в его голую кожу и затрясла, рыдая: – Вставай, ты! Что-то схватило ее за волосы – она охнула от резкой боли, но не отступила, вскакивая на ноги и оставляя клок волос в руке Кричера. Он толкал и колотил ее, стараясь оторвать от Малфоя, что-то верещал – или это она верещала? Ничего не имело больше значения, все было бесполезно. Все преграды рухнули, она не чувствовала ничего кроме животного ужаса и оглушительной горечи: ни боли в ноге за которую ее укусил Кричер, ни собственную силу с которой вцепилась в Драко, раздирая его ногтями до крови. – Не смей бросать меня! Не смей! Не смей! – она,то скулила, то выла, тряся его. – Ну же ты, придурок! Проснись, проснись, проснись! Прошу тебя – вставай! Драко! Вставай! Джинни не слышала, как на шум прибежал Гарри, она поняла, что он тоже здесь, только когда сильные руки, так не похожие на тонкие плети эльфа, не оторвали ее от Драко и не потащили в сторону. – Отвали! Отпусти меня и отвали! – визжала она, вырываясь из его рук. Она зашарила по карманам в поисках палочки, готовая оглушить его, обездвижить, убрать его с дороги любой ценой, и одновременно пыталась затылком попасть Гарри в лицо. – Отдай мне его. – УСПОКОЙСЯ! – рявкнул Гарри ей прямо в ухо. – Ты же убьешь его! – Я УЖЕ убила его! – прорыдала она и вся обмякла. Смертельная усталость придавила ее, словно эта истерика лишила ее всех сил, она повисла в руках Гарри, во все глаза уставившись на взъерошенного, расцарапанного ею Драко. – Не уходи. Пожалуйста, не бросай меня. Останься, останься со мной. Драко шевельнулся, потом еще раз и распахнул глаза. На всех словно наложили цепенеющее заклинание. Кричер бросившийся было к Малфою с очередной бесполезной склянкой, замер в шаге от кровати. Гарри все еще продолжал прижимать ее к себе, едва не выворачивая ей локти, а сама она и не дышала вовсе. – Я хочу домой, Джинни, – удивительно четко, высоким голосом сказал Драко, смотря прямо на нее. – Мне надо домой. А затем его глаза померкли, закатились, и он перестал дышать.

***

Боль. Он ничего не чувствовал кроме боли, плотно облепившей его. Сковавшей, пронизывающей клинками, проникающими в каждый мускул. Он силился приоткрыть глаза, но не мог, боль ослепляла, его веки были приколочены другу к другу, его мышцы одеревенели. Его тело было облачено в саван. Он был в земле, был в воде, был в воздухе. Был везде и нигде. Был в небытие. Он летел, пока петля на шее не обрывала полет. Он шел ко дну, пока острога не пронзала живот. Лежал в земле, пока она не раздавливала его своей тяжестью. Он барахтался, опутанный веревками, змеями, красно-зелеными галстуками. Он силился вспомнить, кто сотворил с ним это. Силился вспомнить, кем он был, как его имя, где он. А еще он чувствовал угрозу. Что-то страшное должно было грянуть, и он должен был помешать этому. Но не понимал как, ведь он был даже не в состоянии совладать со своим телом. А есть у него тело? Человек ли он? Может быть, он был мертв и это – ад? Тогда почему еще болит? Где остальные? Он не знал о ком беспокоиться, но знал, что был не один, когда все произошло. Но что произошло? Когда он был убит? Стерт с лицо земли? Он пытался вспомнить, но терял нить, проваливаясь в темноту. А затем вновь и вновь выныривал из вод безызвестности, ничего не понимал, захлебывался, задыхался, горел. И снова уходил под воду, в пучину успокаивающей тишины. В следующий раз он смог выбраться из бушующего моря. Откуда здесь