Губами, пересохшими от жажды

Поужинав, Драко остался в столовой для того, чтоб поговорить с Маркусом, а Джинни была отправлена в комнату для гостей. Она едва поклевала со своей тарелки и отставила ее в сторону, вновь мрачно уставившись на Малфоя. Под ее взглядом у него кусок в горло не лез. – Манки, проводи… кхм… мисс Уизли в ее комнату на втором этаже, – обратился Флинт к эльфу, непроизвольно поморщившись. «Мисс Уизли» было произнесено так словно это какое-то гнусное оскорбление. Джинни поднялась из-за стола и сказала совершенно похоронным тоном: – Жаль, что ты не подавился, и не сдох, Малфой, – и вышла из столовой вслед за домовым эльфом. – Милая девочка, – протянул несколько обалдевший Флинт. – Да, этого у нее не отнять, – ответил Драко, все еще смотря в распахнутые двери – ей вслед. – Ты что с ней спишь? – спросил Маркус. Этот вопрос каменной глыбой рухнул на Малфоя, придавив его к земле. Дыхание перешибло, а ладони моментально взмокли. Как странно он реагирует, не должно быть так, не должно. Сердце билось где-то в горле, и странное чувство чего-то неуловимого, необходимого плескалось в нем, топя в своих щемяще-тревожных волнах. Если бы, едва не ответил Малфой, а затем мотнул головой и произнес вслух безразличным голосом: – Разумеется, нет. А что должен? – А почему бы и нет? – плотоядно усмехнулся Маркус. – Она красивая... – Даже не думай, – ледяным тоном оборвал его Драко. – Она… – «моя», едва не закончил он, и вдруг понял, как он жаждет, чтоб это оказалось правдой, чтобы она действительно была его. Он тряхнул головой пытаясь выбросить эти мысли из головы. – У Темного Лорда планы на нее, – вместо этого закончил он. – Как скажешь, как скажешь... Что тебя задержало? Я ждал тебя еще вчера. – Авроры. – Ясно. Тебя можно поздравить с выполнением задания? – Нет, это еще не все, – Драко двумя руки обхватил горячую кружку с кофе и притянул ее к себе, внимательно разглядывая кофейную гущу на стенках фаянса. Затем поднял усталый взгляд на него. – После того как я справлюсь, я получу метку. – Что-то в твоем голосе не слышно энтузиазма. Да и выглядишь ты отвратительно, Малфой. Когда ты последний раз спал? – Спасибо, ты умеешь поднять настроение. Нормально еще в школе, три дня назад, а после так, урывками, – едва Драко это произнес, как почувствовал, что глаза наливаются свинцом, и неумолимо клонит в сон. Но спать нельзя, нельзя, ему еще многое предстоит сделать. – Ей снятся кошмары. Я всю ночь просидел возле ее кровати... Ей кошмары снятся, – повторил с какой-то непонятой злостью в голосе. – Знаешь, Малфой, я думаю тебе все же необходимо выспаться. – Нет, – он так яростно тряхнул головой, что волосы взметнулись, и часть из них упала на глаза. – Мне нужно связаться с отцом. – Хорошо, но прежде чем ты это сделаешь, я хочу дать тебе кое-что прочитать. Флинт поднялся на ноги и подошел к буфету, на полке которого валялся сегодняшний «Пророк». Он протянул его Малфою, где прямо на первой полосе была изображена его фотография. Его и Уизлетты. Драко равнодушно пробежался глазами по строчкам и брезгливо поморщился. – Ничего другого я и не ожидал. Не показывай ей эту газету – она расстроится. – Вряд ли она может быть еще больше расстроенной, чем сейчас, – заметил Флинт с едва заметным смешком. – В общем, Летучий порох на каминной полке в гостиной – свяжись с отцом. И чувствуй себя, как дома. У меня матч сегодня, так что сразу предупреждаю – буду поздно. Если не утром, – Маркус поднялся со стула и вышел из столовой, однако голос Драко заставил его остановиться в дверях и обернуться к своему приятелю: – Могу я воспользоваться твоим баром? – Драко смотрел ему в глаза – не мигая и чуть вызывающе. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Малфой? – Естественно. У меня всегда все под контролем. – Тогда делай то, что считаешь нужным. До встречи, Драко. – Свидимся... Дверь за Маркусом захлопнулась, и Драко остался один. Он сидел на стуле, уставившись на колдографию Джинни в «Ежедневном пророке», где она, чуть склонив голову набок, выглядела сначала серьезно, а потом на ее губах медленно расцветала озорная улыбка. Когда она подмигнула ему, Драко вдруг задумался о том, что произойдет, если он не выполнит задание Темного Лорда? Что если он не приведет ее к нему? Что если он заберет ее с собой на край света, где нет никого и ничего, кроме старых потрепанных звезд на вылинявшем небосклоне? Пойдет ли она? Черт, детка, кажется, я схожу с ума... Как же он устал, как же ему хотелось спать, как же ему хотелось вдохнуть запах ее волос и прошептать в губы: «Эй, детка, на черта тебе Волдеморт, если у тебя есть я – великолепный и жутко сексуальный Драко Малфой, мечта всех учениц Хогвартса с первый по седьмой курс». Драко с силой стиснул руки, подавляя в себе огромное желание, подняться наверх к Джинни, костяшками пальцев гладить тонкую кожу у нее на животе, царапать ее плечи, кусать губы. Жаркими поцелуями слизывать капельки пота с ее шеи, тягуче-сладкими поцелуями глотать ее стоны, яростными поцелуями рвать в клочья ее желания и чувства. Но она его не хочет – она хочет Тома. Она хочет Тома. Она хочет Тома. Хочет Тома... Тома-Тома-Тома-не-его. Тома-черт-бы-побрал-этого-малолетнего-Темного-Лорда-Редлла. Тома – не его... Но какого дьявола он сам ее хочет!? Это все видимо Флинт с его дурацким, продирающим до костей, вопросом: спит ли он с ней. Малфой встал, сгреб газету, и вышел из комнаты, пройдя к камину, находившемуся в