море? Он не знал, но чувствовал, что был далек от большой воды. Возможно, там было озеро или лужа. Где – там? Но моря не было. Лишь равнина у подножия сочных зеленых холмов, усеянная красными и желтыми головками тюльпанов. Он стоял совершенно один под кристально-чистым небом, в одних брюках. Где он? Что произошло? Он давно не видел столь открытого пространства. Там где он был – в сознании – были деревья, много-много деревьев. Лес. Он был в лесу когда-то, миллионы лет назад. Или не был? И он был не один. Или не был? Но где тогда остальные? Где рыжий мальчик, девчонка с копной каштановых волос? Где парень в очках? И где она? Где она?! Что-то заставило его обернуться. К нему скакал всадник на гнедом коне. Он подъехал ближе и он понял, что это девушка. Красивая девушка со струящимися волосами, горящими на темной материи. Она. Его вдруг охватила дрожь, словно бы он замерз. Но холодно не было, напротив, стояла удушающая жара. Девушка спрыгнула с лошади и скинула мантию, оставшись в коротком белоснежном платье. Он вдруг поймал себя на мысли, что уставился на ее острые коленки. – Кто ты? – Ты знаешь, кто я, – с улыбкой ответила она. Моя маленькая нищенка. Он знал, он действительно ее знал. Он знал ее привычки и ее движения, он знал ее вдоль и поперек, но это знание не делало ее ближе. Нельзя. Нельзя ей быть ближе. – Дай мне руку, Драко, – она протянула свою. Его имя – Драко Малфой, подумал он, а следом в голове вспыхнуло: «нельзя, нельзя ей давать руку». Он замер. – Дай мне руку, Драко, – повторила она. – Ты мне не доверяешь? И он не мог устоять, он никогда не мог. Он ее знал настолько, что и это причиняло ему боль. Она схватила его ладонь, улыбаясь, но печаль заволокла ее глаза. – Ты ведь знал, чем это все кончится. Тебе не нужно было меня трогать, ведь я – его. В голове что-то взорвалось, задергалось, он почти помнил эти слова наяву. Произнесенные не ее голосом, чужим, угрожающим. И он понял, почему узнал ее сразу как увидел, хотя даже не помнил своё собственное имя. Он помнил ее, потому что никогда не мог забыть. – Джинни… Он слабо улыбнулась: – Я всегда буду принадлежать ему, – и сжала его ладонь. Руку вдруг пронзила вспышка боли. Он пал на колени, с трудом фокусируя взгляд и видя как на мягкую траву, словно лепестки ромашки осыпаются полосы кожи. Боль была невыносимой, чудовищной. Он терял сознание, но тут же приходил в себя, она пронзала его даже в забытье, мучила его, терзала. Его выворачивало наизнанку и скручивало в узел. – Ты можешь прекратить это, – говорила она, безжалостно стоя над ним. – Не строй из себя мученика. Откажись от боли. Отказаться? Как? Она намертво въелась в него, была жгучей, до безумия, до смерти. – Иди домой. Он бы пошел, пополз бы домой, если бы это могло остановить ее, но он не мог даже встать, даже закрыть рот и прекратить орать, обдирая горло. – Иди домой. Иди домой. Он представил дом – и боль отступила. Он задохнулся от неожиданности. А потом она вновь предстала перед ним во всем своем великолепии, со своими длинными ногами и воланом мягких юбок. И боль напала вновь диким зверем, раздирая его в клочья. – Иди домой! Домой. В тишину и покой. На этот раз на ней была старая вытянутая футболки и хлопковые штаны, и Поттер прижимал ее спиной к своей груди. Он даже думать об этом не мог. И осознать не мог, что поменялось. Ему надо домой. Там хорошо и ничего не болит. – Я хочу домой, Джинни. Мне надо домой.