гостиной. Как и обещал Флинт, на каминной полке он заметил банку «Летучего пороха». Тяжело вздохнув, он швырнул «Пророк» в огонь, где пламя жадно сожрало его подношение, а после бросил щепотку пороха в камин. – Имение Малфоев. Кабинет Люциуса Малфоя. Минуты две он равнодушно и спокойно взирал на темно-зеленый дорогой ковер, покрывающий пол в кабинете отца, сидя перед каминной решеткой в доме Флинта. Он слышал, как весело трещат поленья, снедаемые язычками красно-оранжевого пламени, цвета ее волос; слышал, как колышутся тяжелые портьеры в Имении растревоженные колючим осенним ветром; слышал как прямо над ним, на втором этаже, беспокойно ходит Джинни. И вся его душа, вся его сущность стремились наверх, к ней... Да что же с ним происходит? – Драко, – губы Люциуса тронула едва заметная усмешка. – Здравствуй, отец, – кивнул Драко. – Рад тебя видеть, – он немного помолчал, словно ожидая какой-то ответной реплики от сына. Но тот не произнес ни слова, неподвижно замерев на месте, и не отрываясь, смотрел на черный шелковый галстук отца. – Мои поздравления, ты теперь знаменитость. Все только и делают, что говорят о тебе, да и о девчонке Уизли. Вы попали во все газеты и журналы магического мира. Вы популярны – вот только ваша популярность со знаком минус. – Я старался, отец, – монотонно пробормотал Драко, не смея поднять на него глаза. Если он это сделает, отец поймет, что он не справляется, не справляется со своим заданием. Что у него не хватает воли, и мужества… Что он не может – не хочет, не хочет, не хочет – отдавать Джинни этому ублюдку – Тому Реддлу. – С девочкой все в порядке? – поинтересовался Люциус. В его голосе Драко уловил тонкие осколки льда и подозрения. – С ней все хорошо, отец. – Смотри, не причиняй ей вред, она ж все-таки наша будущая Госпожа. И хотя он с самого начала это знал, знание не смогло удержать его оборвавшегося сердца. – Не причиню. И кнат цена была этим словам. Он уже причинил ей вред. Он убил ее друга на ее глазах, он заставил ее думать, что она причастна к этому, он собственноручно втянул ее во тьму. И он больше не мог сдерживать себя в ее присутствии. Раньше мог, но с каждой прожитой минутой, с каждым глубоким вдохом, ему становилось все труднее и труднее сдерживать себя. Это чувство – огромное, незнакомое, поглощающее – разрывало его на части, намертво въелось ему в кожу, в глаза, в волосы, оно бежало по венам вместе с кровью, поселяясь в его сердце, затопляя его собой. И он оказался не в состоянии бороться со своими ощущениями, желаниями, не мог избавиться от них, не мог контролировать себя. Больше не мог… – Молодец, – сухо похвалил его Люциус. – Оставайся пока у Флинта, он в курсе. А утром в пятницу отправляйся в старый дом Марволо Мракса. Надеюсь, ты помнишь кто это? – Люциус одарил сына таким взглядом, что если б ему – не дай Мерлин! – не было знакомо это имя, одним Круциусом здесь бы не обошлось. Драко медленно кивнул: еще бы ему не знать кто это. Предок – дедушка, если быть точнее - этого мерзкого слизня Реддла. Неожиданно Драко поймал себя на мысли, что уже почти не различает, когда он думает о Волдеморте, а когда о Томе. Да и есть ли разница? Ему хотелось, что б тот и другой наконец окончательно сдохли, ведь без них жизнь была бы гораздо проще. Без них бы он никогда бы не обратил внимания на Уизлетту, и сейчас бы не мучился, не томился, не сходил бы с ума. И не чувствовал бы ноющей боли в области солнечного сплетения. И продолжал бы свою обычную жизнь в Хогвартсе. – В доме ты найдешь портал, который доставит вас в замок. Раньше туда и не суйся. Портал приобретет силу только в конце месяца – ему необходимо активизироваться, обойти международные барьеры, вы же проникаете за границу нелегально, тем более вы в розыске, необходимо, чтобы вас никто не заметил, чтобы Портализиционные центры вас не уловили. Наши люди сейчас работают над этим. Ты все понял, Драко? – Понял, отец, – кивнул Драко. – Я верю в тебя. – Я тоже, - голова отца исчезла, и теперь вместо нее в камине плясал огонь, яркий и стремительный, он щипал глаза и обжигал лицо. – Я тоже верю… – он поднялся на ноги и, словно в бреду, с затуманенным взором, подошел к огромному бару. Бутылки: большие, маленькие, из темно-зеленого стекла, хрупко-прозрачные, вишневые, с узким горлышком, пузатые, с деревянными пробками – бросились в глаза. Вино, шампанское, коньяк, виски, портвейн, водка, эль – вперемешку, магловское и волшебное. Ему нужно было, просто необходимо было напиться, чтоб не чувствовать эту безысходность, это отчаяние серых безликих дней. Кое-как умудрившись засунуть в карман брюк бутылку красного вина, а в другой - огневиски, Драко еще захватил с собой пакет сока. И поднимаясь по лестнице второго этажа, ему хотелось пройти в комнату Джинни, сказать, что все хорошо. Что на самом деле, завтра будет. Лучше – не лучше? Но будет. Однозначно. Длинные тонкие руки тянулись к нему из стен, пытаясь утянуть его в его неосознанные желания, мечты и чувства, которых он сам не понимал, и не хотел понимать, не хотел даже ощущать их. Просто потому что они лишние, что у него и так много неприятностей – война с самим с собой не входила в его планы. Все не так – не так – не так – не так, как должно было быть. Руки хватали его за манжеты рукавов и за ворот рубашки, затягивая его в то место, куда так отчаянно рвалось сердце, в место которое разум тщательно избегал – в комнату Джинни. Он шарахался от невидимых рук. Еще несколько