***

Оцепенение спало. Гарри отпустил ее. Кричер с каким-то утробным воем бросился к Малфою и всем весом навалился на его грудную клетку. Едва не теряя сознания от шока, Джинни бросилась к ним, извлекая на ходу палочку, но не представляя какое заклинание здесь может помочь. Гарри схватил со стола кучу колб с зельями и, не раздумывая, вылил их все без разбору в рот Драко. Но они не проходили в пищевод, медленно стекая по его мертвецки бледным щекам. Кричер помассировал ему горло, и то, что не успело вытечь, все-таки попало в желудок. – Энервейт! Энейрвей! Энервейт... – рыдала Джинни, накладывая заклинание. Она не знала, что именно сработало, но это подействовало. Драко жадно хлебнул воздух, и его лицо чуть порозовело: он задышал. Ее с головой накрыло успокоение, и тут же кольнул страх, пронзивший позвоночник: что если все скоро вновь повториться? Гарри упал в кресло, пузырьки посыпались из его рук. Он был бледен и его руки тряслись как у немощного старика. Их глаза встретились, и он шумно выдохнул, но все еще был напряжен и собран, ожидая последующего удара, воспринимая это не как победу, а как короткую передышку. Кричер слез с Драко и принялся деловито собирать разбросанные Гарри склянки. Джинни разбивала дрожь, голова кружилась, а тело покрылось испариной. Страх никуда не ушел, напротив он разросся до размеров этой комнаты, забился под кровать и шкафы, спрятался за столик, который кто-то из них снес в суматохе. А что если в следующий раз у них ничего не выйдет? Что если им больше не удастся вырвать его из лап смерти? Она не двинулась с места, потной ладонью продолжая сжимать палочку. «В следующий раз вам больше не повезет», – вдруг раздался в голове голос Тома. Она вздрогнула и затравленно огляделась по сторонам. Но ничего не изменилось: ни Гарри, ни Кричер ничего не слышали. «Он не жилец. Иди и смотри» В этот момент Драко затрясся, выгнулся дугой, его пятки застучали по кровати, и бинт до этого белоснежный обагрился кровью. С удивительной скоростью по простыне расцвел кровавый цветок. Драко обмяк, и без того бледные, едва заметные краски, схлынули с него, и голова начала закатываться набок. Гарри словно выплюнули с кресла. Он схватил с тумбочки бадьян и плеснул всю жидкость прямо поверх бинтов. Кричер в это время влил в Драко несколько пузырьков кровеостанавливающего. Они действовали быстро, слажено, и было понятно, что далеко не впервые. А она просто стояла и тупо смотрела на них. И вновь румянец вернулся к Драко: кровотечение остановилось. Это была самая длинная и жуткая ночь в ее жизни. Сменившаяся потом столько же пугающим, отчаянно бесконечным утром, а затем и днем. А когда вновь наступили сумерки, она уже чувствовала что и сама вот-вот умрет. Они потеряли счет кровотечениям, их было много, чуть ли не каждый час. Вены, которые под действием бадьяна едва успевали затягиваться, лопались, и кровь рекой разливалась на свежепоменянное белье. Перед каждым разом как это случалось, Джинни слышала: «Иди и смотри». После третьего раза руку больше не перевязывали – ткань замедляла действие бадьяна, и обезображенная рука Малфоя с черными вздутыми венами поверх блестящих мышц притягивала взгляд, словно мёртвое тело, отпихнутое в угол. После седьмого – Кричер притащил котел, а после, должно быть, сотого – Гарри принес второй, и они варили кровеостанавливающее прямо в комнате, обливаясь потом, пичкая его Малфоем уже просто как водой. Уже задребезжал рассвет второго дня, когда Джинни обтерев мокрого, хрипящего Малфоя, вышла из комнаты, впервые за это время осмеливаясь покинуть его. Она прошла в ванную, уже не замечая ни болезненного сердцебиения, ни дергающегося глаза, ни мелкой дрожи, едва передвигая ноги. В зеркале отразилась бледная тень с фиолетовыми синяками под глазами, с растрепанными волосами. – Что ты с ним сделал, Том? – спросила Джинни у собственного отражения. Она, должно быть, спятила, раз надеялась, что оно ей ответит. Но голос в ее голове не принадлежал ее разуму, это было что-то чужое, извне. Ее отражение не выглядело каким-то подозрительным, лишь бесконечно усталым, и оно вздрогнуло одновременно с ней, когда в черепной коробке прозвучало: «Наказал». – Он тебе ничего не сделал, наказывать нужно было меня. «Мне кажется это и твое наказание тоже. Разве не так? Ты выглядишь просто отвратительно, любовь моя» – Как ты это делаешь? – Мерлин, неужели это по-настоящему? Неужели он настолько проник в ее разум, что может общаться с ней на расстоянии? Или это все же галлюцинации? – Тебя здесь нет. – Ведь нет же, нет?! Странное ощущение что-то кто щекочет ее виски изнутри, поразило ее. Джинни не сразу поняла, что это смех. «Ты настольно напугана, настолько истощена, что проникнуть в твою голову не составило особого труда. Я тебе уже говорил, что мы связаны, Джинни, мы связаны намного больше, чем ты можешь себе представить». Нет! – Убирайся! – выкрикнула она, зажимая уши руками. – Пошел вон из моей головы! Убирайся! Проваливай! «Я люблю тебя, Джинни» – в голосе больше не было ничего напоминающее веселье. Схватившись за раковину, она запрокинула голову и расхохоталась совершенно как маньяк. И сразу же расплакалась. Никогда прежде она не была столь близка к безумию. Оно буквально выворачивало ей суставы. Нельзя ему поддаваться, нельзя, она должна быть с Драко. Она нужна ему. Но слишком поздно она задумалась об этом. Слишком поздно. Он вот-вот умрёт. Из-за Тома, из-за неё. Всхлипнув, она схватила оловянный кувшин на раковине и запустила им в зеркало, взорвавшимся осколками. – Не трогай его, возьми меня, забирай меня, вот она я. Я – твоя, только, пожалуйста, прошу тебя, не убивай его. Не трогай его. Пощади его. «Зачем?» Она настолько растерялась, что даже перестала рыдать. Как это зачем? Чтоб он жил, чтоб не умирал в муках, чтоб смог ещё раз пролететь на метле над Запретным лесом, увидеть закат над морем, чтоб встретил рождество, и пасху, и лето, чтоб совершил то, что ещё не успел совершить. Она не знала, что это могли быть за вещи, она совсем ничего о нем не знала, даже самые незначительные детали, такие как любимый цвет, любимое блюдо, любимое время года. А ведь это так важно. Для неё, но не для Тома. – Если он умрёт, я убью себя. Не хочу больше смертей, не хочу больше крови. Не хочу видеть и знать скольких людей ты погубишь, чтобы взобраться на свой долбанный престол. Делай что хочешь. У меня больше нет сил. «Имолорха». – Что это? «Контрзаклятие. Я настолько люблю тебя, что готов дать этому щенку, что ты пригрела, еще один шанс на жизнь. Воспользуйся этим и помни мою доброту». Ей казалось что она трангрессировала, как иначе объяснить то, что она только что находилась в ванной, а сейчас уже стоит возле кровати Драко с палочкой в руках. Заклинание уже было готово сорваться с ее губ, но она медлила. Что если это обман? Что если она сейчас собственноручно убьет его? Разве у нее были причины верить Тому? Разве у нее были причины верить сейчас собственному рассудку? Она опустилась на пол возле ног задремавшего в кресле Гарри, не решаясь применить неизвестное ей заклинание, черт знает откуда взявшееся у нее в голове. Она сидела так часы напролет, прислушиваясь к дыханию Малфоя, отвлекаясь только на то, чтобы влить в него очередную порцию кровеостанавливающего или залить руку бадьяном. Он дышал то хрипло и быстро, то его дыхание вовсе замирало и тогда сразу же замирало и ее, то она забывалась и не сразу ловила себя на том, что прислушивается к сопению Гарри. Вена снова лопнула, и как ни странно это уже не приводило ее в ужас, почти безразлично она взяла со стола зелье и залила его Драко в рот, хорошо, что он мучимый постоянной жаждой мог глотать, не приходя в сознания. Кикимер тем временем занимался его рукой. Когда они закончили, она легла рядом с Драко, подложив одну руку себе под голову, а другой легонько погладила его по плечу. – Не бросай меня, – едва слышно прошептала ему куда-то в щеку. Гарри проснулся и вышел, – она не двинулась с места. Гарри вернулся, – она не