дней назад он был здравомыслящим слизеринцем, держащим свои чувства под контролем, а сейчас… Сумев побороть себя, Драко поднялся на крышу. Да, сегодня он выиграл, но что же будет дальше? Когда руки станут все настойчивее, а желание разрастется до размеров Манчестера, затмив собой все долги и весь этот несовершенный мир? Серое, тусклое небо тонким одеялом ложилось на помертвевшие листья, на бордюры улиц, на карнизы домов. Солнца не было – оно испугалось и скрылось. Накрапывал мелкий дождик, но был так мал и ничтожен, что поначалу Драко даже не заметил его, устало присев на пологий скат крыши, и свесив ноги таким образом, что они тонули, терялись в высоте двухэтажного дома. Если он упадет, то сломает себе шею, и его отстранят от этого задания, поручив его Нотту. Он будет целовать Джинни, засовывать руки ей под юбку, ловить с ее губ жаркое дыхание. Драко резко подался назад, пересев на более безопасное расстояние. Раздраженно мотнув головой, он достал вино и распечатал его, оставшись задумчиво смотреть на кроваво-красную жидкость. Стараясь не представлять себе, что это ее кровь, пролитая из выгрызенных вен. Но видение оказалось настойчивым и казалось таким реальным, что он буквально видел ее лежавшую на черных шелковых простынях и истекающую вишневой кровью. Она струилась по ее запястья, по шее, оголенной груди. И он слизывал, слизывал, слизывал капельки крови с ее побелевшей кожи. Она едва слышно стонала, ее пальцы путались у него в волосах, а губы шептали его имя, раскрываясь на первом слоге, и замирали на втором, вписанном в идеально ровный круг ее пересохших обветренных губ, дрожавших от холода и возбуждения. Дра-ко… Дра-ко… Д.р.а.к.о… – Не пара, – вновь начал Драко. Но на этот раз слова не произвели должного эффекта. Они просто соскользнули с губ и растворились в холодном ветре, промокнув под осенним дождем. Все. Бесполезно. Теперь уже бесполезно. Он болен. И причем уже давно. Еще с пятого курса, когда он из темноты школьной статуи наблюдал за тем, как руки этого мерзкого Майкла Корнера ложились ей на талию и притягивали ее к себе, как он целовал ее лицо, старясь отыскать губы, но ничего не видя перед собой, как она едва слышно что-то шептала, прижимаясь к нему, выгибаясь под его настойчивыми ладонями. А сам он стоял, молча и зло, наблюдая за ними, и сжимал кулаки, пытаясь взять себя в руки, стараясь не выскочить и не разбить губы Корнера, не оттащить его от Джинни, лишь для того, чтоб самому занять его место. Но на самом деле это все началось гораздо раньше – с их первой встречи в магазине «Флориш и Боббс». Тогда она в грязной лиловой мантии, с распушенными рыжими волосами и вымазанном в саже лице, в окружении Поттера, Грейнджер и своей семьи, была отмечена Тьмой – злосчастный дневник Реддла оказался у нее в котле с легкой руки его отца. Она пронесла на себе эту невидимую отметку сквозь года, и сегодня именно благодаря этому она была рядом с ним. Драко с мрачной решительностью отпил из бутылки, пытаясь вынырнуть из гущи воспоминаний. Вино обожгло горло, и глаза заслезились. Он не обратил на это ни малейшего внимания, жадно, словно путник в пустыне, присасываясь к горлышку бутылки, давясь, но упорно глотая красноватую жидкость. Вино двумя струйками обогнуло уголки его рта, сливаясь в одну, и потекло по подбородку, капая на промокшую белоснежную рубашку. Началось это давно, а продолжалось и по сей день. Его отчаяние, неясная нежность, беспричинная ярость, тлеющая ненависть – все это выражалось во взглядах украдкой в Большом зале, когда она смотрела на Поттера и смеялась над его шуточками; в невинных прикосновениях плеч, когда они сталкивались в школьных коридорах; в полумраках спален, когда он пьяный признавался Панси, что неравнодушен к Уизли, а она всего лишь смеялась и выливала на него огневиски; в ночном небе, когда сидел на подоконнике, задумчиво уставившись в окно; на туалетных стенах, где он маниакально выписывал ее имя, а потом тут же стирал его. Раньше он этого не помнил, а сейчас все мгновения прошлых лет пролились на него падающим дождем. Он всегда боялся – ее и этой странной, то вспыхивающей, то погасающей любви, зачастую доходящей до фанатизма. Он просил Миллисенту очистить ему память, потому что не хотел этого чувствовать, не хотел знать… Миллисента ругалась, называла его дураком, но потом шла ему на навстречу, говоря, что это ничего не изменит, и накладывала на него легкое Забвение. Она стала единственным человеком, кто знал, что он влюбился, влюбился в проклятую гриффиндорку, не обращающую на него никакого внимания. И он боролся, отчаянно боролся со своей чертовой любовью, вычеркивая ее из своей памяти. Но это не помогало. Проходило какое-то время и все начиналось сначала – взгляды, мимолетные прикосновения, исписанные ее именем пергаменты, стены в туалете, собственные ладони. Милли устало вздыхала, качала головой и убирала шрамы с ее именем с его кожи, а затем вновь по его просьбе стирала все воспоминания о его чувствах к Уизли. Но заклинания оказались непрочными. Их просто смыл дождь и алкоголь. И его многолетняя любовь обрушилась на него с яростью разъяренного гиппогрифа, терзая и изводя его, калеча и заставляя все вспомнить. Все заклинания Забвения слетели с него, оставив ясную и четкую память без всяких провалов. А раньше он мучился, словно забыл о чем-то по-настоящему важном. Он кусал губы и рассеяно слушал учителей на уроках, ловя на себе понимающий взгляд Милли, взволнованный – Панси и недоумевающий – Блейза. А затем влюблялся. В сотый раз. – Блядь, – прошептал Драко бутылке, в которой на донышке плескалось недопитое вино. – Проклятье. – Одним махом осушил оставшееся вино и вышвырнул бутылку на пустынную мостовую. Она разлетелась на мелкие кусочки, неразбитое горлышко жалобно звенело, покачиваясь на асфальте вместе с ветром. Ему хотелось прыгнуть вслед за ней и вонзить эти осколки в свои ладони. А потом пойти к Джинни, и гладить ее кожу, оставляя кровавые следы и длинные порезы. Он устал, он жутко устал – беспрекословно слушаться отца во всем подряд, выполнять мелкие дебильные поручения Лорда, и любить. Любить ее он тоже устал, любить – слепо, неистово, яростно, напополам с ненавистью и раздражением, не смея даже сказать ей о своей любви. Он не должен был влюбляться. Драко достал непочатую бутылку огневиски. Коротко усмехнувшись, одним ударом о железную перегородку крыши, отломил горлышко. – За тебя, Уизлетта. За тебя, моя маленькая нищенка, – и начал пить, высасывать, вливать в себя ядреное пойло. Неровные края стекла резали его губы, огненная жидкость разъедала внутренности, тошнота подступила к горлу, и он глотал ее вместе с огневиски. Перед глазами все поплыло. Мир завертелся огромным мутным пятном, в котором он еще мог различить высокие шпили башен, мощный крест ближайшей церквушки, корявые ветки, румяные яблоки, огромное уставшее небо. А затем он закрыл глаза и умер. Драко летел в какую-то промозглую пропасть, падал вниз – в Ад. И темная, страшная, злая сила вертела его в мерклом водоводе собственных мыслей, закрывала ему глаза шершавыми ледяными ладонями, била его о смыкающие стены пропасти и тянула вниз… Она была внутри него столько лет, столько лет. И от этого ему было не уйти, он не мог убежать от своей безысходности. Он не смог стереть свою любовь, не смог ее уничтожить, вырвать из себя, и теперь ему лишь оставалось упиваться ее стальными поцелуями, зная, что они душат и отрывают от него целые куски плоти, рвут на куски его гордость, самообладание, честь. Клеймо, шрам, ожог на сердце. Любить ее, любить… Не отпустить, не сломаться. Никогда… Он чуть приоткрыл глаза и увидел все тоже серое угрюмое небо, голыми руками хватаясь за это шаткое, призрачное «никогда». Оно крохотным тельцем поселилось в горле и быстро-быстро пульсировало, разрастаясь до размеров сердца – почти сливаясь с ним. Ему казалось, что Джинни сидит перед ним, и он говорит ей: «Я никогда не обижу тебя. Я никогда не посмеюсь над тобой. Я никогда тебя не предам. Я никогда не убегу от тебя. Я никогда не скажу тебе «прощай» Я никогда не отрекусь от тебя. Ты – самое дорогое, что у меня есть. Я никогда не умру. Никогда…». И сам понимал, что все это – ложь. Если все пойдет не так как задумано, она сгниет в Азкабане вместе с ним. Это ли любовь? Драко лежал на крыше и слушал размеренные удары своего сердца. Он был жив – не отравился этим поганым огневиски. Он с трудом поднялся на ноги, и нетвердой походкой поспешил вниз, оскальзываясь на мокрых камнях и чувствуя, как алкоголь разливается по телу, источая необходимое тепло. К черту все, к черту, он должен сделать то, что обязан был сделать уже давно. К черту отца, Реддла и Волдеморта в придачу. К черту собственную гордость. К черту весь этот убогий мир. Это его жизнь, только его и он вправе делать то, что хочет. К черту все сомнения, неуверенность и страх. Он пьян и всесилен.

***

Когда на темном небе взошла луна, и фонари неярким светом проникли в неосвещенную комнату, Рон забеспокоился. Прошло уже несколько часов с того момента, как ушла Гермиона, а ее все еще не было. Несколько бесконечных часов, проведенных в душной прокуренной комнате наедине с Забини, который, судя по всему, совсем съехал с катушек. Он бы лучше предпочел провести их в обществе гигантских пауков, чем вот так, неподвижно застыв на кровати, игнорируя странно притихшего Забини, который курил одну сигарету за другой. Наконец не выдержав тягостного свинцового молчания и дыма пеленой стоявшего в застывшем воздухе, Рон поднялся на ноги и распахнул окно. На улице по-прежнему шел дождь, косыми каплями намочив его рубашку, и в комнату ворвался упоительный запах свежести и мокрого асфальта. Постояв так немного, втягивая в себя прохладный воздух, он повернулся к Забини. Тот сидел на полу, облокотившись о кровать и уткнувшись лицом в колючий шерстяной плед. И шумно дышал. – Если из-за тебя с ней что-нибудь случится, я убью тебя голыми руками! Понял? – сказал Рон, чувствуя, как ему хочется дать Забини пинок под зад. Просто так, для профилактики. Слизеринец не ответил. – Ты меня вообще слышишь? – раздраженно осведомился Уизли. Когда Забини невнятно пробормотал что слышит, Рон испытал даже нечто вроде разочарования. Если он бы так и продолжал молчать, не отвечая на его вопросы, пинок вышел бы преотличным. А хотя, что ему мешает врезать ему просто так, причин на это у него достаточно, взять бы тот самый гребанный поцелуй. – Что ты уткнулся в этот плед? – Чтоб тебя не видеть, – едва слышно пробурчал Забини. – Что стыдно? – Заткнись. Просто помолчи немного. Дай мне подумать. – О чем ты думать-то собрался, кретин недоделанный? О том, какого черта ты это сделал? Я всегда подозревал, что ты сраный педик, уж слишком рожа у тебя слащавая. Но даже если это и так, меня в свои дела не втягивай. – Блядь, я думаю о том, что нам делать. Когда Рон спросил, его голос звучал без прежней неприязни: – Ты имеешь в виду, где нам искать Гермиону? Или Джинни с Малфоем? - Нет. – А о чем тогда? Как тебе смыть с себя позор? – О том, что мне делать с тобой… - Забини тихо вздохнул и поднял на Рона раскрасневшееся лицо, глядя на него каким-то странным мутным взглядом. Его глаза от тесного соприкосновения с колючей шерстью покраснели. Он, не вставая с места, потянулся к своей куртке, висевшей на спинке стула. Пошарившись в кармане, Блейз извлек оттуда помятую пачку сигарет и зажигалку. Немного нервно прикурил и вновь тяжело вздохнул. – Я устал. Я дьявольски устал… – От чего? – поморщился Рон, когда сигаретный дым коснулся его ноздрей, поражаясь какой же он все-таки придурок. – От тебя. От самого себя. От Грейнджер, наконец. Как бы я хотел, чтоб ее не существовало, – затянувшись, пробормотал Забини. – Эй, полегче на поворотах, – закипая, предупредил его Рон. – Она-то тебе, что плохого сделала? – Тем, что она с тобой… – Она не со мной. Но тебе-то какое дело до этого? Или ты… – постепенно на его лице промелькнуло озарение. Этот пидор, что втюрился в него?! Он вытаращил глаза и помотал головой. – Нет! – Я бы все отдал, чтобы быть с тобой … – подтвердил Забини его догадку, блаженно улыбаясь, и подполз к кровати, на которой сидел Рон, оказавшись возле его ног. – Ты ведь дашь мне шанс, верно? – Какой еще в жопу шанс? Я в эти игры не играю! – он брезгливо подтянул ноги наверх, чтоб еще чего доброго Забини в них не вцепился. – Ты понимаешь, что даешь мне надежду? – нахмурился Блейз. – А это нечестно по отношению ко мне… – Какую еще надежду? Ты что совсем спятил? Да не смотри на меня так! – Рон по-настоящему испугался и ощутил жесткую потребность выцарапать себе глаза, чтобы только не видеть щенячье-преданный и грустно-сникший взгляд слизеринца. – Как так? – Да ты сам знаешь! Забини, проваливай обратно в Хогвартс, ты меня пугаешь! – Я не хочу тебя пугать, – покачал он головой, аккуратно положив руки на кровать, и смотрел на него снизу вверх, широко распахнув глаза. Рон заметил, как они блестят, отражая в себе свет уличных фонарей. – Не вздумай разреветься, – предупредил он. Губ слизеринца коснулась легкая улыбка: – И не мечтай, Уизли. Это больше походило на привычного Забини, и Рон уж было подумал, что тот сейчас рассмеется и скажет, что он идиот раз поверил во весь этот бред. И когда Забини открыл рот, он ожидал от него именно эти слова, а не жалобное, молящее: – Поцелуй меня. Блейз медленно поднялся и ноги, и Рон так резко подался прочь от него, что ударился затылком о стену, не сводя с него перепуганного взгляда. Никогда прежде он не видел что Забини таким потерянным. Он был бледен, невесел и напуган даже больше самого Рона. Вся его гордость, напыщенность и самоуверенность куда-то бесследно исчезли, стерлись с этого красивого лица. Стерлись, и осталась лишь нетронутая ангельская невинность семнадцатилетнего мальчишки. Мальчишки впервые влюбленного и незнающего что делать со своей любовью. – Да пошел ты, – сдавленно просипел Рон, с силой отталкивая от себя Забини, и вот-вот готовый дать деру. – Почему нет? – Ты что придурок что ли? Разве неясно почему нет? Потому, что я не такой! Рон чувствовал как гнев, словно наэлектролизованный ток, пробегает по его нервам. Поднявшись с кровати, он прошел в другой конец комнаты, оставив Забини, сидящего на полу и с тоской смотрящего ему вслед. – Но ведь и я не такой! – заметил Блез. – Ты припадочный долбоеб! – Мерлина ради, заткнись. Я люблю тебя. Он не иначе как издевается! Рон сжал кулаки, кипя от негодования. – Ты сам слышишь, что ты несешь? – взревел он, вконец взбешенный его словами. – Кого ты любишь? Меня? Вали к своим педикам, и им еби мозг. И все остальное. А меня оставь в покое. Это тебе ясно? – Почему ты отвергаешь меня? Рон закатил глаза. – Потому что ты ебанутый! Ты парень, черт возьми, ты хоть сам хоть помнишь об этом? Что ты тут распустил нюни! Ааа… Кажется, я понял. Малфой был твоим любовником, и его внезапное исчезновение пошатнуло твои куриные мозги, да? Но Блейз услышал лишь одно слово. – Любовником? – у него аж перехватило дыхание. – Ты хочешь стать моим любовником? – НЕТ! – заорал Рон. – Я хочу убить тебя, чтоб ты, наконец, заткнулся, и перестал молоть чушь! Забини, ты же потом стыда не оберешься. Ты что пьян? – Не смотря на то, что он весь день провел с ними в этой комнате, и возможности напиться у него не было, Рон мог всего ожидать от этого слизеринца. Может он незаметно от них трансфигурировал свой чай в огневиски. – Нет. Я влюблен. – Я тоже, и что? Я же не веду себя, как распоследний долбоеб. – Ты тоже влюблен? В меня?! Руки так и чесались вырвать ему язык. Что он тут мелет? Если он пытается привести его в бешенство, то он своего добился. Рон еле сдерживал себя, чтобы не избить его до полусмерти. – Блядь, в Хагрида! Забини, пошел вон, убирайся из этой комнаты. У тебя навалом денег, сможешь оплатить себе отдельную. Почему ты раньше этого не сделал-то? – Я хотел быть с тобой. – Ну, а я с тобой нет! Ты меня бесишь, прошел прочь, пока я не прибил тебя! Блейз остался сидеть, где сидел. Рону не осталось другого выбора, как подойди к нему, и грубо подняв его, совершенно не сопротивляющегося, выставить его из комнаты. С грохотом захлопнув за ним дверь так, что посыпалась штукатурка, он подошел к открытому окну, и жадными глотками втянул в себя холодный, успокаивающий воздух. Щеки его пылали от бешенства, и он потер их руками, пытаясь собраться с мыслями.