двинулась. Кричер спустился приготовить ужин, – она была все там же. В комнате постоянно кто-то выходил и приходил, передвигался с места на место, помешивал и разливал зелья по колбам, звал её, но она не реагировала. Весь её мир сосредоточился на этой кровати и мучительной мысли: рискнуть или нет. Когда Драко неожиданно открыл глаза, она вся внутренне подобралась, помня к чему это привело в последний раз. – Джинни, – с трудом разлепляя губы, прохрипел он. Краем глаза она видела, как метнулся к ним Кричер. – Я здесь, – отозвалась она. – Я устал, отпусти меня, – он говорил так тихо, что ей приходилось напрягать слух до боли. Она раньше никогда не предполагала, что это может быть больно. Что может быть больно дышать, лежать, ждать. – Нет, – не слово – всхлип. – Я… я не могу… мне больно, мне так больно. Она не могла ответить, горло перехватил спазм рыданий, и Джинни отчаянно замотала головой, приобняв его за плечи, прижимаясь так близко, насколько осмеливалась, опасаясь сделать ему еще больнее. – Не плачь. Отпусти меня. Мне надо домой. Она не понимала, бредит он или нет. Не понимала, бредит ли она. Она уже ничего не понимала. Ею завладело какое-то отупение, заторможенность. Казалось даже воздух в комнате загустел, а стрелки часов отмеряют секунды часами. – Ты не можешь мне помочь. Ты не виновата. Я бы ради тебя пережил это снова, – он говорил, не моргая, уставившись в потолок. Она вновь замотала головой, не в силах говорить: она того не стоила. Веки наливались свинцом, но она знала, что если сейчас уснет, то когда проснется, его уже не будет. Он уйдет… домой? Мерлин, о каком доме он постоянно толкует? О своем? Если так, то она его понимала. Она бы тоже сейчас ушла домой. Драко застонал, его лицо исказила гримаса боли, и она испугано подскочила, бросая взгляд на его руку. Но крови не было. Он всего лишь повернулся к ней, и она вновь опустилась на подушку. Их лица почти соприкасались. – Я не хочу. Умирать… Мне страшно. – Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Он едва заметно кивнул, и уголки его губ чуть приподнялись, но даже это стоило ему немалых усилий. – Похорони меня. Сама, – его голос звучал все слабее и слабее, все тише и тише, она почти что читала по его губам. – Ты не умрешь! – Умру… я чувствую… запах, – он закрыл глаза и больше не открывал их. Его сбивчивое дыхание касалось ее ресниц. Ей показалось, что он снова потерял сознание, когда он вдруг произнес: – Когда встр-встретишь Грейнд-жер, – он испустил долгий выдох. – Когда встретишь ее… попроси… воспоминания. От его тела исходил жар, как тогда в палатке, но тогда он не был таким… угрожающим. Тогда он не путал его создание, не выжигал из него жизнь. – Тише, побереги силы. – Я их берег… чтобы это сказать. Не забудь. Она тебе… покажет. – Хорошо, я попрошу, – ответила Джинни, стараясь его успокоить. Но ведь Гермиона действительно говорила об отданных ей Малфоем воспоминаниях. И там были воспоминания не только об Астрономической башне. Это было тысячу лет назад. Сколько она уже не выходит из этой комнаты? Сколько не спит? Периодически приходил Гарри и просил ее поесть, поспать, прогуляться, но она не поднималась с кровати. Мерлин, она так хочет спать, но нельзя, нельзя, нельзя. – Мама, – вдруг произнес Драко. – Мама, где моя парадная мантия? Надо купить еще пару коробок с лягушками. Мне нужна коллекция для Панси. Она как свинья, осточертела мне, дура. Гарри-чертов-Поттер. Мне нужна помощь. Сейчас я буду читать тебе стихи. Джинни прижалась к его пересохшим, потрескавшимся губам своими, прерывая этот бессвязный бред и прошептала: – Если он обманул меня, клянусь, я убью его за тебя. Палочка в ее руке была неподъемной как бревно: она с трудом смогла вытащить ее из-под подушки. – Возвращайся ко мне. Вернись. Имолорха! Умиротворение мягким коконом окутало ее, как мать укутывает своего младенца в теплое одеяло. Она прикрыла глаза и провалилась в глубокий как обморок сон, так и не убедившись в том, что заклинание не убило его.