***

Джинни чувствовала себя неловко и жутко неуютно в этом доме. Одно дело якшаться с Малфоем, которого она знала, чуть ли не с пеленок, и с которым ее теперь связывало преступление, и другое – находиться в обители Маркуса Флинта, Пожирателя смерти. В том, что он Пожиратель у нее сомнений не было – все слизеринцы одного поля ягодки, все в тени. Джинни горько хмыкнула: она не должна бояться – она, возродившая саму Тьму, она, возлюбившая само Зло. «…Русалочка наклонилась, поцеловала его в прекрасный лоб и посмотрела на небо: там разгоралась утренняя заря. Потом она взглянула на острый нож и опять устремила взор на принца, а тот в это время произнес во сне имя своей молодой жены: значит, она одна была у него в мыслях! И нож дрогнул в руках русалочки. Но промелькнуло еще мгновение, и она бросила нож в волны, которые покраснели, точно обагренные кровью в том месте, где он упал. Еще раз посмотрела она на принца полуугасшим взором, бросилась с корабля в море и почувствовала, как тело ее расплывается пеной…» Джинни оторвала взгляд от страниц старой книги и посмотрела на окно. Холодный дождь бросался на стекло, дробя по нему невидимыми кулачками, просясь внутрь, в тепло комнаты, где она сидела в кресле, завернувшись в теплый плед, и читала сказку. Совершенно не зная, чем себя занять, чтобы не сойти с ума, она случайно наткнулась в книжном шкафу на ветхий томик сказок Андерсена, удивившись про себя, как эта книга могла попасть в дом Пожирателя смерти. Внизу хлопнула входная дверь, должно быть Флинт куда-то ушел. Может быть, даже вместе с Малфоем. Джинни спустилась вниз, сама не понимая для чего. Ноги привели ее на кухню. В ее доме – кухня являлась самым уютным и шумным местом. На плите вечно что-то бурлило в кастрюльке, мама постоянно суетилась, стремясь накормить всех до отвала, папа сидел за столом, погрузившись в газету, на подоконнике мурлыкало радио, и слышались миролюбивые споры и хохот братьев. Здесь же царил идеальный порядок и тишина. Это заставило ее содрогнуться. – Мисс, чего-то желает? – писклявый голос домового ржавой пилой разрезал ей голову. – Да. Мне кружку горячего шоколада, если можно, – Джинни даже нашла в себе силы едва заметно улыбнуться. – Конечно, мисс, все что пожелаете. Она желала лишь вернуться в прошлое, где все было хорошо. – Ваш горячий шоколад сейчас будет сделан, – и эльф пропала из виду, оставив Джинни наедине со своими мыслями. Мама всегда говорила, что если в чем-то сомневаешься и не знаешь, как быть, выпей чашечку горячего шоколада и все прояснится. Мама… Сердце больно кольнуло: как она там? Волнуется ли? Страшно ли ей, так же, как страшно самой Джинни? А может она ее ненавидит, может, отказалась от нее, справедливо рассудив, что ей не нужна дочь – убийца. А может она сейчас горько плачет оттого, что вырастила таких детей: предателя – Перси, и убийцу – Джинни. «Она твоя мать, она тебя любит, – строго сказала себе Джинни, пытаясь взять себя в руки и совсем не расклеиться. – Она до сих пор верит и ждет Перси, когда вся семья отвернулась от него. Она поверит и тебе. И папа тоже. Ты – его единственная девочка…» А что по этому поводу думали братья? Верят ли в то, что она это сделала осознано? Верят ли ей? Джинни тяжело вздохнула, она не будет думать об этом сейчас, иначе сойдет с ума. Она с благодарностью приняла от эльфа кружку, вернувшись в свою комнату, села на кровати, пождав под себя ноги. «…Над морем поднялось солнце. Лучи его любовно согревали мертвенно-холодную морскую пену, и русалочка не чувствовала, что умирает…» Джинни оторвалась от книги: не самое подходящее чтиво на сегодняшний день, однако она совершенно не знала чем себя занять и, обогнув комнату невидящим взглядом, вновь вернулась к Русалочке. «… – Куда я иду? – спросила она, поднимаясь в воздух; и голос ее прозвучал так дивно и одухотворенно, что земная музыка не смогла бы передать этих звуков…» Действительно, куда? Ответ напрашивался сам собой – к Тому. Но вот разве нужно было ради него идти на такую жертву? По-прежнему ли он ей дорог? Неужели он настолько ей дорог? Она не знала, не знала ответ ни на один из этих вопросов, роем жужжавших в ее голове. Нужно было бежать. Но вот куда? Куда? – Куда я иду? – вслух повторила Джинни, однако ее голос не прозвучал дивно, и уж тем более одухотворенно. Наоборот, он дрожал и вот-вот грозил оборваться. «… – К дочерям воздуха!» – ответили в книге. «К смерти», – едва слышно прошелестел ветер за окном. Она вздрогнула и помотала головой. – Нет, – отрезала она. – Никакой смерти, ее и так уже было достаточно. «То ли еще будет» – засмеялся дождь. – «Это только начало. Твои руки будут по локоть в крови. И ты ничего не сможешь сделать. Потому что – война…». – Нет никакой войны, – жалостливо протянула она, потянувшись к кружке. Горячий шоколад привел в чувства и вывел из странного оцепенения, в котором она разговаривала с ветром и дождем. И они ей сообщили о том, что будет война. – С ума не сходи, прошу тебя… – едва слышно пробормотала она, утыкаясь в книгу. «…И русалочка протянула свои призрачные руки к солнцу, и впервые на глазах ее появились слезы…»* Несколько минут она тупо смотрела в книгу, видя только эту строчку, а потом не выдержала и расплакалась, словно маленькая девочка, поцарапавшая коленку. Да только вот на этот раз, царапина была намного глубже и больнее, она была внутри, на душе, она жгла, ныла и разрывала сердце. Слезы стремительно бежали из ее глаз, словно пытались быстрее вырваться наружу. Наверное, в ее глазах тоже было темно и страшно. Так страшно, что даже слезы не могли долго там находиться. Джинни судорожно размазывала их по щекам, едва слышно всхлипывая. – Не реви, глупая, да не реви… – говорила она книге, разглядывая небольшую картинку с русалочкой, сидящей и на камне и со слезами на глазах смотревшей вслед кораблю. – Не реви ты, и я не буду. Ну что ты, в самом деле… – Здравствуй, Джинни, – послышался за спиной полузнакомый голос из детства. Она подпрыгнула от неожиданности и захлопнула книгу. Русалочка больше не плакала. А вот она, наоборот, разревелась еще сильнее. Голос очаровывал, сводил с ума и заставлял плакать навзрыд. Она крепко зажмурилась и медленно повернулась. – Открой глаза, не бойся, – голос звучал где-то рядом, он был совсем близко, его дыхание щекотало ее мокрые ресницы. – Открой глаза. Открой. Джинни почувствовала, как он убрал книгу с ее колен, коснулся волос, невесомо поцеловал в лоб. И еще сильнее зажмурилась, из-под закрытых век брызнули слезы. И откуда их так много? – Открой глаза, ты же хорошая девочка. Открой… Ты разве не рада меня видеть? Я тебя еще не вижу, хотелось ответить ей. Глубоко вздохнув, она вытерла лицо руками и распахнула глаза, уставившись на него, не в силах оторваться от его глаз – двух котлов с кишащими на дне змеями, ядовитыми и страшно опасными. Она растворялась в его пристальном взгляде, тонула в его глазах, молясь о том, чтобы он не наступил на книжку, уроненную на пол. Сейчас она могла бы иметь вечность и смотреть на свою осуществившуюся мечту. Ее страх, ее отчаяние, ее надежда. – Том… – она приподнялась на коленях на кровати. Это действительно был он – настоящий, реальный, и тошнотворный ужас сковал ее. – О, нет… – всхлипнула она. Большие соленые слезы заполняли ее глаза и равномерно струились по щекам. Русалочка не умела плакать, и она плачет, плачет, плачет за них двоих. – Все хорошо, я рядом. Я снова с тобой, – он обнял ее, и Джинни успела удивиться какой он плотный и живой. Она, со сводящем с ума отчаянием, прижалась к нему всем телом, стараясь разрушить то временное пространство и все те иллюзии, что встали между ними. Томтомтомтомтомтомтомтом… Она так скучала. Скучала по его запаху – полевых цветов, соленого бриза, книжной пыли и чернил, скучала по его длинным черным ресницам, совсем белых у корней, скучала по буквам его имени, бесконечно повторяя его – выдыхая первые две, проглатывая последнюю. Томтомтомтомтомтомтомтом… – Я больше никогда не оставлю тебя. Ведь ты – моя… Том. Том. Том. Выдыхая и проглатывая. Том… – Выгляни в окно, – прошептал он ей на ухо, губами касаясь мочки. Сквозь запотевшее окно она видела, как на улице незаметно опустилась ночь, пеплом осев на домах и деревьях. – Смотри, вот она ночь. Она перед нами. Она у нас на ладони. Кажется, протяни руку – и можно прикоснуться к ней. Прикоснуться можно. Но вот потрогать, ощутить, попробовать – нет. Она неосязаема. Она больше, чем мы думаем. Она – вселенная. Она – все, что осталось у нас. Она – это мы. Именно поэтому ночь – мое любимое время суток… – Я люблю тебя… – Джинни вовсе не хотела этого говорить, но слова вырвались из нее прежде, чем она успела их осознать. Каждой частичкой тела она почувствовала, как он улыбнулся. Она подняла на него лицо. «Только не в губы, только не в губы», мелькнула пугающая мысль. Принц один раз поцеловал русалочку в губы, и этот поцелуй принес ей смерть. Она грезила принцем, и страдала точно так же, как Джинни. Том, продолжая улыбаться, заправил выбившуюся прядь волос за ее ухо и, наклонившись, поцеловал ее. В губы. Джинни судорожно всхлипнула, однако, ответив ему. Это был медленный, тягуче-сладкий и бесконечно нежный поцелуй. Колени превратились в желе, отказываясь держать ее и, чтобы не упасть с кровати, она порывисто вцепилась в его рубашку. Казалось, нежность была повсюду – в воздухе, в стенах, в кружке остывшего шоколада, в книжке, валяющейся на полу, в его ладонях, лежащих у нее на талии, в его ресницах щекотавших ее веки, в его губах накрывших ее губы. Нежность была в ней, она тугим комом билась возле сердца, поднимаясь к горлу… – Сколько пафоса, я умоляю, – насмешливо протянул голос, манерно растягивая слова. Совсем, как в одиннадцать лет. Джинни испуганно отстранилась от Тома, так резко и поспешно, словно ее застали за чем-то аморальным, и перевела затуманенный взор на Малфоя. Он стоял в дверном проеме и криво улыбался. Это первое что бросилось ей в глаза – его разбитая ядовитая улыбка, и уже после она заметила, что его подбородок и шея в пятнах спекшейся крови, что он вымок до нитки. И что он смотрел на них странным мутным взглядом, смотрел, но Джинни не была уверена в том, что он действительно видит их. Руки он держал за спиной. Она внезапно ощутила желание броситься к нему, и, хватая его за манжеты рубашки, шептать о том, что Том обязательно сделает ее морской пеной, а она не хочет умирать. – Малфой, – вместо этого протянула Джинни. Она выпуталась из объятий Тома, и встала рядом с ним, не сводя глаз с слизеринца. Он смотрел прямо на нее немигающим взглядом, а потом его голова как-то нервно дернулась. – А вот и наш ужасный и великий Том Реддл, заглянул так сказать на огонек. Не рановато ли? Лицо Тома перекосилось в презрительной улыбке, казалось, он вовсе и не заметил, что Джинни отстранилась от него. Все его внимание было приковано к Малфою. – Драко Малфой, если не ошибаюсь, – протянул он в задумчивости. – Он самый. И теперь коли мы закончили с церемониями, хочу сказать тебе: пошел нахер. Джинни нахмурилась: что это на него нашло? – Вот как? Кем это ты себя возомнил? – голос Тома звучал ровно и спокойно. – Тем, кем я в действительности являюсь. Твое время еще не пришло, так что убирайся отсюда. Предупреждаю, я не люблю повторяться. Тебя здесь быть не должно. Джинни совершенно перестала что-либо понимать. Зачем он его гонит, если он сам вернул его для нее? – Это уже я сам решу, где должен быть. – Решать ты можешь все что угодно, а я тебе говорю, как должно быть. Вали нахер! – чуть ли не по слогам произнес он. Джинни видела, как он едва сдержался, чтобы не проорать эти слова. – Ты нарываешься на очень большие неприятности, – ухмыльнулся Том. – Чудненько, – Малфой глупо захихикал. – Я, знаешь ли, обожаю очень большие неприятности. Надеюсь, хлыст и наручники входят в их число? Джинни во все глаза уставилась на него: – Что с тобой? – Заткнись! – рявкнул Драко и его налитые злобой глаза превратились в узкие щелки. Он вновь перевел взгляд на Тома и его лицо разгладилось. – А знаешь, Том, я передумал. Раз ты такая серьезная шишка, то для тебя я пожалуй сделаю исключение – я повторюсь: пошел вон, – и он послал Тому одну из своих очаровательно-презрительных улыбочек. – А что будет, если я не уйду? – усмешка скривила углы рта Тома. – Херово будет, – равнодушно пожал плечами слизеринец. – Особенно для вас с ней, – он поочередно ткнул пальцем сначала в Джинни, потом в Тома. Вторую руку он по-прежнему прятал за спиной. – Ты не сделаешь этого, – улыбка Тома стала еще шире. И если сама Джинни не понимала о чем речь, Малфой казался невероятно злым и раздосадованным, то Тома вся эта ситуация веселила. – Это почему же? – прищурился Малфой. – Ты знаешь, что это будет означать? – Знаю, – подтвердил Драко. – Но мне плевать. Ты мне не нравишься. И она тоже, – с нажимом произнес он и впился злым упрямым взглядом в Джинни. Она поежилась, а Том громко фыркнул. Этот смешок привел Малфоя в бешенство. Он дёрнулся было вперед, но затем словно бы передумал, и едва не упал, запутавшись в собственных ногах. Волосы упали ему на глаза, и когда он поднял их на нее и Тома, наблюдавшего за ним с брезгливой усмешкой, Джинни заметила, как краска схлынула его с лица и его затрясло: – Я убью ее, блядь. Клянусь бородой Мерлина, я убью ее, если ты сейчас же не уберёшься отсюда. Я знаю, что делать, и я это делаю. Так что будь добр, Реддл, убирайся. Джинни не вздрогнула, не испугалась, лишь продолжала, прищурившись, наблюдать за Малфоем. Она знала, что он не мог сделать ее морской пеной, и ей не было страшно. Только не он. «Живи и мучайся». Живи и мучайся, Джинни Уизли, живи и мучайся, долбанная сука, ибо ты пошла по головам за своей мечтой. Она буквально физически почувствовала, как Том рядом напрягся. – Это не сойдет тебе с рук, – и с этими словами он исчез так же неожиданно, как и появился. Джинни смотрела на то место, где он только что стоял, ничего не понимая, сердце гулко билось в ее груди. А потом перевела взгляд на Малфоя, который застыл в проходе, с отведенной за спину рукой. Он ощутимо расслабился и перевел взгляд на нее. – Что это было? – нахмурилась Джинни. – Шлюха, – выплюнул он. – Тупая, конченая шлюха. – Ну, если ты настаиваешь, то я могу назвать тебя и так, – протянула она. Он расхохотался и ее осенило: – Где ты успел нажраться? – Где успел, там больше нет, – огрызнулся Малфой. – Зачем ты выгнал его? Разве не для этого все это и затевалось? Ты хотел привести меня к нему, и вот он сам пришел ко мне. Для чего это представление? – не понимала она. – Я приведу, ты не переживай, – процедил он сквозь зубы. – Попозже. – Да что происходит? Он оставил этот вопрос без ответа, внезапно его всегда холодные глаза ожили, на щеках заиграл румянец, и он торжественно объявил: – Сейчас я буду читать тебе стихи. Джинни окатило раздражением: – Какие стихи? Зачем ты напился, Малфой, мало нам неприятностей? Что с твоими губами? Он как-то странно на нее покосился, а затем провел по губам подушечками пальцев, непроизвольно морщась от острой боли. Губа все еще кровоточила. – Порезался, – Малфой пожал плечами. – Слушай. Русский поэт. Стихотворение про тебя, моя ночная фея, – презрительно выплюнул он. – Тебе понравится. – Перестань, – поморщилась она, раздражаясь все больше и больше. Он замотал головой и продиктовал: – Сыпь, гармоника. Скука… Скука… Гармонист пальцы льет волной. Пей со мною, паршивая сука, Пей со мной. С этими словами он отвел руки от спины и швырнул в нее бутылку коньяка. Джинни едва успела отскочить, бутылка упала слева от нее на пол и разбиралась, песочно-золотистая жидкость разлилась по ковру. Она обернулась через плечо: палочка лежала на тумбочке, и до нее было не дотянуться. А делать резкие движения она побоялась – Малфой явно был не в себе. Он медленно наступал на нее с маниакально горящими глазами: – Излюбили тебя, измызгали – Невтерпеж. Что ж ты смотришь так синими брызгами? Иль в морду хошь? В огород бы тебя на чучело, Пугать ворон. До печенок меня замучила Со всех сторон. Сыпь, гармоника. Сыпь, моя частая. Пей, выдра, пей. Мне бы лучше вон ту, сисястую, - Она глупей. – Заткнись, Малфой, заткнись, заткнись, – словно заведенная твердила Джинни. Она попробовала было отступить от него, но наткнулась на кровать и с размаху села на нее, стараясь не сводить с него глаз. Если он достанет волшебную палочку, она должна оказаться быстрее. Но он не делал ни малейшей попытки извлечь палочку, он все продолжал читать свой стих, не замечая ничего вокруг, словно полоумный. – Я средь женщин тебя не первую… Немало вас. Но с такой вот, как ты, со стервою Лишь в первый раз. Если вначале он читал стих громко, с выражением, усмехаясь, то сейчас его голос едва слышно звенел. – Чем больнее, тем звонче, То здесь, то там. Я с собой не покончу, Иди к чертям. К вашей своре собачей… Он подошел к ней вплотную, коленки Джинни упирались в его голени. – Пора простыть. Дорогая, я плачу, Прости… Прости…** Малфой присел рядом с ней, и Джинни почувствовала, как его сотрясает дрожь. Он поднял на нее глаза, и она с ужасом увидела, как они блестят от непролитых пьяных слез. Это испугало ее в сотни раз больше, чем его неадекватное поведение. – Прости, – шепотом повторил Малфой куда-то ей в висок. Она не знала, что ответить на это. Она вообще не знала что делать. К ее нарастающему смятению, Малфой как-то жалко всхлипнул и уткнулся ей в ключицу. Одна его рука легла ей на плечо и поползла ниже по спине, с силой притягивая ее к себе. Джинни замерла, не обнимая его в ответ, но и не отталкивая, все мысли выпорхнули из ее вмиг опустевшей головы. Даже встреча с Томом и смерть Невилла отошли куда-то на задворки сознания, и она только и могла, что неподвижно сидеть. Малфой рыдал как испуганная первокурсница, ее рукав был насквозь мокрым от его слез. Он то притягивал ее еще ближе к себе, то отталкивал, он трясся, он вздрагивал, но не поднимал на нее лица. Его горе было столь заразительно, что Джинни чувствовала как оно проникает и в нее, смешиваясь с ее собственным горем, и несомненно этот груз поднял ее руки и сомкнул их вокруг его плеч. Малфой содрогнулся и поднял на нее мокрое лицо с изрезанными кроваво-алыми губами: – Ты помнишь, что должна мне? – Да, – выдохнула она едва слышно. Их лица почти что соприкасались. – Что ты хочешь? – Тебя…